«Как всегда» — не «навсегда»

— Юнги, ты… Мерцающий экран телевизора плывёт яркими пятнами в темноте перед наполненными подкатившей волной слёз глазами. Звук специально как можно тише, чтобы не так волнительно, чтобы менее больно (хотя каким именно образом — Чимин и сам уже не знает). Громкие голоса позади репортёрши, несмотря на установленную минимальную громкость в «ящике», осколочно прорезаются сквозь барабанные перепонки в сотый, тысячный раз — тысячу первый, к которым Чимин всё так же не привыкнет и через год. И через пять лет. «Сотни людей, проживавших в доме по адресу N, были вынуждены сиюсекундно покинуть свои квартиры. Спасти вещи и забрать ценности из жилищ удалось единицам. Мы также смогли задать пару вопросов руководителю бригады, работавшей на месте происшествия этой ночью...» — Чимини, всё в порядке, они как всегда раздувают из мухи слона, ты же знаешь. Я… Чимин смаргивает предательски скатывающуюся по щеке слезу и дрожит. Он просто, чёрт возьми, дрожит всем телом и пытается отвлечься от убивающих сознание по крупицам кадров с экрана на до боли любимый голос в динамике трубки. «Ситуация напряжённая, но мы сделали и продолжаем делать всё возможное. Погибших нет, пострадавших уже доставляют в ближайшие больницы, команда сработала на отлично…» — Малыш, выключи грёбанные новости, я скоро буду дома, слышишь? Чимини, я в порядке. А Чимин хватает ртом воздух, которого словно не оказывается в помещении в секунду. Чимин глотает частицы вакуума, пытаясь насытиться кислородом, который будто выгорел в небольшой спальне за секунды так же, как и в несчастном сгоревшем доме, и выдыхает одновременно с этим резко и рвано. Потому что во всё том же злосчастном репортаже под всё те же голоса командующего бригадой и репортёрши показывают кадры опасных моментов спасательной операции сегодняшней ночи. Показывают искрящиеся окна, страшно опасно выпрыгивающих с высоких этажей здания людей, падающих на растянутые пожарными полотна пружинящей ткани внизу над асфальтом. Показывают спасателей, снующих из стороны в сторону, массивные шланги с мощными струями воды, направленными на очаги возгорания. А ещё через мгновение показывают пожарного, вытаскивающего пожилую женщину со второго этажа прямо из эпицентра огня, номер «четыре» на спине которого Чимин узнает из тысячи других «четвёрок» на униформах других пожарных. Номер «четыре», который снится Паку уже не первый год в самых тревожных снах, белым контуром вырисовываясь на форме ярко-оранжевого цвета. — Юнги, ты… Т-ты спас ту женщину, — ещё более дрожащим и срывающимся голосом выдыхает скорее, нежели произносит, не выдерживая повторяющихся раз за разом кадров в новостях. Те обрамлены красной надписью внизу экрана, гласящей об «ужасном пожаре в центре Сеула». Он закрывает глаза и сжимает в кулак ладонь, не прижимающую к уху телефон, — из самого пекла… В ответ лишь слышатся тяжёлый вздох и чьи-то голоса в суматохе на заднем плане. — …Я, да. Спас. Выключи, пожалуйста, Чимин, часть бригады отпустили, я собираюсь и еду домой, — уставшим и тихим хриплым голосом отвечает мужчина на другом конце трубки, — всё в порядке, Чимини. Звуки пожарных сирен, которые Чимин вновь наслушался за эту половину ночи, будто въелись под кожу и звоном стоят в ушах, независимо от того, слышны они в репортаже на данный момент или нет. Чимин ещё раз пытается вдохнуть, что получается изрядно плохо, но трубку от уха не убирает, сглатывая и всё же отвечая еле слышно, собираясь с силами. — Юнги… пожалуйста. В ответ снова тишина и шуршание вперемешку с чужими разговорами, а потом: — Я буду осторожен. Обещаю. Уже через полчаса, Чимин. Пак ещё держит какое-то время телефон у уха, пытаясь совладать со всеми эмоциями и ощущениями, что обуревают в данный момент, после чего слышит короткие гудки с другого конца телефона и медленно отключается, откладывая телефон куда-то в сторону в ворох одеял. Юнги просил выключить новости. Просил не волноваться. Сказал, что всё в порядке. Чимин Юнги доверяет. Доверяет и верить пытается. Как всегда.

