Межрёберное пепелище

Из-за тебя сквозь мои лёгкие прорастают цветы, и, пусть они красивы, я не могу дышать. ©

Он посмотрел на себя в зеркало: по-вампирски бледная кожа, красные от недосыпа глаза и извечные круги под ними. Мерзость. С этой мыслью Питер начинал каждое утро каждого дня каждого месяца, хотя давно потерял счёт времени в бесконечной череде одинаковых будней. Умылся — пусть вода не помогла прийти в себя, но это часть ежедневного ритуала любого нормального человека, — и вновь посмотрел на отражение. Лицо, кажется, посвежело, но приветливее не стало. Питер нервно усмехнулся. Красавец, ничего не скажешь. Теперь сарказм — такая же часть жизни, как грёбаное пробуждение в школу. А ещё — средство выживания. Он помогал отвлечься — хоть ненадолго — от гнетущих мыслей, однако мало кто из окружающих задумывался, что это лишь очередной способ заставить их думать, что у тебя всё отлично. Никто даже не предполагал, что это попытка замаскировать боль за балагурством и глупыми шутками. Как и он. Мистеру Старку всегда было плевать — так считал Питер. Ни во что не ставил, относился как к ребёнку, смотрел свысока. Он никогда не будет воспринимать Питера как равного себе и уж тем более не взглянет под другим углом. Почему именно он? Этот вопрос он задавал себе каждый день, однако так и не смог понять, чем именно заинтересовал его мистер Старк. Словно всем сразу и ничем одновременно. Гений, миллиардер, плейбой, филантроп, чей характер состоял из тонны сарказма, высокомерия, безразмерной любви к самому себе и… безграничного чувства вины. Без всего этого он бы не был Тони Старком. И в то же время казалось, что ничего особенного в этом нет, но рядом с ним Питер буквально физически ощущал собственную ничтожность. Это ненормально. Мне всегда нравились девушки, но никак не мужчины сильно старше меня. Я убогий, жалкий, неправильный и не имею права на существование. — Милый, опоздаешь в школу! — раздался голос тёти Мэй из-за закрытой двери ванной, отвлёкши Питера от мысленного самобичевания. Ничего, всегда можно продолжить где-нибудь в другом месте. Он вновь нервно усмехнулся и, бросив мельком последний взгляд на свой знатно потрёпанный вид, вышел в коридор. Питеру было безразлично, где находиться — в школе, дома или на улице, — ведь каждый день стал практически таким же, как и предыдущий. Он мог с лёгкостью перепутать одни сутки с другими, намешать события из разных недель в одну и забыть, что происходило вчера. Но сегодня что-то было не так. Паучье чутьё подсказывало, что произойдёт нечто такое, что обязательно врежется в память. С самого пробуждения оно преследовало Питера тяжестью в груди, лёгким холодком внизу живота и ощущением завязавшихся в узел кишок. Не то чтобы оно его сильно беспокоило, — если бы его вообще что-либо волновало, — однако ему было любопытно. Любопытство кошку сгубило. Накинув на плечи рюкзак — кажется, уже десятый, но с ним Питер проходил дольше всего, потому что их больше не крали, — и быстро обувшись, он вышел из дома, по пути к остановке затыкая уши наушниками с рандомной песней. Он больше не вслушивался в слова на фоне, хотя при всём желании не смог бы за всеми этими мыслями, медленно пожирающими изнутри. Питер даже не залипал на разбитый экран телефона по дороге в школу — его не интересовало происходящее в Интернете: последние новости, твиты, мемы… Хотя раньше древние фильмы нравились ему больше любых новинок, теперь это всё казалось таким пустым, неестественным и искусственным. Словно он перерос это. Питер, как обычно, не заметил, как зашёл в нужный автобус, как доехал до школы, как добрался до класса. Каждый день был настолько привычен и однотипен, что не приходилось особо задумываться — Питер всё делал на автомате. Уроки прошли в ожидании, но ничего нового не произошло: те же быдлошуточки от Флэша (Питер перестал на них реагировать); те же двойки за контрольные (он давно забил на учёбу и каждый раз сдавал пустые листы); те же попытки Неда добиться от него хоть какого-то ответа, кроме «ага» невпопад (а Питеру было всё равно, что это за вопрос: «Как тебе Solo: A Star Wars Story?» или «Чувак, что с тобой?» — ответ оставался неизменным). Вернувшись домой слегка разочарованным тем, что чутьё его подвело, он заперся в своей комнате, воспользовавшись отсутствием тёти Мэй, и буквально упал на кровать. Она по-настоящему беспокоилась о нём, а иногда даже слишком сильно, словно знала, что на самом деле происходило, и пыталась не дать ему закрыться в себе