Вернуться домой

Иногда я жалею, что родилась девушкой. Что ж, отец, как всегда, оказался прав — часа на сборы мне явно бы не хватило. И вовсе не потому, что я какая-то копуша или люблю повертеться перед зеркалом. Как раз наоборот. В одежде для меня главное — удобство и практичность, и краситься, в отличие от сверстниц, не люблю — уже через полчаса тушь, какой бы качественной она ни была, начинает осыпаться и попадать в глаза, отчего те краснеют и отекают, делая меня похожей на страждущего вкусить чужой крови вампира. Поэтому косметикой я почти не пользуюсь. Но сегодня без неё никак не обойтись, потому что мы идём в гости к тёте Джувии. Тётушка (кстати, одна из трёх, не менее любимых) всегда придирчиво относилась к моей внешности. «Ты же девочка, — горестно вздыхала она над в очередной раз разбитой коленкой или новой дыркой на платье. — Будущая леди. А леди так себя не ведут». «А пираты ведут? — приплясывала от нетерпения на месте я — меня ждут сокровища, бурные моря и злобные, голодные акулы, не время сейчас выслушивать нудные нравоучения! — Тогда буду пиратом». Тётя Джу лишь печально качала головой, не в силах совладать с моей излишне активной и склонной к разрушениям натуре. Но года три назад, после того как тётушка открыла свой, пусть и небольшой, магазин женской одежды, она взялась за меня всерьёз. Теперь о том, чтобы заявиться к мистеру и миссис Фуллбастер в джинсах, не могло быть и речи. Только платья, только хардкор! Причём к ним в обязательном порядке следовало подобрать шейный платок, бусы или любые другие аксессуары, щедро преподносимые тётушкой по поводу и без. Последним штрихом к образу был лёгкий макияж. В день, когда мне исполнилось четырнадцать, тётя Джу отвела меня сначала к косметологу, а затем к визажисту. Первый объяснил, как ухаживать за кожей, чтобы избежать всех прелестей переходного возраста, второй подобрал косметику, тут же продемонстрировав, как ею пользоваться. Наверное, любая другая девушка была бы от подобного поворота дел в щенячьем восторге, я же, пусть и не мечтающая к тому времени стать пиратом, космонавтом и даже археологом, с трудом сдержала вздох разочарования — мои надежды получить в подарок кое-что другое пошли прахом! Однако тётушку огорчать не хотелось, поэтому, собираясь на традиционные семейные посиделки, я тщательно наводила марафет, тратя на это (с моей точки зрения) бесполезное дело пару часов. — Ну что, ты готова? — донеслось от двери. — Или мне позвонить Фуллбастерам и сказать, что мы задержимся? Я подняла глаза, оставив в покое браслет, который пыталась застегнуть последние пять минут, и замерла, увидев отражение отца в зеркале. Что ни говори, он был весьма привлекательным мужчиной. Смуглый, широкоплечий, полный скрытой силы — она не бугрилась в мышцах, но ощущалась в каждом движении, даря тем, кто оказывался с ним рядом, чувство защищённости. Впечатление не портили даже полностью седые волосы, шрам на щеке и чуть выступающие верхние клыки — его харизма перебивала эти небольшие недостатки, не оставляя представительницам прекрасного пола ни малейшего шанса остаться к нему равнодушными. Моя учительница химии была в него влюблена и постоянно придумывала поводы, чтобы заманить отца в школу; хозяйка мясной лавки самолично отбирала для нас лучшие кусочки филе; соседка напротив постоянно дефилировала в откровенных нарядах, то поливая лужайку перед домом, то делая вид, что копается в моторе, старательно выпячивая подтянутый зад. А Лесли Хиггинс, с которой мы как-то делали у нас доклад по астрономии, потом без малейшего стеснения призналась, что будь отец лет на десять моложе, то с удовольствием замутила бы с ним. Впрочем, она подумает об этом опять, когда станет совершеннолетней. С тех пор подружек домой я больше не водила — кто знает, вдруг какая-нибудь из них не окажется столь же терпеливой, как Лесли, и начнёт подбивать под него клинья прямо сейчас? Ну уж