***

От тревожного и совсем некрепкого сна-скорее-дрёмы Чимина будит негромкое захлопывание входной двери в коридоре и лязг ключей по гладкой поверхности тумбы там же. Пара секунд на то, чтобы снять грубые кожаные ботинки. Мерное тиканье часов отсчитывает несколько традиционных секунд, после чего Чимин ощущает, как кровать рядом с ним так чертовски долгожданно и успокаивающе проминается под весом человека, от волнения за которого Чимин выжал из себя, наверное, все силы моральные и физические уже так пару лет назад. И также на пару лет вперёд априори. Что там до сегодняшнего вечера. Широкая ладонь аккуратно и привычно ложится на его голову, проходясь пальцами сквозь мягкие пряди карамельных в полумраке комнаты волос, подушечками «цепляясь» за кожу головы и гладя успокаивающе-медленными движениями назад к горячей шее. Чимин ощущает волну мурашек, быстро раскатывающихся по телу по миллиметрам, после чего в нос всё так же привычно-ядрёно ударяет запах дыма и гари, что пропитал одежду, волосы, кожу, душу любимого, кажется, насквозь и навсегда. Чимин уже не пугается этого резкого вторжения в чистый прохладный воздух комнаты. Чимин понимает, что счастлив делить эти минуты вдвоём с Юнги. Наконец-то. — Так и не выключил, я же просил, Чимини… На фоне голубоватого экрана телевизора, где жуткий новостной репортаж уже сменился на какой-то штампованный сериал из числа тех, что показывают в три-четыре часа утра, контражуром светится тёмный силуэт растрепавшихся после снятия каски чёрных волос. Там же — пара маленьких поблёскивающих серебряных серёжек-колец в ушах, что когда-то сам Чимин подарил своему спасателю на что-то вроде празднования нового года, когда Мин, внезапно решившись на осуществление своей маленькой мечты, что связывала его с прошлыми годами давно забытой подростковой жизни, проколол себе уши, о чём Чимин узнал лишь спустя пару часов осуществления этой самой мечты старшего. Чимин, разлепляя тяжёлые веки, привычно молча подтягивается на локтях к коленям Юнги и, выцедив остатки сил из своего тела, перебирается с ногами на Мина, обнимая ладонями тёплую шею и притягивая голову старшего к своим ключицам, носом утыкаясь в макушку любимого, и вдыхая полной грудью едкий аромат волос Юнги вперемешку с пробивающимся нотами мятно-прохладного шампуня, которым парень ещё только с утра пользовался в душе, и не подозревая, что срочный вызов ночью сорвёт его на столь серьёзное дело, заставив в очередной раз бросить младшего переживать за своего любимого у экрана треклятого телевизора несколько часов подряд. Всё время, что длилась операция по тушению огромного пожара в центре города. — Я люблю тебя, — еле слышно выдыхает Чимин и лишь сильнее зарывается пальцами в чуть жёсткие пряди волос Юнги, — и я так ненавижу всё это. Жмурится сильно, будто надеясь, будто возможно забыть всё то, что видел из репортажа ещё совсем недавно. — Прости, прости, Чимини. Когда-нибудь… Я закончу с этим, ты ведь знаешь, что я должен… — Нет, — на выдохе, и Чимин почти резко опускает голову, прислоняясь своим лбом к Юнги, затем заключает аккуратное, бесконечно любимое и красивое лицо в свои ладони и смотрит в самую глубину тёплых глаз, немного сдвигая от чуть накатившего волнения брови, — ты никому ничего не должен. Ты жить должен, быть живым должен. Вселенной должен за то, что она сотворила тебя здесь. Для меня, для нас. Но больше никому и ничего, слышишь? — совсем переходит на шёпот и гладит тёплые скулы большими пальцами ладоней. Тишина, до этого нарушавшаяся лишь еле слышными звуками телевизора, оплетает два силуэта как единое целое в почти кромешной, синеватой тьме, снова прерываясь — от звуков мягкого поцелуя, соприкосновения горячих губ, от тихих вздохов, шуршания ткани хлопкового одеяла и беспокойного шёпота в гладкую кожу. — Я тоже очень, — судорожно сглатывает, — люблю тебя, Чимини, — и, хмурясь, прижимает младшего ещё ближе, ещё крепче к себе, словно боясь, что самое ценное, что только есть в его жизни, разлетится хрупким пеплом с порывами воздуха сейчас куда-либо, далеко от Мина, так, что не вернуть будет. Ни-ког-да. — Мы справимся со всем этим, ты доверяешь мне? Доверяешь ведь, я знаю? Это не наша реальность, у нас совсем скоро всё станет иначе, — и скользящая по спине Пака горячая ладонь, ближе к пояснице. — Всегда доверял, Юнги. Только давай закончим уже эту затянувшуюся сказку, пожалуйста, — безнадёжно тихо говорит Чимин, оканчивая фразу почти одними лишь губами. Чимин, конечно же, всегда доверял Юнги. Только вот верить с каждым разом давалось всё труднее и труднее.

