Пять...

Напомню, что эта глава — моя первая работа. На случай тапок…       Иван был добрым парнем и, сколько себя помнил, всегда кого-нибудь да жалел. Жалел родителей, которые сбежали из Югославии в спокойную Швейцарию, и вынуждены были, не покладая рук, работать, чтобы обустроиться на новом месте. Жалел своего брата Деяна, который был перспективным футболистом, но после травмы ноги вынужден был завязать с футболом. Даже жалел и оправдывал своих соседей-швейцарцев, которые обозлились на него после того, как надежда швейцарского футбола, юное дарование откликнулось на зов кумира детства Славена Билича и перешло в сборную Хорватии. Но если бы его спросили, кого он жалел больше всего, Иван, ни секунды не раздумывая, сказал бы, что Луку. Хотя, если честно, всего лишь на пальцах одной руки можно пересчитать моменты, когда Ивану Ракитичу было жалко Луку Модрича.

***

      Счастливое швейцарское детство Ивана не омрачали военные залпы. Поэтому Иван, имеющий о событиях в бывшей Югославии примерно такое же представление, какое имеет среднестатистический школьник о Первой мировой, прибавляет громкость телевизора, вещающего о войне за независимость в Хорватии. Все равно заняться вечером в расположении сборной нечем, а так хотя бы можно подтянуть знания по истории родины предков.       — Выключи, пожалуйста, выключи, — его новый товарищ по сборной, Лука Модрич, бледный, с остановившимся взглядом, смотрит на экран телевизора.       На лбу у него капли пота, он настолько явно испуган, что Иван немедленно переключает канал. Лука кратко и очень сухо благодарит Ивана. А ночью Иван слышит жуткий крик. Это во сне кричит Лука, сидя на кровати с крепко зажмуренными глазами. Иван буквально вылетает из-под одеяла, трясет Луку, пытаясь разбудить. Наконец Лука открывает глаза, в них снова плещется ужас, Иван прижимает к себе худую спину Луки, настолько худую, что можно пересчитать все позвонки. Гладит по мокрым от пота волосам, прикасается губами к виску, где стучит, бьётся тонкая венка.       Лука не любит рассказывать о своём детстве. Слишком много места в нем занимает война. Но почему-то Ивану хочется про это рассказать, и Лука шепотом, запинаясь, говорит как одним декабрьским утром дед ушел на поляну пасти скот, к обеду не вернулся, как его искали всей семьёй, нашли под вечер в холодной крови, как семья в страхе убегала из дома в неизвестность. Иван чертыхается, мысленно отвешивая себе подзатыльник. Потом Лука засыпает. А Иван долго еще смотрит в темноту, ему до боли в сердце жалко Луку.

