Парни с планами

— Я готов отвечать. Его глаза опасно пусты, и мышцы перекатываются под рукавом футболки, когда он сжимает кулак. Он недобро поводит взглядом, оценивая обстановку, и наверняка замечает закрытую железную штору, расположение присутствующих и натянутую, встревоженную тишину, повисшую в комнате. А потом слегка раскачивается на носках, рукой пытаясь нашарить несуществующее оружие на облепленном влажной тканью бедре. Стив подбирается всем телом, готовясь к прыжку, но Старк успевает раньше — откуда только взялись силы — впечатывает Зимнего Солдата голой рукой в дверь покачнувшейся камеры и выдыхает: — Ну и отлично. Солдат медлит. За это время он мог бы трижды обездвижить Старка, но аккуратно отводит его руку от своего плеча. — Хэй, Стив! Давно я в заморозке? — Четвертый день, — Стив сам не слышит своего голоса. — То-то я смотрю, желудок побаливает. Не адаптировался еще. Быстро же вы договорились, — и Баки неловко упирается рукой в колено, трясясь в беззвучном смехе. — Надо кое-что прояснить, — шипит Старк, и, следует полагать, на лице у Стива сейчас гораздо большее удивление, чем у него. — Теперь ты хочешь говорить? А обычно сразу кидаешься в драку. Кстати, приготовься разнимать, Стив, я действительно их убил. Мне жаль. Тони выдыхает через нос — глубоко и шумно, сжимает кулаки и сует в карманы джинсов. «Сомнительно, что там репульсор», — решает Стив и не двигается. Их разговор с Баки еще впереди. — Я так понимаю, что коды — фарс? — все-таки произносит он. — На тебя не действует? — Не то чтобы совсем. Давай позже, а? Интересно же, до чего он додумался сам. Спрашивай, летающая обезьяна, я отвечу. — Все остальные ящики в бункере были забиты старыми кинофильмами. Некоторые из них по-настоящему ужасны, Роджерсу бы понравились, если попросит — могу поделиться. И не сомневайся, у меня все еще не прошло желание скормить тебе твою живую руку по частям, но... — Что-то не так, да? — широко улыбается Баки, и эта улыбка вскрывает грудную клетку Стива. — Я видел тебя в деле, — хрипло выговаривает Старк. — Если бы я хотел кого-то убить, то заранее позаботился бы о том, чтобы ни одна камера на сотни миль не работала. — А будь ты Зимним Солдатом, тебе было бы на них наплевать. — И вообще сомневаюсь, что запись реальна. — Да тут у нас мозговой штурм, — дежурная, сто лет знакомая шутка Баки, но Стив видит, как зубы Старка едва не крошатся, так крепко сжимает он челюсти, силясь не ответить на язвительный укол. — Если бы ты спросил меня, прежде чем... Этот фанатик был повернут на Стиве, но пленка была предназначена тебе, и кто-то очень постарался, чтобы ты увидел не то, что было на самом деле. Именно это и именно ты — вот что я сказал бы. Можешь бить. — Баки прав, — выдыхает Стив. — Это личное, ищи среди близких. — Думаешь, Пеппер? — мрачно ухмыляется Старк. — Конечно, я не подарок, но... — Боже, нет! Но любые девять десятых населения Земли, кроме нее. И, пожалуй, кроме меня, я вряд ли сумел бы подделать видеопленку. — Немного меньше, — и Старк вновь вынимает из кармана не оружие, а длинную бархатную коробочку. — Примерно несколько тысяч. Внутри переливается мутным блеском ряд крупных жемчужин. — Всего лишь те, кто был на презентации МОРГ. Мамино ожерелье. Она сняла его перед отъездом, а на пленке его четко видно. Я мог поверить всему, кроме этого. И мне не жаль. — Говорят, ты гений, — медленно и четко произносит Баки, пока Старк возится с кодовой панелью, чтобы поднять железный занавес. — Если так, то должен понимать, что такое наименьшие затраты при наибольшей эффективности. Модель машины, давление в шинах, правильный угол удара, скорость, анатомия, траектория полета пули. Не из сочувствия, просто иначе нерационально. Их смерть была быстрой. Я не маньяк, а профессионал. Старк не оборачивается, лишь молча вскидывает руку с отогнутым средним пальцем и сутулясь уходит по стеклянному коридору. — Профессионал, говоришь? Я заметил. Траектория полета пули… — тянет Стив, выхватывает из-за спины тетрадь, словно