***

Утро в тепле; укутанный в мягкое одеяло спереди, надёжно защищённый самыми любимыми и (необходимыми как чистый воздух) объятиями со спины, Чимин просыпается, решая, что после тяжёлой ночи законный отдых полагается, всё же, всем до единого, и утопает в спокойствии, которого так чертовски н е х в а т а е т все последние годы их совместной жизни с Юнги обоим. Чимин знает Юнги ещё с подростковых лет. Знает так давно, что кажется, будто с Юнги они были всегда, везде и вместе, чем Пак дорожит больше, чем возможно представить. Дорожит воспоминаниями о совершенно случайном неловком знакомстве через друзей шесть лет назад, о тёплом непринуждённом общении поначалу и лёгких шутках, которым всегда находилось место в их тёплых дружеских прогулках по вечерам. Всё было так чарующе мягко и правильно, что Чимин чувствовал, как жизнь наполняется чем-то, чего до жути, вообще-то, не хватало раньше, чего не хватало всегда, что, наконец, дополняет его на все сто двадцать, Господи, процентов, заполняя пустые ячейки в душе чуть хриплым, мягким смехом, потрясающей музыкой, прекрасными мыслями, совпадающими с тем, как видел и чувствовал жизнь Чимин, и сладко-пряным запахом дыма сигарет, исключительно которые курил Юнги шесть лет назад. Всё было лучше, чем у всех, ровно до того дня, пока Чимин не поссорился с родителями на самой банальной, самой приторно-обычной, на самой несправедливой и неправильной основе, которая только могла быть. Чимин обнимает и вдруг целует Юнги совершенно неожиданно, взволнованно, легко и нежно самый первый раз за всю их историю в тот вечер, когда вещи Пака оказываются выставленными за дверь родного дома, где парень вырос, где жил, когда пошёл в школу, познакомился с самыми важными и лучшими людьми в своей жизни, где проводил бессонные ночи, чатясь с лучшими друзьями и лучшим хёном, рядом с именем которого в контактах Чимина навечно стояло эмоджи в виде двух маленьких лапок. Родители не поняли. Не приняли. Родители отпустили в самостоятельную взрослую жизнь без спроса и резко. Ведь «Чимин уже взрослый и способен, видимо, сам решать такие серьёзные вещи для своего будущего». Чимину «мешать не стали». Чимину семнадцать, когда Юнги забирает его в свою квартиру, успокаивая весь вечер и прижимая к себе так близко и тепло, как только возможно, шепча в мягкие щёки больше нужных, тех самых правильных слов, отчего Чимину, в самом деле, становится легче; что даёт возможность укрыть кровоточащую рану, которую оставили родители тем вечером в душе Пака навсегда. Юнги двадцать. Юнги учится на втором курсе университета связи и информационных технологий, и если бы Юнги когда-либо пожалел бы о чём-то в своей жизни, то в списке всего возможного «взять Чимина жить к себе» числилось бы самым последним номером, если бы было в этом списке вообще. У Мина маленькая двухкомнатная квартира, подаренная отцом на совершеннолетие тихо и без лишних вопросов как способ предоставить молодого парня самому себе, чтобы тот не особо мешал в обустраивании личной жизни отца после развода несколько лет назад, когда мать Юнги оставила «неудавшуюся» семью в Сеуле и уехала из города к родственникам в родные края, легко улыбнувшись сыну в аэропорту на прощание. Юнги почему-то отчётливо помнит эту лёгкую улыбку. Лёгкую в противовес всего того, что ждало двух молодых, нашедших друг друга, парней, буквально через пару лет после всех невесёлых, но кардинально изменивших жизнь обоих, событий. У Юнги больше нет родственников кроме отца, матери и дяди. Последнего — вечно занятого серьёзного пожилого мужчины, с которым выйти на контакт представлялось возможным лишь в самых