Тощая сучка

Все начинается с: — Донхек-а. Стилист-нуна держит в руках пиджак, подходит к Донхеку и протягивает, чтобы тот взял. — Примерь-ка этот. Донхек хмурится. — Почему? На остальных мемберах короткие рукавчики, да и длина шорт разнится не в его пользу. Лето в самом разгаре, носить пиджак просто нелепо. Стилист-нуна бегло окидывает взглядом с головы до пят. Она улыбается, игриво приближается, тыкая в Донхека. — В последнее время ты наел себе щечки и не только. Говоря это, она легонько щипает за талию. Ее улыбка сугубо доброжелательная. — Пиджак идеально это скроет. Прикусывая губу, Донхек бормочет 'окей' и принимает от нее пиджак. Он старается не принимать сказанные слова близко к сердцу, но волей-неволей поглядывает на других мальчиков, что одеты в майки и футболки, едва ли длинные шорты. Он застенчиво осматривает себя, свои бедра, детскую припухлость в районе талии. Он никогда не думает о себе в этом ключе — подросток со здоровым аппетитом и изнурительными занятиями по танцам, еще танцам, и в особенности танцам. Еда не является проблемой — он упражняется более чем достаточно. И все же он не кожа да кости, как некоторые другие мальчики, он не как Джисон или Ренджун. И не такой крепкотелый, как Джено — Донхек мягче. И он впервые это замечает. Он закутывается в пиджак плотнее. — Что на тебе, Хек? Он слышит это, когда рука — худенькая, тоненькая рука — повисает на его плече. Поворачивая голову, встречается с Марком глазами. — Я немного озяб. Когда Донхек говорит, брови Марка в неверии вскидываются вверх. — Да здесь же невыносимое пекло. Донхек лишь смеется и утыкается лбом в Маркову щеку — тот отшатывается — а затем строит недовольную гримасу. — Я чувствителен к холоду. У Марка на лице выражение нечитаемое. Они оба понимают, что отговорка Донхека — дерьмо. На улице изнуряюще душно — ни один человек в здравом уме не станет носить пиджак. На одно мучительное, напряженное мгновение Донхек боится, что Марк начнет насмехаться и допытываться до его невинной лжи. Марк вместо этого закатывает глаза и смеется. — Как скажешь, Хек. Он говорит это и убирает руки с Донхековых плеч, уходит к Джемину, который, немного поодаль, подшучивает над Ченле и Джисоном. Пальцы Донхека сжимаются на слишком длинных рукавах пиджака и он скрещивает руки. И тогда Джено зовет его, спрашивая, как тебе моя новая прическа, и Донхек отвечает довольно мило, но ты этого не слышал, и потом они смеются, и Донхек забывает, о чем переживал минутой раннее. Он вспоминает об этом спустя множество трудных дней, дней, в которых Донхеку все сложнее и сложнее любить себя.

~

Лето приходит, лето уходит, и Донхек благодарен передышке, что приносит осень. Никаких больше шорт, чтобы носить, никаких больше глупых гольфов или от которых обильно потеешь пиджаков, предназначенных, чтобы спрятать, прикрыть его. И все же, Донхеку становится куда более некомфортно в своем теле, пусть сейчас и оголяется меньшая его часть. За обедом Юта шутливо говорит. — Жиром обрастешь же, Джехен, поэтому, так уж и быть, я съем твою порцию. Джехен смеется, посылая Юту на три буквы, а Донхек тихонько откладывает в сторону палочки. И ловит от Марка озадаченный взгляд. — Ты наелся? По голосу, которым Донхеку задают вопрос, слышно, что Марк сомневается в этом. Донхек отвечает честно. — Меня немного тошнит. И это правда. Набирание веса, диеты, еда — все чаще и чаще занимают мысли. Неприятные мысли. Марк тянется, чтобы погладить по спине, и чувство тошноты стихает. Стихает на самую малость. Но все же Донхек менее разбитым не становится. И он вскоре просит его простить и удаляется в уборную. Он всматривается в свое отражение в зеркале. В уголке губ — прилипшее зернышко риса. Донхек с остервенением оттирает его, постоянно ощущая эфемерное его наличие. Все, что он видит в себе, — это округлая линия челюсти, пухлые щеки. Он выдавливает улыбку. Улыбка выходит настолько же вымученной, насколько паршиво себя ощущает сам Донхек, и он не утруждается и дальше разыгрывать этот спектакль. Он позволяет уголкам губ опуститься, поднимая взамен край футболки. Ни намека на кубики — сплошной шарик, как он в шутку обзывает. Сейчас это все кажется шуткой. Он кладет руки на живот. Живот мягкий, и Донхек давит до боли. Лишь одно слово крутится на языке в этом безмолвии ледяной ванной, где холод плит впивается в Донхека сквозь босые ступни. Толстый. Толстый. Ты толстый. — Я не толстый. Говорит Донхек своему отражению. Отражение молчит, внимательно смотрит в ответ — строгий взгляд, губы сжаты. Ему кажется, будто отражение отвечает: ты врешь. Ты ведь знаешь правду. Ты толстый. Толстый, толстый, толстый, толстый— Донхек отворачивается. Шатаясь, он подходит к ванне. Включает воду, включает кипяток. Донхек где-то читал, что если чередовать холодную и горячую воду, сжигаются жиры. Он убеждает себя, что это то, что ему нужно сделать. Он раздевается догола. Он даже не может взглянуть на себя в зеркало. Ступает под бегущую воду, кусает губу, лишь бы не дать слезам выйти наружу. Вода обжигает, вода обжигает, вода обжигает. Он проворачивает кран до упора и, задыхаясь от резкого потока ледяной воды, что словно иглами колит по чувствительной коже, утыкается в изгиб локтя. Он продолжает это в течение десяти минут, в тишине предаваясь некой мазохистской агонии, кусает нижнюю губу до слезинок в уголках глаз. Он не плачет. А и если плачет, то все доказательства смываются в водосток. Десять минут спустя он спускается из ванной, абсолютно вывернутый наизнанку и изнеможденный, разбитый. — Эй! Кто-то стучит в дверь. Это Джонни. — Если не выйдешь через две минуты — силой вытолкаю. Дай посрать, а! Паника охватывает Донхека, и рука, которой он обматывал полотенце вокруг талии, начинает дрожать. — Выхожу через секунду! Угомони свою печень! Он выдавливает из себя в привычной язвительной манере, и затем отворачивается от осуждающего взгляда отражения. Он натягивает футболку, которая явно велика по размеру — это Джехена — и следом идет нижнее белье и широкие серые спортивные штаны. Относительно надежно спрятавшись в свои доспехи на эту ночь, он открывает дверь. Джонни косится на него. — Старик, у тебя все в порядке? Ты какой-то красный. Прежде чем ему удается остановиться, Донхек касается своей щеки, что все еще саднит после обжигающей воды. — Принимал горячий душ. Говорит он просто. — Это все объясняет. Глубокоимысленно заключает Джонни и добавляет: — Двигайся, приятель, а то я прям здесь сейчас наделаю. Донхек смеется. — Фу, отвратительно. Говорит он, а Джонни просто усмехается, протискиваясь в уборную. С минуту Донхек стоит в коридоре. В одиночестве. Он судорожно переводит дыхание. Закаляет себя. — Я в порядке. Шепчет Донхек. За дверью в ванную комнату, в зеркале, его отражение смеется. Нет, оно говорит. Это ложь. (Она самая.)