нет! Я никогда не была настолько жестока, чтобы лишать папочку личной жизни, но пусть он хотя бы строит её с той, кто не мается от подростковых прыщей и не подкладывает в лифчик вату. — Нэн? — вывел меня из задумчивости обеспокоенный голос отца. — С тобой точно всё в порядке? — Да-да, — поспешила успокоить его я. — Просто вспомнился сегодняшний тест. Поможешь? Есть два отличных способа отвлечь чересчур беспокоящегося родителя от неприятной для меня темы — упомянуть учёбу и попросить помощи. Первое, как я тогда думала, было важно для него, потому что сам он не смог поступить в университет, и поэтому, желая мне лучшей участи, настаивал на том, чтобы я получила достойную и, что не менее важно, достаточно востребованную профессию, которая не дала бы мне умереть с голоду даже в самый несчастливый год. Второе же вкупе с желанием всегда и от всего меня защищать было неизменной идеей фикс и не поддавалось никакому контролю, хотя — тут стоит отдать отцу должное — каким-то образом умудрялось не переходить в деспотизм и сверхопеку: меня отпускали в походы и на пижамные вечеринки с подругами, единственным условием ставя необходимость всегда быть на связи и никогда не скрывать, если вдруг — о ужас! — случится что-то нехорошее, неприятное или странное. Так что стоило лишь заикнуться на любую из этим тем, и всё остальное становилось неважным. Это правило сработало и сейчас. — Уверен, ты справилась, — защёлкивая замочек браслета, улыбнулся отец. Его вера в меня всегда была безгранична. «У тебя всё получится», — говорил он, подбадривающее сжимая моё плечо. И не имело значения, что мне предстояло сделать — научиться плавать или поджарить свои первые тосты, это его напутствие придавало мне силы и наполняло уверенностью в себе. Особенно, если что-то не удавалось с первого раза. «У тебя всё получится», — как мантру, повторял отец, и я снова бросалась в бой, не боясь разочарования и возникающих на пути трудностей. Больше к теме моего самочувствия мы не возвращались и всю дорогу мило дурачились, подпевая любимой радиостанции. Дом Фуллбастеров встретил нас тёплыми объятиями и умопомрачительными ароматами. Все уже были в сборе, поэтому долго мучиться от обильного слюнотечения не пришлось — нас тут же усадили за стол, по-доброму пожурив за опоздание и пригрозив в качестве наказания не отпускать до тех пор, пока мы всё не попробуем. Вечер проходил приятно. Мы виделись не чаще одного раза в неделю, а то и в две, если не получалось совместить графики работы, поэтому сейчас каждый в обязательном порядке делился новостями, какими бы незначительными они на первый взгляд не казались. Рассказы перемежались шутками и смехом, лазанья сменилась вишнёвым пирогом и мороженым — ставшие за много лет привычными слова и действия, полные особого, ни с чем не сравнимого очарования. После ужина мы перебрались в гостиную. В ожидании, пока растопят камин, я забралась с ногами на диванчик, лениво листая прихваченную из дома книгу. Обычно в это время взрослые заводили какие-то скучные, одним им понятные серьёзные разговоры, ненадолго предоставив меня самой себе. Будучи маленькой, я обычно занимала себя рисованием и куклами, став взрослее — чтением. Но в тот вечер мне абсолютно не хотелось следить за судьбой придуманных героев. Неожиданно снова вспомнился увиденный ночью сон, отчего стало грустно и впервые захотелось как можно скорее оказаться дома, хотя эти наши посиделки я очень любила. Очевидно, моё состояние заметила тётя Джу, потому что она подсела ко мне и спросила: — Что с тобой, детка? Плохо себя чувствуешь? Или какие-то… неприятности? Тётушка специально выделила голосом последнее слово, намекая на некие женские секреты, которые я стеснялась рассказать отцу. Взбреди мне в голову сослаться на усталость, меня тут же оставили бы в покое, но желание поделиться с близкими пережитыми ночью чувствами оказалось сильнее. — Сегодня мне приснился сон. Это