какое-то оружие, и швыряет через всю комнату, прямо под ноги отпрянувшему Баки. Тот клонится в сторону, с трудом балансирует на носках и смотрит на синюю обложку, как на неразорвавшийся снаряд, а потом поднимает взгляд, но не на Стива, хоть тому и непременно нужно, чтобы Баки встретился с ним глазами. Но тот отворачивается и бьет рукой по стенке криокамеры. Лупит раскрытой ладонью, отчаянно и сильно, а затем прислоняется лбом к блестящему боку. — Что же, — говорит едва слышно Стив, — не смог выбрать самый эффективный способ? Мне понравился вариант, где мои мозги разбрызгивает вокруг пруда у мемориала Вашингтона. Гарантированный результат, и хоронить точно пришлось бы в закрытом гробу. Избежал бы массы посмертных фотографий. Баки поворачивается медленно, словно сломанная механическая кукла, и смотрит мрачно и невидяще. Как после плена — мутными глазами в одну точку где-то на плече Стива, чуть ниже правой ключицы. Стив решается — быстро пересекает комнату, встает перед ним навытяжку, расправляет плечи под тонкой футболкой и смотрит требовательно, так жестко, как только может. — Почему ты соврал? Мне соврал? Раз ничего не изменилось за столько лет, неужели думаешь, что сейчас самое время? Пальцы Стива тянутся к его щеке — настойчивые, не чувствующие преград, ждущие ответного жеста — глаза смотрят в глаза, и губы сжимаются в тонкую линию. И Баки ломается. Делает три неловких шага в сторону, тяжело оседает на сверкающий белизной стул, прячет потухший взгляд, судорожно отводит больное плечо. Раз-два-три-вдох, считает про себя Стив, раз-два-три... — Больше всего на свете, — глухо говорит Баки, вжимаясь в спинку стула, — больше всего на свете я хочу тебя поцеловать. Роняет лицо на ладонь и невозможно нежно вышептывает: — … как в Лондоне. 1943 — Мы не можем, Баки. Мы не должны... — Заткнись, умоляю. Слышишь, просто молчи. Баки целует, словно в последний раз. Пьет душу с губ, зализывает языком все раны, все язвы, что оставили в их памяти чужие смерти. В узком переулке у разваливающейся кирпичной стены, и это первый свободный вечер — вдали от общих палаток, набитых лапником матрасов, сборов наспех, ночных дежурств, вечных совещаний и посторонних глаз. В большом, искореженном бомбежками, промозглом городе, где девушки по-прежнему надевают лучшие наряды, и саксофон в руках какого-то Луи или Сэма звучит все так же томно, а виски не горчит от вкуса пороха, страха и невыплаканных слез. Это — их новое признание. И потому Стив считает: раз-два-шесть-одиннадцать-двадцать три, а камни ползут за его спиной, и Баки смеется, пьяно выдыхая в самые губы: — Лучше бы нам найти другое место. Стив безумен — это точно — и пьян, как никогда в жизни. Иначе чем объяснить, что недолгой прогулке до гостиницы он предпочел сотню шагов до ближайшего здания? Часовые жмутся к стенам, видя, как суровый капитан почти бежит по коридору, сухо кивая в ответ на уставные приветствия, а следом за ним с трудом поспевает сержант Барнс. И, судя по их лицам, то ли обоим предстоит серьезная дисциплинарная выволочка, то ли немцы высадились на берег Темзы. Остатки здравого рассудка покидают Стива, едва ключ проворачивается в замке. Дубовая дверь трещит, когда он впечатывает Баки спиной в косяк и со стоном сползает на колени, обнимает бедра и аккуратно — черт, ни иголки, ни нитки под рукой! — расстегивает нижние пуговицы его кителя, тянет вверх рубашку и утыкается носом в горячий, пряно пахнущий островок голой кожи прямо над ремнем. — Баки, Баки, Баки… — шепчет он, — терпение не моя добродетель. Баки поводит бедрами, проходясь жесткой тканью по щеке, и под форменной фланелью — явное, жаркое, выпирающее — неоспоримое доказательство его возбуждения, и пуговицы ширинки ломаются под нетерпеливыми пальцами Стива. Он берет в рот сразу, целиком, одним долгим и сладким глотком, принимая до самой гортани и не желая выпускать. — Где ты набрался этих пошлостей? Неужели в своем танцевальном шоу? — слова через прикушенную ладонь больше похожи на стон, но