Потому что за моей спиной ад?

Она упала на холодный каменный пол в полутемном коридоре, где вечная грязь и воняет сыростью. Кругом виднелись высохшие лужи чего-то мутно-красного, то ли рвало кого-то, то ли пускали кровь. С крыши монотонно капало, особенно этим промозглым летом, и каждая капля билась о нависшую арматуру разрушенного куска стены, зияющего дырой, сквозь которую пробивался свет. Она уставилась стеклянным взглядом в расставленные перед собой склянки и уже схватила, жалобно всхлипнув, приготовленный жгут, как рядом послышалось шарканье еле переставляемых кем-то ног. Она протерла тыльной стороной ладони сухие покрасневшие глаза и резко подняла голову, увидев шаркающее навстречу тело. Она была тут не первый раз, но никого не помнила, считала местный контингент обреченными на гибель телами, иногда перекидывалась с ними парой слов, ставя себя как бы выше на социальном уровне. Какая это была глупость, думалось сейчас. Сейчас она станет таким же телом, как остальные. Ещё немного. Главное, решиться. — Мёд есть? — раздался хриплый, словно не смазанная телега, голос прямо перед ней. Она уставилась в серое лицо этого тела, бесформенное, словно его перекорчевали, как землю под грядки, да так и бросили. Они почти все здесь такими были. Тела без пола, возраста. Без формы. Этот брошенный кем-то давно детский садик (со стершимися «с») удачно был переквалифицирован в притон для наркоманов. Стоял, никем не тронутый, на отшибе города. Удобное место. Метадон у неё был, и осталось слишком много... гораздо больше, чем нужно было вколоть для передоза, но почему-то вдруг горло передавила жадность. Она сама себе удивилась, удивилась реакции своего тела, и выдохнула, подавившись воздухом, увидев облачко пара. — Не дам. Расставленные склянки стояли прямо перед ней, дотянись да возьми, она и мешать не станет, но тело оказалось настроено агрессивно, схмурилось разом все, и обрывисто решило: — Хочешь плохо кончить? Ей вдруг стало все равно. Пустые угрозы, которых она наслушалась здесь вдоволь за несколько месяцев, что ездила сюда. Потянулась к жгуту, не обращая внимания на тело. А оно вдруг взяло и ударило прямо по лицу, особо не рассчитывая удар. И тогда она как очнулась. Щека горела, а жгут вывалился из рук, и выпирающие косточки позвоночника больно впечатались в острый камень стены. — Только я сама, — тупо ответила она, а на лице — никаких эмоций, — дай руку. Тело послушно протянуло кисть, и предназначавшийся для неё жгут перекочевал на чужую руку, перетягивая торчащие буграми вены. Колоть она умела. Пришлось научиться за несколько месяцев, и сейчас она быстро воткнула иглу, выбрав удобное место. Тело мутным взглядом посмотрело на неё, и откинулось в стенку, залипая. Она такое видела не раз и не два. Жгут она вернула тут же (тело уже не сопротивлялось, смотря разноцветные картинки не в этом мире), надела на руку, передавила. Поменяла иглу. Себе не колола ни разу, и руки тряслись, не желая подчиняться. Набрала метадон. Так, чтобы раз и навсегда. Другого выхода просто не видела. Дрожащую руку поднесла к белой коже, сквозь которую просвечивали синеватым вены. Ничего такая кончина для девочки из интеллигентной питерской семьи. Она надеялась, что её труп тут кто-нибудь сожрет, и её никогда уже не найдут. Решила колоть, и уже примерялась даже, а все не решалась. Забавное существо человек, даже за бессмысленную жизнь в последний момент цепляется. Она пару раз отрывисто выдохнула... и снова услышала шаги. Если колоть, так в одиночестве. Пришлось поднять голову. Снова. На неё смотрели слишком живые для этого места глаза. Она поморгала пару раз, проверить, не кажется ли. Это было не тело. Перед ней стоял живой человек. Какой-то парень. Он опустился на корточки, и полы его чёрного плаща оказались на этом до омерзения грязном гнилом полу. Она подумала, он сейчас попросит её мёд, или даже предложит купить, и уже набрала воздуха, чтобы решительно его прогнать. Настолько решительно, насколько смогла бы, но он выразил свои мысли гораздо лаконичней. — Ебанулась? Голос был настолько живой, что она впитала его в себя, как самую прекрасную музыку. Это было лучшее, что могла она услышать перед смертью. Она блаженно улыбнулась, молча благодаря этого незнакомца улыбкой. Он вдруг схватил её веки, разводя двумя пальцами и всмотрелся в глаза, жестким голосом сказав: — Я тебя, блядь, спрашиваю, — и вдруг спросил, почти с интересом. — Тебя как зовут? — Эмма, — тихо выдохнула она, не сопротивляясь. Он отпустил её, хватая за запястье, видно, считая пульс, и кивнул, все ещё внимательно изучая её лицо. Она осознанным взглядом посмотрела на него. — И что ты, нахуй, делала, Эмма? Он одним жестом сгрёб в стоявший тут же рюкзак все её шприцы с колбочками и свертками, и голос его звучал зло. А Эмму вдруг прорвало, и она, не выдержав, выплеснула все накопившееся, сдирая с себя жгут, и зашлась истерикой. По щекам покатились обжигающие дорожки слез, горло разодрал рвущийся наружу кашель. — Я вч-чера прос-сыпаюсь, а рядом он лежит... мертвый, и я, я... что мне было делать. Он умер, понимаешь, что мне делать, что?! — она ткнулась в него наугад, попадая лицом куда-то рядом с плечом, ничего не видя уже от застилающих глаза слез. — Тихо, тихо, — пробормотал он, держа её за волосы, перехватывая треплющие его холодные тонкие руки. Она вдруг затихла, обмякнув в его руках. Он, нащупывая её пульс, подхватил Эмму на руки, захватив её же рюкзак со всем содержимым, и пошёл вдоль этих пропитанных смертью стен.