Парни с планами

Почерк Баки такой же, каким Стив его помнит с детства — сплошная цепочка из крупных звеньев, петель и заглавных букв. Усыпанные текстом страницы перемежаются чертежами зданий, картами местности, столбцами технических подробностей и дат, и вокруг Стива рушатся громадные стеклянные окна кафе, с гулом взрывается большой телевизор под потолком, а стойку бара со всеми стаканами и бутылками разносит вдребезги. Он явно чувствует запах гари, вкус крови на языке — чужой, своей — неважно, и монотонный гул в ушах. Все страницы посвящены ему. Не то чтобы это трогало до слез. Стив вспоминает каждую утреннюю пробежку, одинокие вечера в своей квартире, все совместные операции и посиделки с Мстителями, пробитые шины или внезапно сбойнувшие тормоза, купленную в случайных забегаловках еду и картонные стаканчики с кофе и даже тот единственный раз, когда всю ночь просидел у могилы матери. Как, черт возьми, он ухитрился остаться в живых, если на любой из его шагов у лучшего из убийц в мире был готов план по уничтожению? Самая удобная точка для поражения цели — крыша отеля в трех кварталах от мемориала Вашингтона. Да, согласно кивает Стив, на рассвете вряд ли бы кто-то быстро заметил мозги Капитана Америки, размазанные по дорожке. Впрочем, он также уверен, что не выжил бы с перерезанным горлом, в герметичной комнате, полной отравляющего газа, или после автоматной очереди в спину. И, вполне возможно, после удушения железной рукой — под схематичным наброском красуется колонка цифр — сила давления, время воздействия. У Стива никогда не было иллюзий — он не бессмертен. И он читает, листает исписанные страницы, удивляясь, как до сих пор жив и ни машина, ни мотоцикл так и не свалились с обрыва. Ведь это так легко — Зимний Солдат умеет убивать, и в этом нет ничего личного. В беспорядочных строчках ни капли ненависти, лишь холодный расчет. Кристальный, годами отшлифованный профессионализм убийцы, преследующего цель. Замершее, вытянувшееся в снайперской лежке тело Баки Барнса, ведущего прицельный огонь по нацистам, бездонная пустота в глазах Зимнего Солдата на мосту, отчаянная ярость на хэликарриере и обреченное «но это был я»… И планы, планы, планы — одно, самое важное задание за последние два года. Убить Капитана Америку. Стива Гранта Роджерса, будь проклята его вера в людей. Блядь, в единственного в мире человека! И, возможно, где-то дальше на исписанных страницах есть тот самый вариант, в котором Зимний Солдат вновь отзывается на имя Баки и позволяет Стиву себя найти. Сейчас Стив не считает, что заплатил высокую цену. Баки в Ваканде — самой изолированной стране в мире, но кто знает, нет ли у Зимнего Солдата какого-нибудь протокола по самостоятельному выходу из криосна. Легкость, с которой тот сам улегся в морозильную камеру, перестает вызывать недоумение, а мир вокруг собирается из цветных осколков и щепок, едва в заднем нагрудном кармане вибрирует простой кнопочный телефон. «Старк в пути», — пишет Наташа, и пальцы Стива дрожат, не попадая в овальные кнопки: «Задержи, на сколько сможешь». Кафе все еще на месте, и голоса, и музыка с экрана телевизора, и запах жареного мяса с кухни, и пестрая косичка из ниток в прическе девушки, сидящей у окна. Вот только край стола превратился в деревянно-пластиковую крошку под ладонью. Он бросает на искореженный стол купюры, пытаясь сообразить, что получится быстрее — найти в туристической сутолоке пустое такси или добежать до аэропорта, где в частном ангаре ждет оставленный транспорт. Последним рывком перед стартом он сдергивает со стола тетрадь в синей обложке. Пальцы жжет до тех пор, пока он не бросает ее на пол джета. «Поторопись, моя фантазия не безгранична», — прилетает ему сообщение, и Стив топит рычаг в панель, искренне стараясь не строить в голове курс на север. 