экстренных, очевидно, ситуациях, на которые Юнги, по правде, и не рассчитывал никогда, потому что незачем. В жизни Мина есть Чимин, а больше ему никто и не нужен. Юнги довольно успешно оканчивает университет в то время, как Чимин только поступает в свой, не без проблем борясь за катастрофически необходимое бюджетное место в выбранном учебном заведении, поскольку денег платить за образование у парней ровно столько же, сколько взаимопонимания у Чимина с родителями, но сдаваться не собирался ровным счётом никто точно, пока Пак, выстрадав бессонными ночами все нужные вступительные экзамены, не увидел на потёртом экране ноутбука приказ о зачислении Пак Чимина на первый курс высшего учебного заведения. С плеч обоих словно свалился огромный камень, и Юнги, честно говоря, гордится своим Чимином, из напуганного птенчика превращающимся в молодого, подтянутого, разумного и самого искреннего парня, больше, чем кем-либо. Чимин тогда смотрит с такими теплом и надеждой, что слова с губ Мина слетают сами собой и так мягко, так нужно и естественно, что у Чимина на сбитом дыхании вырывается лишь горячее: «Я тебя тоже, хён, я тоже», а следом долгие тёплые объятия и переплетённые навсегда пальцы рук, линии жизней и судеб, превращающиеся в одну общую — крепкую и прочную, что делят две родственные души все будущие дни вдвоём. Всё вот-вот снова перетекает в спокойную и размеренную жизнь, идя своим чередом и даря обоим всё больше солнечных и спокойных дней. Пока один телефонный звонок не переворачивает мир парней с ног на голову ровно в считанные минуты. Ураган, шторм. Вихрь, муссон… Торнадо. Чимин мог называть это как угодно впоследствии по прошествии уже долгого времени, убито коря себя за то, что пустил Юнги после того разговора с дядей по делу, в которое родственник втянул Мина в тот злосчастный день. «Тебе придётся приложить усилия в этом, однако… Не будь ситуация безвыходной — я бы не тревожил тебя своими проблемами» — и Чимин готов об лёд расшибиться, чтобы не вспоминать снова этот по-дурацки приглушённый голос из динамика телефона Юнги по громкой связи. Дядя предложил Мину работу в части, где сам числится уже много лет в бригаде лучших пожарных, так как одному весьма важному человеку пришлось резко покинуть команду по каким-то причинам, не терпящим времени и других вариантов решения проблемы, так, что место одного из пожарных в бригаде теперь пустовало. Команде срочно требовался оперативный ответственный человек хотя бы на короткий период… А дядя Юнги очень вовремя и оперативно вспомнил о племяннике, как раз недавно окончившем университет, и с которым фактически не общался последние года полтора. Юнги, удивившись, что дядя вообще помнит имя парня, выслушал, пытаясь звучать честно, — пообещал подумать и отключился. Думать над внезапным, резким и до ужаса странным предложением родственника Мин не собирался от слова "совсем", так как не смог представить бы себя на месте человека на подобной работе, наверное, никогда в жизни в принципе, почти сразу выкинув из головы сбивший с толку телефонный звонок. — Работа в таком месте чересчур и до невозможного ответственна, даже какой бы должность ни была. Разве можно решать подобные вопросы такими способами, как твой… Дядя? — Чимин тихо сел позади старшего и аккуратно положил голову на плечо Юнги, в глазах которого отражались разноцветные блики экрана ноутбука с открытыми страницами в поисковике, освещавшими вопрос «пожарного дела» во всех его аспектах и красоте. Юнги, конечно, всё так же не собирался соглашаться на всю предложенную внезапно «авантюру», но информацию насчёт того, с чем, чисто теоретически, мог