Потому что за моей спиной ад?

Эмма очнулась, завернутая в тёплый плед, в темной комнате, и подумала сперва, что ей все удалось, и это — небытие. Но из-за закрытой двери падал желтый свет, совсем как в детстве, когда она оставалась ночевать у бабушки, и она решила проверить, может, жива ещё? А может, каким-то непостижимым образом попала в рай? Она поднялась и поняла вдруг, что совсем голая, только этот плед укрывал нагое тело. Пришлось кутаться в него и вставать босыми ногами на тёплый пол. Она вышла из тёмной комнаты в светлый коридор, и мгновенная мысль уколола сознание. «Жива». И вспомнила лицо того парня. И его чёрный плащ. Что было после — память, как ни старайся, информацию не выдавала. Эмма повернула направо, увидев прикрытую дверь, и в её сознание резко ворвались все окружающие звуки, так резко, словно до этого она находилась в вакууме. Сразу почувствовалось тепло и горький запах кофе, вперемешку с дымом сигарет, идущий из-за закрытой двери, и два голоса, спокойно что-то обсуждающие. Она почувствовала себя маленькой девочкой, гостившей у бабушки и вышедшей ночью в туалет. Отмерев от оцепенения, она поняла, что давно уже не та маленькая девочка, и, мало того, она, можно считать, голая, а значит, кто-то её раздел. И, может, сделал ещё что похуже. Эмма вдруг подумала, что её взяли в сексуальное рабство, как пугали когда-то давно, и задохнулась, пытаясь привести в порядок сильно забившееся сердце, и вслушалась в звучавшие за дверью голоса. — Она наверняка сторчавшаяся, — сказал чей-то голос, вытягивая глубоко «ч». Эмма замерла, понимая, что речь идёт о ней. — Ты же видел её, — этот голос она узнала. Тот самый парень. Когда она его видела? Час назад? Два? День? Эмма потерялась во времени. — Ты припёр её с «Ада», там других не бывает, — продолжать гнуть своё тот первый. — Либо у нас будут проблемы. — Заебал скулить, Олеж, — почти ласково отозвался парень, и Эмма услышала стук поставленной на столешницу чашки. — Пойди проверь, может, она там подохла, и все твои проблемы... — он не успел договорить, потому что Олег подлетел к двери, распахивая её. — Нихуя, — торжественно объявил он, как объявляют обычно кого-то в телевизоре. Эмма стояла и тупо смотрела на него. Взлохмаченные кудрявые волосы были собраны в небрежный пучок на голове, растянутая майка, пронзающий насквозь взгляд и руки. Зататуированные руки. Она машинально отшатнулась, не ожидая, что её раскроют так быстро, словно провинилась в чем-то. — Давно проснулась, Эмма? — спокойно спросил тот парень, сидевший уже без плаща, пока Олег продолжал сверлить её взглядом, словно ожидая, что она сейчас их, в лучшем случае, убьёт. — Можно... м-мне в душ? — запнулась она, и голос прозвучал до противного жалобно. — Олеж, проводи, но не трогай, — тут же отозвался он, поворачиваясь к ним двоим, замершим на пороге. — Сам знаю, — бросил тот, поворачиваясь уже к Эмме, — иди за мной. И она пошла, а что ещё оставалось делать. «Не трогай». Они её уже трогали? Думать об этом не хотелось. Они и так раздели её. Она зашла в просторную белую ванную, что слепила глаза своей чистотой, как будто её кто-то регулярно вылизывал, остановившись перед Олегом. Он пугал её. Ещё некоторое время назад она готова была покончить со всем этим, и было на все плевать, и после неё — хоть трава не расти. А теперь, смотри-ка, стоит перед парнем, который наводит на неё страх. — Полотенце можешь взять любое, одежду я принесу, — отрывисто сказал он и закрыл за собой дверь. Эмма проследила за ним взглядом, а потом быстро, почти панически, заперла дверь и скинула с себя ставший душным плед. Она включила горячую воду, забираясь в ванну, подставляя лицо сильным струям, и, не сдержавшись, расплакалась. Она плакала и плакала, пока в дверь не постучались, и, вздрогнув, выключила воду, хватая первое попавшееся полотенце и отпирая дверь. — Держи, — скупо произнёс всё тот же Олег, протягивая ей какой-то шмот, параллельно смерив её взглядом. Она не успела ничего сказать, как тот снова захлопнул дверь перед её лицом, и развернула