1935 — Почему мы все время врем друг другу? — и, видит бог, не Стив вновь первым завел откровенный разговор. Впрочем, он уверен, что ни богу, ни маме с отцом лучше этого не слышать. — Я не вру тебе, Бак. — Да-а-а-а? — улыбку Баки смело можно ставить олл-ин вместо миллиона долларов. — Не говорить — не то же самое, что врать. Город за окном укрыт снегом, и Стиву кажется, что в мире больше не существует ничего, кроме гудящих в тумане барж, выщербленных досок деревянного пола и подкрашенного жженым сахаром кипятка с цитрусовыми корками. — Я хотел бы ничего от тебя не скрывать, — добавляет он, — но мои тайны слишком скверны. — Так и знал, ты работаешь на Лаки Лучано, — хохочет Баки, — а в комоде хранишь автомат Томпсона и полный саквояж тысячных купюр. Ты ограбил нью-йоркский федеральный банк? По вторникам ты спишь с актрисой Хэлен Хейс? — Я бы предпочел Гэри Купера, — выпаливает Стив. Это точно самая страшная его тайна, конечно, не считая запретного журнала, восьми долларов в железной коробке и того, что ему кажется, что он только что заболел чумой. — Оу, — говорит Баки. — Ну ладно. — Ладно — и всё? — Стив уже заводится, точно зная, что такие признания не проходят безнаказанными. — Ладно? По закону меня следует оштрафовать, лечить или упрятать в тюрьму, а ты «ладно»? — Я бы помог тебе закопать труп президента, — смеется Баки с такой легкостью, словно с его плеч свалилась гора Рашмор, — а тут какая-то ерунда. Ну, если хочешь знать, то я не трахался с сестричками Роуз, ни вместе, ни по отдельности. И трижды сбежал, не заплатив, из мясной лавки Зильбера и поэтому обхожу ее по другой стороне улицы. А еще те тридцать долларов, помнишь, я вовсе не нашел их у позолоченного «Кадиллака», а выиграл, поставил на нелегальный бой у Вонга. — И прадеда пирата у тебя никогда не было, — кивает Стив, кутаясь плотнее, хотя на самом деле ему даже слишком жарко. — А вот как раз в это ты обязан был поверить, — Баки шутливо толкает его в бок, и неловкий разговор переходит в пыхтение и возню, словно им снова двенадцать. Только Стив настойчиво уворачивается от ладоней, что сжимают его ребра, от губ у кромки волос на шее и подтыкает одеяло, чтобы колено Баки невзначай не задело пах, где уже горит знакомым огнем, как каждый раз, когда Баки касается его слишком долго. Он ложится ничком, и Баки с победным воплем седлает его бедра, легко сдавливает плечи, наваливается грудью на спину, и в голову Стива бьет пьянящий коктейль из запаха разгоряченного тела, двусмысленности позы, полупьяного шепота, твердых коленей, сжимающих бока, и пальцев, припечатавших к полу запястья. Он с трудом ухитряется постучать ладонью по полу. — Это уже не драка, — тяжело шепчет Баки, не торопясь выпускать признавшего поражение. — В драке я не сдаюсь, — хрипит Стив, но ухитряется улучить момент, вывернуться и накинуть на голову Баки одеяло. — Не драка, — повторяет он, — но ты мой друг, а значит, так не должно быть, — и срывается прочь в ледяной туалет, пока не сказал большего. — Эй, а если я не против? — кричит Баки ему в спину, но Стив предпочитает думать, что ему послышалось или Баки незаметно добавил в кипяток самогон. — Я буду врать ему до последнего, — говорит Стив, глядя в зеркало на свое отражение, взмокшую челку, лихорадочный румянец и слишком яркий блеск глаз. — Он не должен знать. Через три дня Баки дарит ему слегка потекшую от дождя афишу и настойчиво требует, чтобы Гэри Купер торчал на стене комнаты, пока Стив наконец-то не выпаливает: — Да я лучше твой портрет повешу! И, конечно, вовсе не вина Стива, что в квартире случаются такие сквозняки. Подарок через неделю выносит в открытое окно, а Купер с тех пор становится табу, и даже два четвертака, отложенных для похода на его новый фильм, они спускают на полфунта говядины — Стив, и несколько кварт пива — Баки, не сговариваясь.