Баки не прикрывает век, встречаясь потемневшими глазами со взглядом Стива. — У меня был хороший учитель, — отвечает тот, прохаживаясь языком вдоль уздечки и мелко, неглубоко забирая в губы головку. — Джеймс Барнс, может, слышал? Он слыл первым красавчиком района и гордился тем, что однажды поцеловал колено Мэй Уэст. — Понятия не имею, о ком ты… Язык опускается ниже, тяжелая пряжка ремня гулко звякает об пол и глушит первый низкий гортанный вскрик Баки. — Я... — горячечно шепчет он. — Я первый начал, и потому… хочу быть первым. Ты трахнешь меня, мой капитан? — Ох… — Стив на секунду отстраняется, опускаясь на пятки, но мимолетного замешательства хватает, чтобы Баки одним движением перетек от двери к столу, по пути избавляясь от брюк и подштанников, сдергивая их прямо через грубые ботинки. — Покажи мне, Стив. Я хочу знать, на что опять подписался. Он стал еще больше? Таким же огромным, как все остальное? Стиву еще хватает выдержки проверить, точно ли заперта дверь, щелкнуть внутренней задвижкой и аккуратно вынуть из петель пуговицы кителя. Он выступает из одежды, как из скорлупы — голый, с пылающими пятнами румянца на груди, и таким возбужденным, что одного касания хватит, чтобы кончить. Судя по взгляду, которым его ощупывает Баки, тот тоже недалек от быстрого финала. — Охуенен, — шепчет он и ест Стива глазами, прожигая алые полосы от взмокшей челки до босых ступней. — Я не уверен… — начинает Стив. — У нас же ничего нет. — У тебя, — Баки роется во внутреннем кармане и достает железный тусклый кругляш. — Прости, все, что смог выменять на сигареты у той милашки в баре. После войны куплю тебе вагон французского крема, специального, знаешь ли. Стив осторожно нюхает желтоватое содержимое: пахнет аптекой, немного жиром и неожиданно — цветами, название которых он не может вспомнить. Баки устраивается удобней, проезжаясь дальше по столу, и письменный прибор, падая, грохочет так, что сотрясаются стены. Оба замирают, и, должно быть, у Стива на лице написана крайняя степень ужаса, потому что Баки вздергивает вверх брови, фыркает в ладонь и вдруг становится на десять лет — на минус войну — моложе и беззаботней, а в его глазах горит шалый огонь, который только и бывал, что после хорошей драки или крепкой выпивки. — Пасуешь, капитан? — подначивает он, и Стив с рычанием бросается вперед, тяжелой ладонью впечатывает его бедро в полированную доску стола, а плечом разводит колени как можно шире. Язык проходится по промежности, и дыхание Баки теряется в приглушенном крике, он только и может, что подаваться вперед — прося, требуя, настаивая на том, чтобы Стив не прерывался, ввинчивался кончиком языка как можно глубже. И когда в него проникают смазанные пальцы, он тянет Стива вверх за отросшие пряди неуставной стрижки, с силой пригибает за шею для поцелуя, и стонет в самые губы — в душу и сердце, когда тот на ощупь тычется влажным и обжигающим членом и, наконец, скользит внутрь, тут же замирая с дурацко-неуместным: — Больно? — А похоже на то? — пятка в тяжелом ботинке впечатывается в задницу Стива. — Двигайся, иначе, клянусь, заору так, что сюда сбежится вся охрана, включая уличный патруль. Стив ловит его губы, глушит стоны языком, и какая-то, самая рациональная, часть его мозга, чудом оставшаяся в живых, подсказывает, что лучше было бы выбрать не оглушительно скрипящий стол, а тяжелый железный сейф в углу. Баки дышит в его плечо, оставляет отметины на теле, глубокие ровные полосы ногтей и полукруглые — зубов, закидывает голени на плечи и обнимает, прижимает — телом к телу, головой к голове, будто можно быть еще ближе, чем обычно, или узнать друг о друге больше, чем то, что всегда знали. — Я люблю тебя, — шепчет Стив так тихо, что, кажется, Баки не должен был слышать. Но он слышит и эхом повторяет: — Любишь, любишь, любишь... И всё летит куда-то в пропасть, где нет ни дна, ни берегов, а только безумный жар, запретная страсть, свет тусклой лампочки и подрагивающая щеколда на двери личного кабинета капитана Роджерса.

