Тощая сучка

Они играют в игру — яджа-тайм — и Джисон обращается к Донхеку. — Почему ты такой уродливый? Похудей. На лице Донхека легкое недоумение, тошнота поднимается к горлу слишком быстро, и он даже удивлен, как его не рвет прямо здесь и сейчас. Игра продолжается, продолжается день, и Донхек смеется сильнее и ярче, чем когда-либо. Они не могут узнать, повторяет он, словно молитву, они не могут они не могут они не могут. И они не узнают. Донхек — комочек света, ласково смеется и лучезарно улыбается. Он подшучивает над младшими мемберами еще больше, дразнит Марка еще больше, покатывается от смеха, становится неотъемлемой частью NCT, всех юнитов. Он желает быть нужным. Он нуждается быть желанным. Он улыбается до боли в щеках, а затем ночью, когда все спят, он крадется в ванную, снимает футболку, крутится во все стороны, сжимая бока, сдавливая талию до появления розово-фиолетовых отметок. Он хочет, чтобы все было проще. Хочет иметь возможность пойти спать и проснуться с пониманием, как любить себя. Иногда дела обстоят лучше. Иногда он счастлив просто проводить время вместе с остальными мемберами, крайне деятельный и оживленный в течение дня, он не находит лишних сил, чтобы тратить их на что-то помимо сна. Иногда дела обстоят хуже. Когда не остается ничего другого, кроме как залезть в интернет и читать комментарии нетизенов, приятные и чудовищные, а затем смотреть на себя в зеркало и подсчитывать недостатки. Толстый. Это слово появляется первым. Уродливый, бесполезный, страшный, отвратительный, жуткий, скучный, уродливый, толстый, бесполезный — и снова, и снова, и снова, пока эти слова не становятся всем, что он слышит, и он тихо плачет, сжимая кулаки, когда в пугающем одиночестве струи душевой воды смывают слезы, смывают крик прочь в холодный кафель, а затем в пустоту. — Хек-а? Донхек сидит на кровати, поджимает коленки к груди, слушая песни Red Velvet и думая о родителях. Когда в последний раз он ездил домой? На праздник Чусок? Он устал. Так сильно устал. Он хочет встретиться со школьными друзьями, хочет провести день под палящими лучами солнца, плескаться в речке и не слышать ничего, кроме ворчания матери и птиц щебета, и весны. — Да. Отвечает он. Не дожидаясь приглашения, Марк заходит в комнату, выглядит он немного небрежно в своих трениках и широкой зеленой футболке. — Ты не знаешь, куда запропастилась моя толстовка? Спрашивает он. — Нет. Донхек отвечает. — Подожди, я что, на мамочку твою похож? — Нет необходимости умничать. Марк закатывает глаза. — А ты что делаешь, кстати? — Смотрю клипы Red Velvet-сомбеннимов. Говорит он старшему. — Хочешь присоединиться? — Конечно. Марк отвечает, немного погодя. — Двигайся. И Донхек двигается. Марк прикрывает ноги одеялом, и они оказываются прижаты друг к другу. Донхек не сидит слишком близко, не хочет, чтобы Марк ощущал чрезмерную мягкость его рук и бедер. Он прикусывает губу, отодвигается. Он любит прикосновения, но не сегодня ночью, когда чувствует себя уродливым и отвратительным, и его почти тошнит от мысли, что Марк может наклониться слишком близко и дотронуться до его мягкости — его жира. — Вау. Говорит Марк. — Джой-нуна такая красивая. Донхек вяло улыбается. — Да, красивая. — Они все такие красивые, Хек-а. Подводит итог Марк, и его голос полон гордости за них. — Их клипы с каждым разом все лучше и лучше. Донхек хмыкает. Они красивые, потому что худые, отзывается внутренний голос, и смеется, смеется, смеется. Ничего общего с тобой. Под одеялом, Марк нащупывает руку Донхека и переплетает их пальцы. Донхек переводит на него взгляд, глаза широко распахнуты от удивления, и сердце вдруг ускоряет ход, но Марк смотрит решительно, не отворачивается. Донхек кусает губу и опускает глаза. В его руке крепкая ладонь Марка. Тепло, думает он. Так тепло.

~

Донхек отодвигает тарелку, к глубокому разочарованию Тэена. — Хек-а, не вкусно? Донхек улыбается, улыбка выходит настолько светлой, он сам удивлен. — Нет, хен, все очень вкусно! Я перекусил недавно, так что не голоден. Откровенная ложь. Живот стягивает от голода — те крохи, что он съел, лишь разыгрывают аппетит, но в угоду диете он должен держать себя в руках. Другая стилист-нуна упомянула, что он увеличился в размере, и будь Донхек проклят, если подобное повторится. Он игнорирует тот факт, что, возможно, он просто растет. Все это не имеет значения. В любом случае, нет ничего плохого в том, что он станет худее чем сейчас. Тэен смотрит на него неоднозначно, а Донхек обнадеживающе улыбается. Он любит Тэена, но в данный момент все, что он видит, — узкая талия хена, его тонкие лодыжки, его крошечные запястья. Это больно. Больно. Под видео выступлений иличилей тьма комментариев. Милый Марк, золотой макне, говорят они. Ни единого упоминания Донхека. Ого, Хечан, говорится в одном комментарии, я и не замечала, какой он пухленький. Такие милые щечки! Пухленький. Жирный. Смысл один и тот же. Донхек сжимает пальцы. Он голоден. Он не может есть. Он не будет. Ему нужно быть худее — достаточно худым, чтобы, наконец, стать привлекательным; достаточно худым, чтобы фанаты любили его сильнее. Он хочет быть айдолом, о котором фанаты заботятся, говорят: 'Кушай побольше, Хек-а, выглядишь таким исхудалым'. А не айдолом, которому фанаты скажут: 'Не прекращай хорошо питаться, мы так любим твои полные щечки'. Он хочет, чтобы к нему относились как к некому сокровищу — чему-то очень хрупкому. Возможно, звучит странно. Но это то, чего он хочет. К неведению Донхека, есть человек, кто наблюдает с беспокойством и хмурит брови. (Всегда есть.)