ком одежды в своих руках. Это оказалась почти такая же, как у него, майка (возможно, его и была, Эмма не хотела думать лишнего) и какие-то нелепые блестящие шорты, подходящие зато по размеру. Не став пререкаться или вообще возмущаться чему бы то ни было, она напялила все это на себя и вышла из ванной, бредя в сторону кухни. — Сядь, — бросил Олег, как только она приоткрыла жалобно скрипнувшую дверь, будто только её и ждал. Эмма села напротив того человека, имени которого до сих пор не знала. Он меланхолично помешивал что-то чёрное в чашке, не обращая на неё внимания. Пытаясь избавиться от тяжелого почти физически взгляда Олега, подпирающего стенку, она посмотрела прямо перед собой, на сложенные на коленях руки. Они подрагивали. Эмма подумала, что они ждут, когда она что-то скажет, и спросила: — Какое сегодня число? — Двадцать девятое июля, — он ответил, не отрывая взгляда от чашки, и вдруг резко вскинул голову, посмотрев прямо на неё. Ложечка перестала звенеть, ударяясь о края чашки, а Эмма приоткрыла рот, застыв от ужаса. — Меня зовут Рома, — словно не увидев её эмоций, сказал он, — а это Олег. — А теперь, Эмма, ты расскажешь, что у тебя случилось, — елейным голосом закончил Олег у неё над ухом. Эмма сидела, не шевелясь. Двадцать девятое июля значило только то, что она пропустила похороны. Поэтому она сказала: — Я пропустила похороны. В её голове не было никаких мыслей, кроме этой. Она подняла глаза, посмотрев на Рому. Проскользила взглядом по его зататуированным рукам и родинкам на лице, и только после этого поняла, что он смотрит. И ждёт. Ему отчего-то хотелось выговориться. Не хотелось Олегу. Эмма начала говорить, обрывисто, монотонно, не сводя взгляда с лица напротив. — Мы вместе три года. Его зовут Эмиль. Четвёртого апреля он сказал, что у него рак, — она запнулась на последнем слове, — я... я просто до последнего не хотела верить. Переехала к нему. Ему на глазах становилось хуже и хуже. Мы ходили по врачам, и... — она чувствовала, что не хватает дыхания, — они сказали. Неоперабельный. Метастазы. А ему было больно. Он кричал, просил помочь! Метадон помог! Помогал... Она осеклась от сорвавшегося голоса и почувствовала, что по щекам текут горькие обжигающие слёзы, и размазала их руками, словно маленькая девочка. Все эти месяцы её тело жило на одном адреналине и желании. Она почти не ела, а спала, как придётся. Неудивительно, что здесь, у них, она провалялась без сознания почти двое суток. Эмма прикрыла глаза, надавив на веки пальцами, пытаясь вспомнить родное лицо Эмиля, но, чем больше вспоминала, тем расплывчатей становился образ. «У нас будет дом на берегу моря и двое детей, хочешь, Эмма?» — услышала она где-то в глубине сознания его голос. Его тело уже засыпали землёй. — Я проснулась, а он лежал, не двигаясь... не дышал. Я звала его, и ничего. Ничего! Ночью, а я даже не заметила, — она не могла выговорить это «умер», как будто такое не могло случиться с её Эмилем. — Позвонила его родителям. Они приехали, — она уже бубнила, не особо следя за реакцией, — отправили меня есть и спать. Есть и спать?! — измождённо воскликнула Эмма. Рома, не перебивая, слушал, следя за всеми её нелепыми движениями, прикидывая, какой она была раньше. Не таким скелетом, как сейчас, подумалось ему, с серой, чуть ли не просвечивающей кожей, впавшими больными глазами и подергивающимися руками. — И ты решила, что лучше сдохнуть, и поехала в «Ад», — закончил за неё Олег, который пару раз пытался вставить реплику, но, кидая взгляды на Рому, до сих пор молчал. — Куда? — Эмма подняла голову и уставилась на него с до жути пугающим интересом. — Так называется место, где тебя Рома нашёл. Эмма криво кивнула головой, и Олегу показалось, что она сейчас отвалится. — Блядь, я думал, ты обдолбанная или сторчавшаяся, — произнёс он, переваривая всё, что только что услышал, вспомнив её выпирающие кости, которые, казалось, ещё немного и порвали бы кожу, — теперь понятно, почему следов не нашли. Рома молча поставил на стол перед ней воду, успев намешать туда чего-то.