Не Ханахаки

Всё не должно было сложиться таким образом. Этого не могло произойти. — К сожалению, ваш одноклассник, Мидория Изуку, как оказалось, тяжело болен. Его экстренно госпитализировали. Нет. Это же шутка, правда? Скажите, что это просто дерьмовый прикол! Кацуки впервые, кажется, чувствовал себя настолько… потерянно? Он ощущал себя обманутым. Это глубоко его оскорбляло; это царапало его изнутри, скребя прямо по рёбрам и оставляя после себя горечь и злобу. Это было как… Как стебли диких цветов, шипы которых ранят не твою плоть, а твою ментальную составляющую, вгрызаясь всё настырнее, больнее, до непрошеной рези в глазах отвратительнее. Подобного нельзя было вынести — не так просто. Это ошибка! Деку не мог так подло поступить с ним! Он не мог врать ему. Чертов лгун, пусть он сдохнет от своей чертовой болезни. Непростительно. Бакуго видел перед собой пошкрябанную поверхность школьной парты. Он знал, что всем остальным в классе было всё равно. Деку был одиночкой, он ни с кем не общался, ни с кем не дружил. Обособленный от мира и класса, маниакально привязанный к своим тетрадям и миру в голове, он отгородил от боли и эмпатии своё окружение. Всех здесь, в этом гребанном кабинете, включая и учителя с его напускным сочувствием по вежливому долгу. Всех, кроме Бакуго. Это было как минимум —  нечестно, как максимум — ранило слишком сильно. Кацуки не был болен ханахаки, — но глотку раздирали удушливые остроконечные лепестки. Он не мог подавить их, но они точно могли — не убить — просто сделать мертвецом в живом обличие. — Бакуго, постой! Это крик учителя. Кацуки подорвался с места и наскоро выбежал из кабинета, не видя ничего вокруг: только чёткий путь вперёд, из этого квадрата безразличных глаз, быстрее, быстрее отсюда! Кажется, ему говорили что-то наподобие: «С ним всё хорошо!» и «Мы придём всем классом проведать его позже!», но Бакуго не верил ни одному слову. Ничего больше хорошо не было. И никто к этому беспричудному, бесполезному и никчемному человеку не придет. Кроме него. Когда он выбежал из школы, навстречу свежему воздуху из душных коридоров здания, Кацуки не имел ни малейшего понятия, в какой именно больнице искать Изуку. Он подумал об этом слишком поздно; впрочем, ему бы всё равно не сказали. Но Бакуго всё ещё сохранил остатки здравого смысла и толику разумности: самым верным решением было нестись к дому семьи Мидория. Его мать точно знает. Бакуго был готов на всё, чтобы только выведать название больницы. Кацуки подошел к дому Изуку и Инко. Он помнил этот дом, эту дорогу… Кацуки поднялся на крыльцо. Давно здесь не ступало его ноги. Наверное, еще с тех времен, когда он и Деку были совсем маленькими детьми. Когда они вместе ходили в детский сад, вместе гуляли дни напролет, общались, дружили. Маленький Деку всегда восхищался Кацуки. Туманные воспоминания заставили губы Бакуго против его воли чуть приподняться в слабой улыбке, но он тут же помотал головой, отгоняя прочь непрошеные мысли. Не сейчас. Кацуки позвонил в дверь и нервно переступил с ноги на ногу: открывать ему не спешили. Прошло несколько долгих минут, в течение которых Бакуго чуть не подорвал своей причудой звонок. Очевидно, что Инко Мидории не было дома. Это провал. — Прости? — услышал Кацуки тихий женский голос за спиной и тотчас обернулся. Позади стояла низенькая, пухлая женщина в возрасте, держащая в руках пакеты. Вид у неё был очень уставший. Кацуки сразу узнал в ней мать Изуку: всё-таки, внешне они были довольно похожи. Она вопросительно смотрела на Бакуго, видимо, все ещё формулируя свой вопрос, но Кацуки поспешил сказать: — Вы же мать Де… Кхм, — Бакуго приостановился на пару секунд. — Изуку? Женщина медленно кивнула. — Да… — она прищурилась и охнула. — Ты же друг моего мальчика, верно? Кацуки, я помню тебя… Ты сильно подрос, ах… Бакуго чуть посерел. Деку не был его другом — только если в каком-то там прошлом, но сейчас лучше было притвориться, что так и есть. — Мы вместе учимся, — уклончиво выдавил Бакуго. — Тогда, — Инко