***

      Время идёт. Иван находит кучу точек соприкосновения с Лукой. Они приятели, все в сборной знают, что они на сборах живут в комнате вместе. Они перезваниваются, когда нет игр сборной. Иван настолько привыкает к этой дружбе, что не замечает странных взглядов Луки. Не замечает до сентября 2009 года. В сентябре Хорватия играет с Белоруссией в Загребе. Матч практически проходной, предыдущую игру хорваты выигрывают. И когда Иван в этой игре забивает гол, кажется, что особо-то радоваться нечему, исход и этой встречи понятен. Но на него несётся Лука с совершенно безумным видом, валит Ивана с ног, вжимает в землю. Иван вдруг с ужасом понимает, что от поцелуя Луки куда-то в ключицу, у Ивана встаёт на Луку. А по покрасневшим от внезапного румянца щекам Луки, Иван ещё с большим ужасом понимает, что и Лука это чувствует. Что делать, Иван не знает.       Игра заканчивается. Иван последним бредёт в раздевалку, боясь встретиться с Модричем даже взглядом. За ужином Луки нет. Иван рад этому, впрочем, кусок все равно не лезет в горло. Иван совершенно серьезно обдумывает, какой диван в холле гостиницы будет сегодня его кроватью, надо только быстро заскочить в номер за подушкой. Вдруг повезет, и там тоже Луки не будет. Надежды не оправдываются. Лука чем-то гремит в душе. Иван не успевает сбежать. Дверь ванной распахивается. Лука стоит в двери, обернутый лишь в полотенце. С волос по лицу и груди текут струйки воды. Иван замирает. Лука поворачивается к нему спиной, выключая в ванной свет. Спина у Луки худая, такая худая, что хочется перецеловать все позвонки. Иван, наверное, не дышит, закрывая глаза, ноги становятся ватными. Сил на то, чтобы сбежать, почему-то нет.       — Я подготовился… я всё купил… всё, что надо купил, — запинаясь, шепчет Лука. От этого сбивчивого шёпота у Ивана сносит крышу. И он обречённо понимает, что пропал, погиб, и не сможет никуда уйти. Лука притягивает Ивана к себе и целует, страстно, напористо, тянет его на кровать.       — Какого хрена, какого хрена я делаю. Так нельзя, — стыд, жгучий, парализующий руки и ноги Ивана, постепенно тает от горячих поцелуев Луки, от его прикосновений Ивана простреливает словно электрическим током.       Дурея от собственной наглости, Иван скользит руками по бедрам и замирает ближе к паху, судорожно облизывает губы и сглатывает накопившуюся слюну, ловит губами головку. Горячее тело под ним, такое хрупкое на вид, на самом деле довольно тяжёлое. Тазовые косточки выпирают, кожа кажется прозрачной, тело Луки вызывает у Ивана непонятный приступ нежности. Его поцелуи становятся нежными, невесомыми, как будто он боится травмировать Луку. Он прекрасно знает, что Лука сделан из прочного материала. Но ничего не может с собой поделать. В кровати фарфоровая кукла, с которой нужно обращаться нежно, нежно, еще нежнее. Лука не стонет, лишь вдохи и выдохи, и дыхание, с хрипом выходящее из легких. Иван знает теорию, конечно же, он смотрел порно, он примерно знает, что надо делать, явное отсутствие опыта старается компенсировать уверенностью. Проводит руками по ногам, слегка сжимает яички и облизывает указательный палец. Лука напрягается, но вида старается не подавать. Иван слышит лишь хриплое дыхание, чувствует под ладонями, как дрожит Лука.       — Только, пожалуйста, осторожнее, ты у меня первый, — шепчет он. — И единственный, единственный, единственный.       Слово это бьётся в голове, словно бабочка, рвется наружу. И Лука выдыхает его. Иван сцеловывает это слово с губ Луки.  — Единственный, единственный, — слово это, словно бабочка, теперь стучит в голове Ивана.       Иван пальцем проникает внутрь. Лука стискивает зубы, и протягивает презерватив и смазку, достав их откуда-то из-под матраса. Головка нежно гладит вход в его тело, растягивает колечко ануса, и, наконец, задевает простату. Стон блаженства срывается с губ Ивана. От жара и тесноты тела, что вбирает его в себя, голова Ивана идет кругом. Лука дышит так быстро, так сладко стонет, что Иван хочет двигаться быстрее.       — Ты у меня первый, — это останавливает.        Поэтому движения медленные, тягучие. Лука выгибается, оставляет полосы от ногтей на пояснице Ивана, не выдерживает и сам толкается, насаживается на него все глубже, подрагивающий член уже требует разрядки. Иван обхватывает член Луки ладонью. Чтобы кончить, Луке требуется чуть больше минуты. Он ахает, выгибается всем телом, кончает в кулак Ивана, мелко дрожа, особенно сильно сжимая Ивана в себе, пропуская чуть глубже. Иван словно падает, исчезает на секунду, растворяясь в ощущениях, глухо застонав, сам кончает в трепещущее нутро. Откидывается на подушки, тяжело дыша, как после самой тяжелой тренировки. Утром Луке больно ходить, сидеть и даже лежать. Иван гладит волосы того, которого до этой ночи всегда называл другом, целует его в висок и очень сильно жалеет Луку.

***

      На очередных сборах сборной в марте 2010 года футболисты поздравляют Ивана с неумолимо надвигающимся днем рождения, дарят подарки. Ночью Лука отдается Ивану как в последний раз. И Иван с нежностью думает, что это, пожалуй, самый лучший подарок за последнее время. Потом они долго, молча, лежат в постели, обнявшись. Лука цепляется за руку Ивана, как будто боится потерять того в темноте. За окном шумит мелкий дождь, стучит в окно ветер. В телефоне тихо играет Placebo:

Carve your name into my arm. Instead of stressed, I lie here charmed. Cause there's nothing else to do, Every me and every you Выгравируй своё имя на моей руке. Вместо того, чтобы расстраиваться, я лежу очарованный. Но больше ничего и не остаётся. Только я и ты.