* * *

— В Лондоне… — повторяет Стив. — Я исписал три страницы рапорта, объясняя, как не рассчитал усилия и сломал стол, всего лишь поставив на него кружку с чаем. — Хреновое было снабжение, — откликается Баки. — Тот, что тебе поставили взамен, ни на что не годился. И Стив тянется вперед — губами, руками, всем телом, но взгляд Баки — словно железная стена, что опустилась между ними. Тот толкается ногами, и стул хрустит под ним, скользя по гладкому полу и впечатываясь в хрупкий шкаф. — Я знаю тебя, Стив, — все так же глухо говорит Баки. — Ты откинешь голову, твое дыхание станет глубже, а глаза — темно-синими, и я... Я убью тебя, Стив. Просто вырву горло вот этими самыми пальцами. Вдох, вдох, вдох, черт возьми! — Я прочитал об этом, — и Стив старается, чтобы голос не слишком дрожал. — Ты все еще мое задание. Не смей приближаться или подставляться, потому что я не сомневаюсь — ты на это способен. Плевал я на всех остальных, я могу себя контролировать. Но со времен хеликэрриеров во мне работает одна блядская штука, и чем ты ближе, тем сложнее мне сопротивляться. Когда я больше не мог думать, вспоминать тебя, наше прошлое — составлял эти планы, и мне становилось легче. Так я обманывал программу. Стив дышит. Стив не может не дышать, пока дышит Баки. Стив мало что понимает из его сбивчивых слов, но отходит на шаг, так и не опуская руку. На два, на три, до самого дальнего угла в комнате. — Не забывай, я солдат с промытыми мозгами, — горько усмехается Баки и повышает голос, чтобы Стив слышал там, у стены. — Программы самоликвидации ГИДРЫ индивидуальны и совершенствовались со времен Первой Мировой. Это входит в подготовку всех агентов, не каждый по собственной воле раскусит ампулу с ядом. Просто у меня круче — никакого цианида, самострелов или выходов из окна. И, кстати, никакого трупа через полчаса. Я — гребаное совершенство в этом плане. Она запустилась, когда я не убил тебя, солдат ГИДРЫ не может не выполнить задание, иначе его эффективность под вопросом. Оружие, дающее сбой, непригодно. Если не убью тебя — сдохну сам, но после всего, что было, не хочу ни того, ни другого. Однажды я уже не справился, в Берлине. Да я же чуть не задушил тебя, Стив! И мне кажется, что я чувствовал твое присутствие в криосне. А ты… подозреваю, ты тоже не согласишься на полумеру, но это был бы идеальный вариант. Баки говорит, уставившись взглядом в гладкий расчерченный тонкими черными линиями пол: — Позволь мне вернуться в крио и уезжай как можно дальше отсюда. Каждая секунда рядом с тобой убивает меня. Вот, ты узнал правду — теперь тебе легче? Если бы не эта тетрадь… Возможно, через несколько лет действие программы ослабеет, но пока я слишком мало был в заморозке и слишком долго рядом с тобой, чтобы не опасаться последствий, — живые пальцы гнут край металлического сиденья, словно фольгу, и в голосе Баки скользят истеричные нотки. — Черт, я не знаю, как… Архивы ГИДРЫ вряд ли сохранились, но должны же быть те, кто исследует уродов вроде меня. Эта твоя ведьма — никогда подобного не видел. Да хоть гребаный Старк, мне все равно. Но я не убью тебя, Стив. И если нет других вариантов, то лучше сожги эту камеру со мной внутри. — Я буду драться за тебя, — Стив не сомневается ни секунды, но даже думать боится и быстро считает в уме: столько-то от Бухареста до аэропорта, несколько часов на полет в Сибирь, и совсем немного на события в бункере, но теперь ясно, почему Баки предпочел притворяться спящим. — Я ничего в жизни не умею лучше, чем драться. — Наверное, ты забыл первые лет двадцать пять, — усмехается Баки. — Тебе это просто нравится. Но ты разбудишь меня, Стив, и на этот раз, когда я сам скажу. Чтобы выйти из криосна, мне требуется помощь. В конце концов, я всегда плохо просыпался по утрам, а вот спать заваливался при первой же возможности. Так что не будем отступать от традиций. — Ты чертовски уставал. — Я и сейчас устал. Господи, как я устал. Сердце Стива грохочет в ушах, а пальцы непроизвольно гладят воздух — словно по волосам или щеке, но даже издалека он видит, как дрожит тело Баки и до белых пятен сжимается его кулак. — Уходи, бога ради, мелкий, и позови врачей. Я даже не вижу тебя, и все мысли только о том, как легко проломить тебе висок железной ножкой этого стула. Несколько дней в заморозке помогут. Уходи, я справлюсь, обещаю. Мы справимся. Стив сам нажимает кнопку, смотрит, как стекло изнутри затягивает инеем, и хочет продышать, поцеловать насквозь ледяную корку. Вдох-выдох, вдох-выдох: грудь Баки замирает без движения. — Я сделаю это, — шепчет Стив, — я клялся... Ему кажется, что за заиндевевшим стеклом губы Баки трогает легкая улыбка. Стив выходит, прямой как палка, по-военному печатая шаг. Через неделю у них будет двадцать минут наедине — так обещал Баки. Столько он сможет продержаться прежде, чем запустится программа. Он спотыкается на идеально гладком полу: двадцать минут — больше, чем было у них за последние семьдесят лет. Готов ли он? Способен ли? Выдержит ли его видавший виды позвоночник еще и такой груз? Но сердце кричит громче, чем ищущий однозначного ответа разум, и в этот раз Стив благодарен ему как никогда. Не дело — решать рассудком там, где касается… будь честным с собою, Стив Грант Роджерс… нормальные люди называют это чувствами.