* * *

— Тони. — Роджерс. Старк чудовищно, до отвращения, трезв. Стив ощупывает глазами помятые джинсы, набрякшие нижние веки, крепко сжатые челюсти и примирительно выворачивает вверх ладони. Наташа не следует за размеренной процессией, требуя себе еще один бокал к бассейну, а Стиву кажется, что Т’Чалла, Старк и он замыкающим несут на плечах тяжеленный железный гроб. Только он не уверен чей. Возможно, его собственный. То, что он собирается сделать, ему не простится. Даже если будет, у кого просить прощения, и о чем сожалеть всю оставшуюся жизнь. За несколько последних часов он вновь потерял Баки, и все еще чувствует фантомную боль от железной руки, сомкнувшейся на горле на вертолетной площадке. Сегодня это куда больнее. Но Баки, если бы хотел, то признался бы сам, а Зимний Солдат не может не выполнить приказ. Смешно, но их со Старком стремления на сей раз совпали — обоим нужна всего лишь правда. Как жить с ней, Стив решит позже. Коридоры дворца тихи и странно безлюдны, а в помещении с криокамерой слепящий люминесцентный свет, в котором даже живые лица кажутся синеватыми и бескровными. Т’Чалла не смотрит на него, но и на Старка тоже, лишь пожимает плечами и выходит, с грохотом опуская за дверью непроницаемый металлический занавес. — Надеюсь, ему еще не окончательно выморозило мозг, — бормочет под нос Тони, но Стив видит, как напряжено его тело, когда он поворачивается спиной, чтобы запустить кнопку отключения криосна. Стив пятится к стене, поправляя заткнутый сзади за пояс блокнот, и молчит, пока Старк колдует над приборами и за стеклом криокамеры легкая изморозь сменяется влагой, а потом вентиляторы гудят, нагнетая туда горячий воздух. Старк отходит к противоположной стене и издали вглядывается в то, как на щеки Баки возвращается розоватый цвет, как вздрагивают ресницы и губы раскрываются в первом глубоком вдохе. Старк молчит — и если бы Стиву не хватило потрясений на сегодняшний день, то это стало бы самым удивительным событием со дня его собственной разморозки. Старк. Молчит. Только заводит за спину правую руку, когда дверь камеры отъезжает в сторону и Баки, словно ранним утром с постели, делает шаг на нетвердых ногах. Стив готов ринуться наперерез, броситься на пути луча репульсора, как есть — в одной футболке и без щита, хотя после этого точно не сложится разговора, а он твердо намерен получить у Баки — или кем бы он там ни был — ответы. — Всем привет, — говорит Баки, и Старк выбрасывает вперед руку. Прежде, чем двинуться с места, Стив видит в ней обычный телефон и слышит: «Желание». — Оу! — губы Баки кривит усмешечка, и он опирается спиной о круглый бок криокамеры. В душе Стива происходит борьба между наихудшим и просто плохим вариантом. В обоих случаях он готов драться, а женский голос из динамика продолжает: — Семнадцать. — Рассвет. … — Один. — Русская актриса, — наконец говорит Старк и переползает взглядом с Баки куда-то на колени Стива. — Произношение идеально. Рука Баки сжимается, глаза загораются злым огнем, и на «грузовой вагон» он выпрямляет спину, с кошачьей грацией складывается пополам и едва не падает, пытаясь упереться несуществующим железным кулаком в пол. Стив тут же летит, желая подхватить, но его опережает громкое: — Доброе утро, солдат. Баки балансирует, разводит пятки, вытягивается в струнку и смотрит невидяще куда-то на идеально белую панель стены: — Я готов отвечать. 