окончательно. Бедная тётя Мэй. Она не знает, что я уже это сделал. Питеру было даже жаль её. Он чувствовал себя виноватым в том, что у неё такой нерадивый племянник, заставляющий почём зря — он того не стоит — волноваться. Он старался не вмешивать её в это, но день ото дня было всё сложнее прятать в себе то, что так отчаянно рвалось наружу, стремясь протиснуться между рёбер, пробить грудную клетку и унестись прочь. И почему порой так тяжело просто жить как обычные люди? Ответа у него вновь не было. Питер повернулся к стене, закрыл глаза и сглотнул слюну, но вдруг ощутил металлический привкус во рту. В тот же миг вернулось странное чувство тяжести в груди, будто кто-то сдавливал его в смертельных объятиях, не давая дышать. Питер тут же открыл глаза и резко присел на кровати. Что происходит? Он попытался вздохнуть, набрать воздух в лёгкие, но не смог. Появилось неприятное ощущение кома в горле. Голова загудела. Вздрогнув, Питер положил руки на сердце и заметил, как быстро, испуганно оно билось. Он рефлекторно вздрогнул и провёл ладонью по шее, словно это могло чем-нибудь помочь. Он не думал — он не мог думать — а просто действовал. Кашлял, хрипел, пытаясь позвать на помощь. В висках стучало, а внутри всё нестерпимо горело огнём. Хотелось кричать от боли, кататься по кровати и лезть на стену от безысходности. Всё закончилось так же быстро, как и началось. Его резко отпустило, и Питер тут же начал жадно хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на сушу, одновременно с этим открывая окно — только сейчас он заметил, насколько же здесь душно. Что это было? И в очередной раз ему было нечего ответить. Лишь горло по-прежнему саднило, но уже не так сильно, как прежде. В лёгких словно что-то оседало, а голова слегка кружилась, однако чувствовал он себя намного лучше. Списав это на внезапную паническую атаку, Питер встал с кровати и пошёл на кухню. В последнее время у него не было аппетита, но сейчас он физически ощущал свой голод, хотя желания есть по-прежнему не испытывал. От еды было какое-то подсознательное отвращение, и всё же он, решив, что такими темпами умрёт от истощения, перекусил парой сэндвичей. А чутьё всё-таки не подвело. Пожалуй, этот день действительно отличался от предыдущих. По крайней мере, его Питер точно запомнит надолго. Может, в кои-то веки заняться чем-нибудь ещё, кроме морального самоуничтожения? Он вернулся в комнату и решил сесть за уроки, пока его не отчислили. Как бы там ни было, Питер понимал, что это состояние временное, а без образования он никто. К тому же эти удручающие мысли пока что отступили, и если с головой погрузиться в какое-то дело, то есть вероятность, что они не потревожат его до завтра. Питер достал учебники и просидел за ними до поздней ночи, пытаясь нагнать всё упущенное. И у него действительно впервые за долгое время получилось отвлечься.

***

Утро началось не с будильника. Едва Питер проснулся, на него навалилась гамма ощущений ещё хуже вчерашних: на груди словно кто-то сидел, не давая вздохнуть, а голову будто зажали в тиски. В глазах вмиг потемнело. Питер попытался встать, но у него не вышло и пальцем пошевелить. Ладно, без паники… Обычный сонный паралич, бывает у каждого хоть раз в жизни. Однако успокоиться не получилось. Боль нарастала. Он широко раскрыл глаза. Питер чувствовал себя так, словно у него вместо крови по венам тёк раскалённый металл. Это неприятное ощущение убивало изнутри. Лёгкие охватило огнём; он будто горел заживо, но не мог даже закричать. Он был не в силах это терпеть. Хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не было так жарко. Внутри из ниоткуда образовался ком в горле. Он стремительно продвигался вверх. Питер начал кашлять и попытался перевернуться, боясь подавиться собственной рвотой, но… Вместо неё изо рта выпорхнуло что-то красное, маленькое, лёгкое и медленно упало. В тот же момент боль стихла, а после и вовсе ушла, оставив после себя лишь раздражение слизистой. В глазах прояснилось, и Питер резко присел на кровати. Он схватился руками за голову и почувствовал влагу на щеке. Непроизвольные слёзы? Взгляд тут же упал на то, что он выкашлял. Лепестки?.. Что за бред? Наверное, ещё не проснулся. Питер обессиленно упал на подушку и на удивление быстро заснул. Через пару часов он услышал звон будильника, уставшими глазами посмотрел на время — 6:00 — и, потянувшись, выключил его, затем сбросил с себя одеяло и буквально выполз из тёплой постели. На глаза сразу же попались лепестки.