приблизилась к нему. — Ты… М-м, знаешь, наверное… — её губы слегка задрожали; женщина находилась в довольно подвешенном состоянии, казалось, ещё немного — и она разрыдается. Кацуки подумал: поразительная схожесть с Деку. Сразу воскрешались в памяти его слёзы, когда Бакуго в очередной раз унижал Мидорию или зажимал где-то у стенки; последний запомнился ему ярче всего. С той… кровью. Бакуго скосил глаза вбок. — Да, — ответил он грубовато. — Где сейчас Деку? — Бакуго не мог терпеть более — он просто должен был поскорее узнать, куда положили этого задрота; такого невыносимого, когда он ошивался рядом — терпеть отсутствие которого оказалось еще более невыносимым. — Это… — протянула женщина удрученно и вздохнула, перекладывая пакеты в другую руку. — Изуку положили в больницу Ариакэ, милый… Ариакэ. Знакомое название. Известное. По всему Токио. Одна из передовых больниц, по совместительству научный центр исследований. И, слыша это название, на ум всегда приходило только одно слово. Онкология. Здесь проводили лечение онкологических заболеваний. Значит ли это… — Деку, блять, здоров! — разозлился Бакуго. В голове резко стало пусто, и всё сузилось, закрутилось только вокруг одной мысли: это неправда. Инко прижала свободную руку к груди и с горечью сузила глаза. — Н-нет, боюсь, я… — Я иду к нему! — заявил Кацуки и, беспардонно обходя Инко и слегка задевая ее плечом — чего он даже не заметил — быстрым шагом направился прочь от дома семьи Мидория. Прочь — в Ариакэ, в больницу. Кацуки не нужно было долго думать: он уже знал, зачем шел туда. Бакуго шел туда, чтобы заорать Деку прямо в лицо: не прикидывайся, не обманывай меня, идиот! Ведь Изуку не болен — этого просто не может быть. Все нагло врут. Учитель, Инко… Деку. Бакуго не терпит ложь. Да. Изуку уже сам запутался в своей грязной, дешевой, постановочной лжи — Бакуго погрязнул в правде и не мог с этим смириться. — Разве ты не должен быть в школе? — спросила тихо Инко, но Кацуки не собирался ей отвечать. Тогда женщина собралась с силами и выкрикнула: — Постой! Кацуки чуть замедлил шаг и обернулся. — Вот… Возьми, — Инко приблизилась к парню, бережно вкладывая в его руки один из своих пакетов. — Я купила это для моего Изуку по дороге обратно… Пожалуйста, передай ему, — попросила она. — Я буду очень тебе благодарна. Бакуго с секунду рассматривал аккуратный белый прямоугольный пакет, а затем нехотя согласился. Ему нетрудно — ну и пусть, дотащит до Мидории ещё и это. Кацуки резко развернулся и пошёл дальше, а Инко ещё долго смотрела ему вслед, утирая вновь выступившие слёзы. Она и поверить не могла такому чуду: у её мальчика есть такой хороший и заботливый друг… Пусть и немного грубоватый, зато — вон как несётся к её Изуку! Это должно было хоть немного поднять Инко настроение, но вместо этого женщина ещё больше раскисла и после этого вскоре удалилась в дом. Ей предстояло ещё много дел. Тем временем Кацуки, узнав точный адрес больницы Ариакэ и изучив маршрут — точнее, бегло пробежав по нему глазами, устремился прямо к пункту назначения. Сначала он ехал на метро, затем — на автобусе, и только после этого Бакуго оказался прямо у ступеней нужной больницы. Недолго думая, Кацуки рванулся внутрь и потребовал у администрации пустить его к Деку. — Вы можете назвать полное имя? — вежливо попросила его женщина. — Изуку Мидория, — еле выдавил из себя Кацуки, морщась, а женщина только подивилась такому казусу. — Минуту. Она стала рыться в документах, а Бакуго нервным взглядом окинул просторный первый этаж, нетерпеливо постукивая ногой по белому кафелю. Здесь было довольно просторно и вместе с этим — жутко. Эти чистые стены и запах медикаментов всегда отталкивали Бакуго. — Кем вы ему приходитесь? — Я его друг, — буркнул Бакуго. Женщина в недоумении посмотрела на него. — Простите, но вам к нему нельзя. — Это ещё с какого перепугу? — рассердился Бакуго, злобным взглядом сверля женщину. — Мы разрешаем пускать только родстве… — Мне плевать! — прервал её Кацуки, но поняв, что слишком