Вернуться домой

Солнце. Щедрое, горячее, нещадно припекающее мне макушку и настолько яркое, что на глаза невольно наворачиваются слёзы, заставляя открывшуюся взору картинку плыть и искажаться. Но я упрямо не отворачиваюсь, лишь щурюсь слегка, рассматривая притулившийся у подножия холма город, словно пирог, разрезанный на неравные части извилистой речкой. Разноцветные домики, кажущиеся отсюда, сверху, игрушечными, похожи на сахарное драже, что медленно тает в кармашке коротеньких летних шорт, а высокие здания, особенно то, над которым развевается флаг, на украшенный глазурью пряник, вкус которого до сих пор ощущается на языке. Где-то за спиной звучат голоса и весёлый смех; я не могу разобрать слов, но почему-то уверена — самое интересное без меня не расскажут. Кто-то неслышно подходит сзади, осторожно касается плеч. Я не боюсь: и щекотнувший нос тонкий аромат мёда, и тепло обнявших ладоней, и мелодичный голос, с тем же восторгом, что сжимает и моё сердце, шепнувший: «Красиво, правда?» — всё говорит о том, что я в безопасности. Мне хочется стоять так бесконечно долго, но нас уже зовут к разложенному на траве покрывалу — я слышу своё имя. И оборачиваюсь, наконец увидев того, вернее, ту, кто разделил со мной эти незабываемые моменты. Красивая молодая женщина. Светлые, свободно распущенные по плечам волосы, выразительные, лучащиеся любовью карие глаза, нежная улыбка на тонких губах… Она кажется мне до боли знакомой, а ещё что роднее и ближе её для меня нет в целом свете. — Идём? Я, кивнув, протянула ей руку и… …и проснулась. В комнате было темно — тяжёлые тёмные портьеры, в обязательном порядке задёрнутые на ночь, не пропускали ни единого лучика света. Так я чувствовала себя спокойнее: отбрасываемые растущими за окном деревьями тени, мятущиеся по стенам и принимающие в неровном лунном свете самые причудливые очертания, пугали меня больше, чем непроглядный мрак. Но в ту ночь я, пожалуй, впервые пожалела, что поддалась своей привычке — страх заглушил бы все остальные чувства, не дал бы мне вспомнить увиденный сон, став моим невольным спасителем. А так картинка сама встала перед глазами, ещё более яркая, словно это было не сотворённое моим мозгом сновидение, а ролик с Ютуба. На меня неожиданно накатила дикая тоска, будто я потеряла что-то очень дорогое; дышать стало тяжело, глаза немилосердно защипало, и по вискам, не принося облегчения, хлынули слёзы. Я, резко развернувшись, посильнее уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания, но все мои старания оказались напрасными: скрипнула дверь, зашлёпали по полу босые ступни, прогнулась под чужим грузным телом кровать, затылка коснулась широкая горячая ладонь. Отец не утешал меня, не лез с вопросами, просто сидел рядом, и от его молчаливой поддержки мне становилось легче. — Принести тебе воды? — спросил он, когда я успокоилась. — Не нужно, — отказалась я. — Посидишь со мной? Отец кивнул, поправляя мне одеяло. За это я его особенно любила — он никогда не читал мне нотаций, не высмеивал мои страхи, не стыдил, призывая стать взрослее, не таскал по врачам, пытаясь «вылечить» и сделать «нормальной». Все мои странности отец принимал как само собой разумеющееся, ни разу не высказав вслух свойственного взрослым прагматизма и недоверия к детским словам. Пока я была маленькой, такое положение вещей не воспринималось мной как что-то из ряда вон, и только став чуть старше и увидев, что может быть по-другому, я поняла, насколько мне повезло с отцом — сложно было представить более чуткого и понимающего родителя. И утро лишний раз подтвердило правильность моих мыслей. Будильник привычно разбудил меня в семь часов. Залёживаться я не стала, пусть ночка и выдалась тяжёлой: на календаре была пятница, в школе меня ждал тест по биологии и дополнительное занятие по испанскому — мне не хватало баллов для поступления в университет, пришлось добрать несколько лишних предметов, из тех, что увязались в расписании с остальными, и стараться быть там если не лучшей, то хотя бы не последней. Утренний туалет занял десять минут, выбор гардероба и того меньше — я просто натянула первую попавшуюся под руку чистую футболку и, прихватив рюкзак с учебниками, поспешила на первый этаж, чтобы успеть поесть — на пустой желудок мой мозг отказывался работать. На столе меня уже дожидались заботливо приготовленные омлет, тосты и любимый фруктовый чай. Отец стоял у окна, медленно потягивая кофе — он всегда готовил мне завтрак (кроме тех дней, когда заступал на суточное дежурство) и не отказался от этой традиции даже после того, как я научилась включать чайник и резать хлеб. На мои протесты, что я уже достаточно большая и в состоянии сама о себе позаботиться, он же может со спокойной совестью поспать ещё пару часиков, отец реагировал всегда одинаково: соглашался с моими доводами, признавая их обоснованность, а на следующее утро снова вскакивал ни свет ни заря, торопясь к моему пробуждению разогреть блинчики или сварить кашу («Никаких готовых завтраков! Двадцать минут у плиты меня не убьют, а ты должна питаться правильно!»). Сам он обычно ограничивался кофе, если так можно назвать тот жуткий — горький, густой, обжигающе-горячий — напиток, что отец медленно цедил маленькими глоточками, умудряясь растягивать крохотную чашечку на полчаса. Со временем я смирилась и с этой заботой, и с отсутствием компании за утренней трапезой — в конце концов, что плохого в том, чтобы позволять кому-то заботиться о себе, тем более что этот «кто-то» — твой горячо обожаемый отец? Я без лишних разговоров принялась за еду, мысленно повторяя новые слова по испанскому, которые нам задали выучить к сегодняшнему уроку, поэтому странный взгляд отца заметила лишь когда сделала последний глоток чая. — Па? — осторожно спросила я, лихорадочно пытаясь сообразить, что в моём виде могло вызвать такую реакцию. Футболку надела на левую сторону? Криво сделала хвостик? В обычные дни косметикой я не пользовалась, так что кривых стрелок, размазанной помады или излишне ярких румян точно можно не опасаться. Тем более учитывая особенности моей кожи, покрывающейся некрасивыми красными пятнами даже после пары скупых слезинок… Ох, вот оно… Как можно было о таком забыть? Ночью я устроила форменную истерику, поэтому сейчас отец, как любой заботливый родитель, пытается выяснить, насколько тяжелы оказались её последствия. — Может, не пойдёшь сегодня в школу? — предложил он, подтверждая мои подозрения. — Я позвоню мистеру Говарду, скажу, что ты заболела. — Всё хорошо, па, правда, — чмокнув отца в щёку, как можно убедительнее соврала я — у меня немного побаливала голова, и если не считать отёкшего лица, это был единственный дискомфорт. Не стоит из-за него пропускать занятия. — Всё, мне пора, иначе я опоздаю на автобус. — Будь дома к пяти! — крикнул мне вслед отец, напоминая о наших вечерних планах. — Зачем так рано?! — ужаснулась я. — Тебе ещё краситься и выбирать наряд. Из моей груди вырвался невольный стон: как же я это ненавижу! Судя по донёсшемуся с кухни довольному фырканью, отца мои страдания только забавляли. Ну конечно, его же, в отличие от меня, не будут рассматривать под микроскопом. Ладно, папочка, я тебе этот смешок ещё припомню! — О’кей, буду ровно в семнадцать ноль-ноль! Если бы я только знала, как сильно этот день изменит мою жизнь!