      И вдруг почему-то Ивана охватывает озноб. Лука встает к окну.  — Я женюсь, — не оборачиваясь, говорит он.       Голос Луки совсем неживой:       — Она ждёт ребенка. Свадьба в мае. Тебя я не позову, потому что не смогу этого выдержать.       И Иван внезапно осознает, что больше никогда не сможет отмечать дни рождения, потому что всегда будет помнить темную комнату, хриплый голос Луки и его худую спину, такую худую, что хочется то ли пересчитать на ней позвонки, то ли поцеловать, то ли, как сегодня, чем-то ее перешибить. Собственно, это уж не такая и внезапная новость для Ивана, хотя сейчас в темноте номера она бьет обухом по голове, пока Модрич остаётся стоять и смотреть на ночной Брюссель.       В июне принципиально непьющий Иван идёт в местный бар, заказывает бутылку виски, салютует стаканом газете, в которой на развороте сообщается о прибавлении в счастливом семействе Модричей: «Ваня Боснич родила Луке Модричу сына Ивано». Ивану хочется бить и ломать, крушить всё вокруг, посылать всех к чертям, а еще почему-то хочется поменять свое имя, и начать новое существование. Но, кажется, газета врёт про счастливого отца. На фото у Луки совершенно невесёлые глаза. Ивану становится жалко Луку.

***

      В следующий раз они встречаются уже осенью 2010 года. Лука несколько раз за полгода пытался позвонить Ивану, но тот сначала скидывал звонки. А потом просто выбросил симку. И только теперь Иван находит в себе силы поздравить новоиспеченного отца с рождением наследника. Но на что у него точно нет сил, так это на то, чтобы остаться в одном номере с Лукой. И он просит Манджукича о гостеприимстве. Марио хмыкает, трёт себе лоб, долго думает, но, встретив грозный взгляд Модрича, отказывает Ивану.        А ночью в постели Иван понимает, что женитьба Луки ничего не изменила в их отношениях. Руки Луки скользят под футболку, губы изучают тело. Иван сдается под их натиском. Нелегко сопротивляться, когда всё тело, как при ломке, просит новой дозы. Лука знает, что виноват, и Иван чувствует, как сильно он сожалеет об этом. Потом они говорят всю ночь до рассвета. Кто они друг другу? Они друзья, братья, любовники? Как понять, кем является для тебя человек, лежащий рядом с тобой? Вопросы без ответа. Да и ответы, скорее всего, не нужны. Мир восстановлен. Телефонные номера восстановлены. И они быстро привыкают вновь звонить друг другу раз в месяц, и обмениваться новостями.       Но вот уже несколько месяцев Иван молчит.       — Ун кафэ э ун фанта наранья, пер фавор! — эта сцена повторяется уже несколько месяцев в одном из баров Севильи.        Иван произносит эту фразу каждый день как заклинание. Он влюблен в темноволосую официантку Ракель.       Своему брату Деяну он говорит:       — Я собираюсь играть за «Севилью» и жениться на этой женщине.        Лука узнает о переходе в «Севилью» из газет, списывает молчание Ивана на необходимость адаптации в Испании. И поэтому не решается взять телефон и позвонить сам. Молчание растет, ширится. Но в один прекрасный солнечный день телефон оживает голосом Ивана. Лука хватает трубку, как спасательный круг. И теплое чувство прокатывает по спине. А потом вдруг внезапно солнце прячется, холод и темнота заползают в комнату и в душу Луки.       — Я влюбился, и она, наконец, ответила согласием. Лука, ты слышишь, она сказала ДА!        Лука совершенно не желает знать, кто она. Ему холодно, ему плохо. Но он делает над собой чудовищное, нечеловеческое усилие, заставляя себя выслушивать и задавать вежливые вопросы.        В голове его застревает мысль:       — Ну что же, один-один!        А Иван вдруг понимает, что голос Луки еле шелестит в трубке телефона. И осознает, что это не та новость, которую надо бы сообщать Луке. Если было бы можно, Иван отмотал бы время назад. Ему очень жалко Луку.

***

       15 июля 2018 года. В Москве холодно, совершенно несчастный Модрич стоит под проливным дождем с кубком лучшему футболисту ЧМ. По его лицу стекают капли дождя, кажется, что это стекают его слезы. Хотя Иван совершенно уверен, что слез нет. Он видит в глазах Луки, что тот всё бы отдал, чтобы переиграть матч и стоять сейчас с другим кубком. Ивану Ракитичу очень жалко Луку Модрича.       Иван прижимается к худой спине Луки, согревая его своим телом, и выдыхает в мокрые волосы:       — Единственный, единственный!