***

Под предлогом плохого самочувствия Питер уговорил тётю Мэй разрешить остаться дома. Особо врать и не пришлось, ведь вид у него был и без того болезненный. Посетовав на то, что он себя совсем не бережёт, она попросила его позвонить, если станет хуже, чтобы в случае чего вызвать врача, и ушла на работу. Только хлопнула входная дверь, Питер врубил комп и открыл браузер. Тут же посыпались уведомления от всяких новостных сайтов (а их было немало, ведь не заходил в Интернет Питер очень давно): Тони Старк выступил там-то, Тони Старк изобрёл то и это, Тони Старк объявил о помолвке… Последнее заставило Питера съёжиться и нервно сглотнуть слюну, но он постарался отогнать навязчивые мысли прочь, пока они вновь не засели в голове, лишив возможности что-либо делать. Открыв поисковик, он загуглил: «Отхаркивание лепестков». Первая же ссылка выдала: «Ханахаки бьё, или „цветочная болезнь“, — редкая неизлечимая болезнь, возникающая у небольшого процента безответно влюблённых людей, при которой больной отхаркивает с кровью сначала лепестки, а затем и цветы. Со временем случаи гемоптизиса учащаются, после чего цветы прорастают сквозь лёгкие или сердце. Больные погибают вследствие асфиксии либо остановки сердца. Передаётся при контакте с цветами. Также известны малочисленные случаи полного выздоровления в следующих ситуациях: любимый человек больного ответил ему взаимностью; больной успел разлюбить этого человека, прежде чем болезнь перешла в терминальную стадию». Что?.. Питер резко подскочил, да так, что аж перевернул стул. «…Погибают вследствие асфиксии либо остановки сердца». «…Асфиксии либо остановки сердца». «…У безответно влюблённых людей…» Он снова и снова перечитывал эти строки, не веря своим глазам, не веря в их правдивость. Питер бросился проверять все остальные результаты поиска, но везде было практически одно и то же: ханахаки, смертельная болезнь, неразделённая любовь. Он начал чаще дышать, и в комнате вновь стало невыносимо душно. В глазах помутнело, и он обессиленно осел на пол, пока не стало ещё хуже. Это просто в голове не укладывалось. Но, кажется, больше всего пугала не смерть. «Безответно». Глупо было строить иллюзии и на что-то надеяться, но теперь, когда я знаю это наверняка, мне стало ещё хреновее. В груди появилось знакомое чувство — в этот раз Питер перенёс его легче. По-прежнему было больно, но теперь он мог двигаться. Внутри разгорелось пламя, уверенно двинулось вверх, и он, прикрыв рот рукой, вновь закашлялся, напрягшись всем телом и закрыв глаза, боясь, что они вылетят. В горле словно скреблись кошки. Вскоре на ладони оказалась горсть лепестков. И сейчас, при ярком дневном свете, Питер понял, что они не красные. Во рту опять явственно ощущался солоноватый, металлический привкус. Это кровь. По спине прошёлся холодок, а сердце забилось чуть чаще. Твою мать, я кашляю цветами! Питер едва нашёл в себе силы встать и убрать с пола капли крови, а лепестки смыть в унитаз. И почему-то, избавившись от визуального напоминания, он почувствовал себя немного лучше, а вместе с облегчением, как и в прошлый раз, пришёл голод. Это казалось кощунством в такой ситуации, но есть хотелось просто нечеловечески. Снова перекусив сэндвичами, Питер подошёл к окну кухни и посмотрел на прохожих. Кто-то спешил по своим делам, кто-то шёл развлекаться, кто-то просто бесцельно бродил. И именно он — только он — вскоре никуда больше не пойдёт. Будет некому доставать мистера Старка вечным непослушанием, и тот наконец-то вздохнёт с облегчением. Но почему вместо преступников, вместо отбросов общества типа нариков именно я должен умереть? Несправедливо. Но ничего с этим не поделать. Как ни странно, Питер особо не сожалел об этом. Всё равно от меня никакой пользы. Я уже даже — даже! — близко не дружелюбный сосед, старающийся всем помочь. А ведь раньше считал, что если ты владеешь силой, но не используешь её, то каждый несчастный случай, каждая катастрофа — это всё на твоей совести. Питер отвернулся от окна и прислонился к стене. Если до этого его постоянно одолевали пресловутые навязчивые мысли, то