1943 — Почему ты молчишь? Баки не просто молчит. Он изводит Стива своим безмолвием, полной отстраненностью и равнодушием. Стив может разбить в крошку гранитную скалу, но упрямство Баки крепче любого камня, и если что-то и осталось в них от довоенных времен, то именно это — никто не хочет уступать. — Я задал тебе вопрос! — Стив начинает психовать, и это вовсе не к лицу тому, кто без колебаний решился принять командование еще не подобранным спецотрядом. У него нет ни опыта, ни честно заслуженного звания, и бывалые солдаты — не две дюжины дамочек из кордебалета. Те разбегались или смолкали, стоило лишь поддать командных ноток в голосе и стали во взгляде. А Баки игнорирует его, словно между ними произошла серьезная ссора, и Стив теряется от того, что не может понять. Он-то точно не совершил ничего такого. — У вас отлично получается, капитан Роджерс, — наконец цедит Баки, криво прикладывая два пальца к челке, и уходит прочь из палатки. Стив опускает пылающий лоб на холодный металл автомата, считает до пятисот и отправляется за ним, всматриваясь в рельефные следы подошв, что ведут прочь из лагеря. — Гребаный боже, Роджерс, ты оставишь меня в покое или нет?! — выкрикивает Баки, не оборачиваясь, его спина выпрямляется, а над головой повисает сизое облачко сигаретного дыма. — После всего, что случилось, ты не должен быть один. Баки наконец вскидывается, челка взлетает, и прозрачные глаза становятся почти зелеными и ледяными, как вода замерзшего озера. — А давай я сам решу, Роджерс? — зло выплевывает он, вкручивая окурок в кору дерева так, что последние крошки табака расползаются по пальцам. — Ты же решил. Стив тяжело сползает на землю и отчего-то чувствует себя виноватым совершенно без всякого повода. — Единственное, что не дало мне сдохнуть, — глухо говорит Баки, пока тщательно мнет пальцами пустую пачку с унылым одногорбым верблюдом, — это вера. Я верил в то, что эта хуйня — вся эта — никогда тебя не коснется. И был бы счастлив, понимая, что ты... рисуешь уебищную банку ветчины на вывеске или афишу для нового фильма с тонкой ножкой в черном чулке. Пусть даже выкашливаешь легкие на заводе, но по ту сторону океана. И поэтому на хуй, Роджерс. Все твои признания и обещания — сплошная ложь! Тебе никогда не было дела до меня. Стив чувствует, как мелко начинают дрожать его губы, и сильнее сжимает челюсти. Баки зол. Баки неправ. Баки не понимает, и это больнее всего. — Тебе какая разница — молчим мы или нет, есть я или нет, жив я или меня размазало взрывом, если ты все равно поступишь по-своему, — тот продолжает едва слышно выговаривать слова и не смотрит на Стива, словно не чувствует его присутствия, а обращается к косому, поросшему мхом пню перед собой. — Если тебе наплевать, то мне тем более. Даже таким ты не доживешь до победы. Я знаю тебя, идиот. Завтра ты ляжешь поперек грязной речки и танки проедут по тебе, впечатав в земную ось, или решишь, что бессмертен, и бросишься в самый ад, а то оружие, что мы нашли на базе, превратит тебя в пустое место, и нечего будет даже похоронить. Моя жизнь этого не стоила. Ничья жизнь... — Это твой способ сказать спасибо, — Стиву сложно, но он улыбается, дергает уголком рта, хотя знает — Баки не повернет головы, не сможет увидеть это жалкое подобие улыбки. — А у меня мозоль, вот тут... Он притрагивается пальцем чуть выше левой челюсти и сообщает доверительным шепотом: — Каждый вечер не меньше полусотни поцелуев. Дамочки, школьницы, иногда бабули. А случалось, и мужчины. Я чувствовал себя шлюхой. Не такой дешевой, как Бетси, что гуляет вдоль пристаней, но… Баки едва слышно фыркает, и в сердце Стива тает первая льдинка. — А костюмерная у вас была одна на всех? — спрашивает он, и Стив понимает — вот самая безопасная тема для разговора. — Ну-у-у, когда как, — тянет он, — всякое случалось. Девчонки любили подглядывать. Да и зрители… ох, всякое бывало. И трусики в карман совали, и подвязки в конвертах с записками. Как-то принесли корзину чайных роз с приглашением на ужин от «очень богатого поклонника, пожелавшего остаться неизвестным», пришлось устроить аукцион — чертова прорва денег, каждый цветок ушел минимум за пять долларов. Однажды у меня лопнул костюм от шеи до самой задницы, прямо по шву, и пришлось пятиться за кулисы спиной. Счастье, что я всегда надевал трусы, хотя наш менеджер уверял, что без них я собрал бы в три раза больше денег. В Висконсине я свалился в оркестровую яму. И, слушай, тебе это понравится, на переезде между Бостоном и