была почти кодовая фраза — с неё я начинала рассказывать о своих необычных сновидениях. Остальные тут же, прекратив разговоры, подсели ближе. Такое внимание никогда меня не удивляло. Все: и дядя Грей, и тётя Джувия, и тётя Эльза, и Венди (которая строго-настрого запретила называть себя тётей), не говоря уже об отце — всегда с большим интересом слушали мои истории, то ли в шутку, то ли всерьёз предлагая записывать их, чтобы не забыть. Вряд ли дело было в моём таланте рассказчика, скорее всего, они, как и любые любящие взрослые, просто хотели таким образом поддержать единственного, а потому безмерно обожаемого ребёнка в нашей большой и дружной семье, чтобы не дать зачахнуть скромному дару. Меня не слишком интересовали причины, почему они так поступают, я просто наслаждалась подаренным мне вниманием, искренне веря в его бескорыстие. — Я стояла на высокой горе. Не на самой вершине, но довольно высоко, потому что внизу, в долине, виднелся город. По мере того как я рассказывала, выражение лиц моих слушателей неуловимо менялось. Обычно на них читались предвкушение, удивление, радость, иногда непонятная лёгкая грусть, но в этот раз в глазах родных не было ничего, кроме боли. Мне вдруг стало страшно. Я всегда так безоговорочно верила в то, что мои сны безобидны и являются всего лишь игрой слишком богатого воображения. А если это не так? Что если на самом деле они — последствия какой-нибудь психической болезни, которая до поры до времени дремала, а сейчас — именно сейчас! — заявила о себе во весь голос? Пришибленная этой мыслью, я замолчала, не в силах произнести ни слова. — Это всё, что ты видела, Нэнси? — тихо спросила Венди, когда пауза стала слишком тяжёлой. — Нет, — всё же решилась на последнюю откровенность я. — Там ещё была молодая красивая женщина. Никогда раньше её не видела, но мне она кажется смутно знакомой. У неё были такие добрые карие глаза… — О, Святая Фейри! Тётя Джувия, резко вскочив на ноги, заметалась по комнате, в каком-то жутком отчаянии заламывая руки. — Это должно было, должно было случиться! — лихорадочно шептала она. Остальное разобрать не удалось, даже если бы мне очень хотелось — речь тёти Джу стала похожа на бессмысленную тарабарщину. Я дрожащим комочком забилась в угол дивана, желая не просто держаться от неё подальше, а слиться с обивкой, как хамелеон, и стать совсем незаметной. Не знаю, что потрясло меня больше — неожиданная эмоциональная вспышка у обычно спокойной и мягкой тётушки или то, что она вдруг заговорила на незнакомом языке. Но обе эти метаморфозы меня не радовали. Как, видимо, и отца. — Джу, пожалуйста, успокойся, ты пугаешь Нэнси, — попытался утихомирить он тётушку, но сделал только хуже: та принялась кричать уже на него, не слушая его тихих увещеваний, а потом и вовсе дала пощёчину, настолько сильную, что даже у меня зазвенело в ушах. — Что происходит? Тётя Джу? Папа? Да ответьте же кто-нибудь! — закричала я, не добившись ответа от виновников скандала. Но все молчали и упорно отводили глаза. — Пожалуйста! — давясь слезами, прошептала я. — Да что с вами со всеми такое?! Мой цельный, восхитительный мир, полный любви и света, рушился на глазах, и никто не желал объяснить почему. — Па? — сделала я последнюю попытку достучаться хоть до кого-то. Отец словно очнулся: провёл по красной от удара щеке ладонью, шагнул к дивану, не заметив шарахнувшуюся от него тётю Джувию, коснулся сухими губами моей макушки, приобняв за плечи. — Думаю, нам пора домой, детка. Никто не попытался ему возразить. Нас проводили гробовым молчанием. Я надеялась, что когда мы останемся одни, отец всё объяснит, но за всю дорогу он не произнёс ни слова, а дома устало, с надрывом в голосе попросил: «Не сейчас, Нэн, прошу тебя, мне нужно побыть одному». Мне оставалось лишь уйти к себе и набраться терпения — я не собиралась спускать ситуацию на тормозах. Рано или поздно, но разговор обязательно состоится.