погорячился, продолжил уже в менее агрессивном тоне: — Спросите у Деку, я уверен, что он меня впустит. На самом деле, Бакуго особо уверен не был. Впрочем, это же Деку! Как он только посмеет ему отказать в посещении? Да он только обрадуется его появлению! Наверное… Кацуки настороженно следил, как женщина куда-то отходит и совершает звонок по телефону. Сейчас в голову некстати лезли всякие воспоминания с Изуку: и ни одно из них, как назло, не было более или менее позитивным: таким, где по Изуку действительно было видно, что появлению Бакуго он однозначно рад. Если только вспомнить что-то из времён детского сада, но это было слишком давно, чтобы брать те моменты в счёт. Кацуки сам не знал, почему, но такие мысли его раздражали и удручали одновременно. — Да, хорошо, — недовольно отозвалась женщина, вернувшись к нему. — Я вас проведу. Кацуки вместе с ней направился к одной из палат, где и находился Изуку. Интересно, как он отреагирует на его появление? Бакуго видел бесчисленные-бесчисленные белые двери перед собой. Где-то в одной из них должен быть Деку. Спутница что-то говорила ему про то, что Мидории недавно делали химию, что он ослаб, что надо вести себя спокойно и тихо, и прочее, и прочее… Бакуго не вслушивался. Они остановились у двери одной из палат. Кацуки сжал пакет в свои руках. — Прошу. Женщина открыла дверь, впуская Кацуки внутрь. На больничной койке сидел худощавый паренёк — спиной к вошедшим, одна из которых сразу же поспешила скрыться. Кацуки постоял пару секунд, а затем прикрыл за собой дверь, и пациент, наконец, обернулся. Изуку вскочил, и вид его был крайне взволнован, но он тут же был вынужден сесть обратно: его тело слишком ослабло после процедур. — К-каччан! Кацуки поверхностно осмотрел его: Изуку был бледнее, чем обычно, казалось даже, что и его ярко-зелёные волосы потускнели, и веснушки чуть ли не слезли с лица. Вид у него был точно болезненный: даже мешки под глазами пролегли. Кацуки сделал пару шагов вперёд, ближе к койке, и остановился. Они никогда не здоровались. Только если Мидория — так, иногда, шёпотом. Думая, будто бы Кацуки его «доброе утро» не слышит — нет, отнюдь, он помнит, чёрт возьми, чуть ли не каждое его приветствие! Он к ним слишком привык. Но в палате повисло неловкое молчание. Вот и Деку перед ним, и Кацуки убедился, что тот болен: вот он увидел его вживую, вот Изуку даже что-то там пролепетал… А, собственно, ради чего он сюда припёрся-то? Бакуго чуть оскалился. Вот же он идиот. Ещё похлеще, чем Деку. Но у того хотя бы есть чёткие мотивы. — Я не ожидал, что ты придёшь… — растерянно протянул Мидория. «Я и сам от себя такого не ожидал», — думал Бакуго. — Каччан, разве ты не должен быть в школе? — Изуку вымученно улыбнулся, так и не дождавшись от Кацуки какой-либо реакции на его слова. А Бакуго просто стоял и просто смотрел на него; и под ребрами что-то вилось, стягивало при виде его усталого лица, и за сердцем колко стучало. — Да, — наконец, фыркнул Кацуки. — Плохо, если ты пропускаешь уроки, это может отразиться на твоей успеваемости… — он покачал головой. И снова Изуку за своё. Беспокоится о нём, в то время как это совсем не к месту и не по делу: лучше бы о своём состоянии волновался! Он не менялся. — Какая разница? — беспечно выдал Кацуки. — Ты… О себе лучше беспокойся, идиот. Изуку слегка смутился и отвел глаза. Кацуки не решался спросить: «Как ты?» Он не мог и всё. И ничем объяснить это не в силах: в глотке что-то царапает, и Бакуго только сглатывает в беспричинном волнении, которое ему, черт возьми, не свойственно даже — тем более не в присутствии Деку! — З-зачем ты пришёл? — тихо спросил Изуку. Голос его дрогнул. Бакуго мял упаковку пакета: вот до этого он ещё и пока сам не дошёл, а вразумительного ответа у него уж и подавно не было. Но руки его сами нащупали ответ: Кацуки вспомнил, что обещал передать пакет Деку Инко. — Тебе мать передала, — буркнул он, кинув пакет прямо на койку, и Мидория нерешительно потянулся к нему, раскрывая упаковку и лепеча благодарности. Изуку