сейчас он чувствовал себя полностью опустошённым, словно эти цветы своим огнём сожгли внутри всё живое. Хотя понятно, что это следствие, а не причина. Он так много времени и сил тратил на тупую ненависть к мистеру Старку — нет, к себе, — что в конце концов ресурсы просто иссякли. В горле пересохло. Питер достал из холодильника воду и только сделал глоток, как тут же поперхнулся и выронил бутылку из рук. Звук падения в пустой квартире казался до жути громким, но ему было не до этого — очередной приступ. В этот раз всё происходило ещё быстрее и даже менее болезненно, но Питер всё равно склонился над раковиной и затрясся от раздирающего кашля, пачкая и без того грязную тарелку брызгами крови. В глотке вновь образовался ком, но в этот раз он был намного больше и продвигался сравнительно медленно. Наконец и он вырвался на свободу, и на тарелке показалась… роза. Да какого чёрта?! Теперь это даже не страшно, а омерзительно. Примерно так же, как и я сам. Питер ещё несколько минут постоял в такой позе и всё же выпрямился. Дышать стало чуть тяжелее, но цветов в горле он не ощущал. Он снова начал водить рукой по шее, словно это могло унять боль, однако вдыхать воздух стало ещё сложнее. В лёгких опять что-то оседало. Убрав за собой, Питер вернулся в комнату, открыл окно и лёг на кровать, завернувшись в одеяло. Он понимал, что времени у него немного, но сил больше ни на что не оставалось. Что обычно делают люди, когда знают, что скоро умрут от неизлечимой болезни, или собираются выпилиться? Наверное, прощаются с близкими, раздают долги, заканчивают дела. Но мне совершенно не хочется, чтобы кто-нибудь узнал, особенно тётя Мэй, Нед или — упаси дьявол, ему ведь всё равно плевать — мистер Старк. Они будут отсчитывать дни до моей смерти, и мне кажется, что это гораздо мучительнее для них, чем мой тихий и молчаливый уход из жизни. А может, сбежать из дома, чтобы никто не узнал об этом? Питер тяжело вздохнул. Как они отреагируют, как они воспримут это? Он примерно понимал, что уж точно не обрадуются, однако ему не хотелось, чтобы кто-то убивался из-за такого бесполезного Паука. Перенесут ли они утрату? Внутри медленно, но верно зарождалось чувство бессмысленной вины. Если бы я не влюбился… Я бы не заболел, я бы не умирал, и никто бы не переживал из-за меня. Я… не могу так с ними поступить. Питер резко подскочил на кровати и сел. Только сейчас пришло осознание, что никто — не считая врагов — не будет рад его смерти. Что он кому-то, да нужен. Что он умрёт, что его больше не будет, что он не респавнется завтра же, что это насовсем. Что он оставит после себя одно горе. Что он может отбросить коньки в любую секунду — даже сейчас. Питер закрыл глаза. В памяти ярко вспыхивали и тут же уносились прочь воспоминания. Первая встреча с мистером Старком (он до сих пор помнил это чувство дикой неловкости, когда выяснилось, что он знает тайну Человека-паука, а после — такую же дикую радость от совместной миссии, нового костюма и встречи со всеми кумирами). Спасение от утопления во время неудачной схватки со Стервятником (Питера переполняла благодарность, но в то же время хотелось всё сделать самому). Затем случайный срыв миссии ФБР, во время которой паром распилило пополам (он было отчаялся спасти людей, но помощь пришла откуда не ждали), а после — вынужденное возвращение костюма (тогда ему стало до ужаса стыдно, но сейчас Питер понимал, почему он был, вернее остался, недостоин его). Предложение вступить в ряды Мстителей и отказ (он был по-настоящему счастлив в тот момент, но постоянно находиться рядом с тем, кто никогда не перестанет смотреть на тебя как на ребёнка, невыносимо). И даже сейчас я постоянно — почему именно он?! — мысленно возвращаюсь к нему, хотя мне казалось, что у меня получилось выбросить эту чушь из головы. Сердце забилось чаще. Дышать стало ещё тяжелее — именно тогда, когда воздух был нужен больше всего! Во рту появился уже привычный вкус крови. Я умираю. Питер закашлялся и согнулся, прижав руки крестом к груди. Одна роза. Вторая. Третья. Как же адски больно!.. Мистер Старк, я не хочу уходить.