Спрингфилдом… Стив рассказывает пошлейшую историю о том, как перепутал вагонные отсеки, видит, что линия подбородка Баки смягчается, а под щетиной проступают розоватые пятна, и не жалеет соленых подробностей. Привирает в мелочах, лишь бы Баки продолжал внимательно слушать. — И вот эти двое долбят Вайолет с двух сторон, как будто им метроном ритм отсчитывает, а потом Эндрю целует Честера, и они видят меня. И Эндрю такой: «не желаешь присоединиться, Капитан? Каждый из нас с радостью даст тебе». Господи, а я только и думаю о том, что под ними сейчас сломается вагонная полка и кусок дерева заблокирует колеса, и хочу жрать так, словно на календаре все еще середина тридцатых. И Баки не выдерживает — поворачивается и прыскает так, что капля слюны долетает до губ Стива. Складывается пополам от хохота, и его слышно, наверняка, даже в штабной палатке. — Боже, ты ужасен, Стив. — Это я еще не рассказывал о Салли и Эмбер в кузове грузовика и о том, как Вивьен проспорила девчонкам и пришла голой в мою постель, — Стив рад и готов копаться в памяти хоть до самого утра, а если историй не хватит — придумать их, лишь бы с лица Баки не сходила улыбка. — Я обосрался в первую бомбежку, — говорит Баки. — Натурально. Мы еще до земли не успели добраться, как попали под обстрел. Я тогда решил — все, пиздец. Ничего хуже уже не будет, после того как железяка переломится пополам, и если нас не разнесет взрывом, то мы захлебнемся в ледяной воде. Стив, мы должны были сделать это вдвоем. — Что? — Стив не понимает. — Ну, Вайолет на полке вагона. Неважно, Ханну на заднем дворе, Марджери в каком-нибудь отеле. Тебе стоило попробовать тогда, чтобы не было соблазнов. — Нет-нет-нет, — как заведенный повторяет Стив. — Я не хотел никого, кроме тебя. Баки горько ухмыляется: — Сейчас, стало быть, хочешь. Все изменилось, да, Стив? Ты изменился, и я тоже. Стив хватает его ладонь, сжимает крепко, чтобы не мог вырваться, гладит загрубевшие пальцы, преодолевая сопротивление, и подносит к губам. Глаза Баки влажные и испуганные, как у зверя, что попал в капкан. — Ты плохо знаешь меня? — вышептывает Стив в его ледяную ладонь. — Или тебе совсем отшибло память? Мне нравится Пегги, но я клялся… — Тебе было тринадцать. — Как будто это что-то меняет, — серьезно говорит Стив, отбрасывает его руку и вскакивает, готовый спорить, готовый доказать. — Как будто, блядь, это что-то меняет. Да, я могу... Хрен знает, что я могу сейчас, Баки. И если ты думаешь, что меня самого это не пугает, иди-ка ты к черту! Я здесь, и счастье, что все сложилось именно так. Я мог быть где-нибудь в Нормандии. В Африке, мать ее, а мы здесь, мы оба живы, и если это не гребаное чудо, то я не знаю, какими еще бывают чудеса. Ты нужен мне любым, но если твоя душа осталась в наших диванных подушках и все, чего хотел ты — тряпки с легочной мокротой, танцы по субботам и сопляк на голову ниже ростом, то лучше езжай домой, как и положено, Барнс. Потому что сам приближаешь момент — всего один, но и его достаточно — когда я очень пожалею о том, что не сдох от сыворотки и вита-лучей или раньше, в тренировочном лагере. Все шансы были, поверь. — Вау-вау-вау, узнаю Стива Роджерса, хоть и не могу привыкнуть к развороту его плеч. Я так скучал по нему, по моему Стиву. — А я не твой? — Ты — их... Стив молча принимает упрек, в конце концов, было время, когда он сам так считал. — Но глаза те же, — шепчет Баки, — и губы, родинки на месте и гребаная вожжа там, где была с детства — под хвостом. — А еще Баки Барнс, пока он хочет быть рядом, — так же тихо отвечает Стив и больше не слышит ничего, даже треска веток и далекого шума базы, потому что губы Баки накрывают его рот, напоминая, что он сдался давно, в тот день, когда поклялся, что ближе друга у него не будет. — Вместе, — выдыхает Баки ему на ухо. — Вместе, — с первым глотком воздуха отвечает Стив. — Адресочка этой Вайолет случайно не осталось? — смеется Баки, и, боже, Стиву уже все равно.