открыл пакет и с несколько секунд изучал содержимое. Тишина казалось невыносимой. Мидория слегка улыбнулся. — А, это вишня, — констатировал факт он, вытащив из упаковки одну светло-красную ягоду. — Неспелая. Жалко… Бакуго отметил про себя: значит, Деку любит вишню? Стоило запомнить. Мидория отложил упаковку и все ещё немного нервно поглядывал на Кацуки. — Каччан, если тебя правда тяготит моё общество, я не держу… — Нет, — железно ответил Кацуки. — В смысле, не тяготит… Чёрт, Деку, я… Он не договорил. В дверь высунулась голова медсестры, которая предупреждала Изуку, что сейчас его ждут какие-то процедуры, а потому посетителю нужно уйти. Бакуго спешно покинул палату, так и не закончив начатую фразу. Он хотел сказать… На самом деле — это неважно, что он конкретно хотел сказать — ведь было на самом деле столько вещей, которые он желал обсудить с Деку да хоть прямо сейчас, но, как назло, он не мог просто так говорить с ним. Между ними росли эти гребанные колючие заросли, которые возвёл Кацуки самолично, и Мидория только ранится о них, а Кацуки не может никак продраться. И остаётся им — только пытаться увидеть друг друга через просветы зеленых ветвей, ухватиться за руки, больно, сдирая кожу до крови. Бакуго очень сильно хочет вырвать эти заросли между ними. Он очень сильно желает вырвать их из своих лёгких, потому что они мешают ему дышать, и сердце заставляют биться слишком быстро, разгоняя кровь до краснеющих щёк и ушей. И эти дурацкие лепестки буквально заполнили его гортань: потому что в присутствии Мидории он не мог нормально говорить; и не болен был Кацуки ханахаки, но эта выдуманная фантомная болезнь убивала его изнутри. Убивала также, как и реальная болезнь Мидории Изуку. Кацуки теперь каждый день заявлялся к Изуку. Сначала он прикрывался разными обязательствами, потом — ему уже стало всё равно. Он просто приходил, потому что хотел — и молчаливо это признавал, отвечая на незаданный вопрос Изуку. А тот только и рад: ведь Мидорию действительно мало кто посещал. Это было Бакуго только на пользу: так он мог проводить с ним больше времени. Как-то Мидория сказал ему, что он болен лейкемией. Бакуго не был удивлен. Он вообще читал об этом в истории его болезни, только слово из уст Изуку почему-то ранило его. Наверное, просто, звучало как-то безжизненно. Словно бы Мидория потерял надежду… Нет. Кацуки точно знает Изуку: тот от своих принципов отступается. Изуку победит. Он вылечится — по-другому и быть не может. Постепенно их разговоры стали действительно разговорами, а не просто обрывками фраз, набором колкостей и извинений. Но с каждым разговором таким Бакуго лишь чувствовал, как эти самые лепестки только сильнее стягивают его горло. Легче не было — было только хуже, хуже, хуже… И Изуку с каждым днём был скорее похож на тень, чем на реального человека. Кацуки старался этого не замечать, перед каждым днём вырисовывая образ прежнего Мидории. Вот только тот Изуку был другим: потому что при нём был другой Кацуки. Всё просто. И до боли смешно. В один из последних дней Бакуго решился принести гостинец. Подарок. Он ещё ни разу не приносил ничего Мидории — только если от Инко, а самолично он ничего такого не готовил. Но сегодня, кажется, что-то переклинило в нём: наверное, когда в магазине он увидел вишню. «Изуку должно понравиться». Мидория не ожидал получить от Кацуки что-либо. Он уже не мог подняться и даже сесть: просто лежал на койке, устало хлопая глазами. Мидория открыл упаковку. Он легко улыбнулся. Он искренне улыбнулся. Он был рад Кацуки. Сердце снова забилось чаще… Руки теплели. — Она красная… Ярко-красная, Каччан. Вишня поспела. — Ну естественно, — фыркнул Бакуго и отвернулся, смутившись. — Стал бы я покупать тебе неспелую. Мидория хихикнул. — Да. Действительно… Мидория смотрел на Кацуки, и улыбка никак не могла сойти с его лица. Лепестки в его глотке исчезли. И он уверен: у Кацуки — тоже. Изуку погубило не ханахаки. Но оно погубило Кацуки. Спелая вишня всё-таки так похожа была на его глаза.