бы иметь дело, решил посмотреть интереса ради. Ощущение двух совершенно противоположных столкнувшихся планет, целых галактик — мира, в котором живёшь и существуешь ты, и… Мира, с которым ты знаком на мельчайшие частицы, доли сотых, как здесь — работа дяди и то, чем мужчина предлагал заняться Юнги. Если бы кто-либо рассказал Юнги о том, что через несколько лет Мина будут показывать почти в каждом кричащем репортаже новостей об очередном страшном (и это в самом деле было так) сеульском пожаре, как одного из самых оперативных и чётко ориентирующихся в своём деле пожарных — Юнги бы, возможно, рассмеялся, сказав, что этот «кто-либо» попросту съехал с катушек, неся до странного абсурдные вещи. Только вот в свои полные двадцать пять лет Юнги занимает пост важного члена бригады одной из центральных пожарных частей Сеула, имеет несколько наград за смелость и чёткую работу в опасных ситуациях, два перелома — руки и запястья — позади, уже обыденно свойственный каждой вещи из своего гардероба въевшийся запах дыма, и совершенно выбитого из колеи, конечно, всё так же до жути любимого, Чимина, которому в его двадцать два Юнги успел изрядно вытрепать все нервы своими опасными операциями каждый раз. И о последнем пункте Юнги, чёрт возьми, жалеет больше всего на свете. Дядя Мина от своего предложения отказываться совершенно точно не собирался, настаивая на том, чтобы Юнги, по крайней мере, пришёл освоиться и пройти основной курс того, что потребуется для работы на предлагаемом месте в части на недолгий срок. Юнги, всё так же по привычке сидя в гостиной с громкой связью во время разговора даже, когда Чимина нет рядом, снова слушал самые честно звучавшие доводы и причины, по которым ему стоило согласиться и попробовать свои силы за весьма нормальную, к тому же, оплату. Только после чего Юнги серьёзно задумался. Деньги, которые получает человек на данной должности, оказались немаленькие, что являлось, очевидно, основным и заключительным козырем во всём предложении дяди Юнги. Мин тяжело откинулся на спинку дивана и, глубоко выдохнув и закрыв глаза, вспоминал, ему казалось, всё, в чём парни имели финансовые трудности ввиду отсутствия нормальных денег в их жизни. Юнги вспоминал вечера, когда элементарно поужинать, бывало, было нечем. Пару месяцев, когда долги за квартиру висели ещё чуть больше, чем обычно. Того маленького и на редкость необычно красивого пятнистого котёнка, которого Чимин мечтал купить у одной знакомой заводчицы уже несколько недель, тёплые улыбки младшего, горячие руки на плечах и тихий шёпот: «ничего страшного, всё в порядке, ты же знаешь, что мы справимся», когда положение дел было совсем хреновым. Ещё пара вдохов. Когда Чимин вернулся из университета, Юнги, серьёзно окинув взглядом комнату, встретил парня и отвел в гостиную, чтобы… Сказать о принятом решении.

***

Первые недели и месяцы прохождения курсов казались Мину чем-то в самом деле невероятно чужим, настолько выбивающим из колеи и отдаляющим от всего, что близко Юнги, что парень всё же терялся время от времени, постоянно осаждая себя и не давая сойти со всё ещё намеченного пока что пути. Нагрузка физическая выматывала больше всего — Юнги иногда казалось, что таскать мешки с бетоном весь день напролёт было бы задачкой полегче прохождения различного рода препятствий и выполнения разных заданий в специальном комплексе для подготовки будущих пожарных. Кого-то, — возможно, такого же, как Мин, думалось Юнги, кого-то же — самостоятельно и настойчиво шедшего к своей цели. А у Юнги и цель, и мотивация, вообще-то, была одна. В широких растянутых кофтах Мина, утыкавшаяся каждое раннее утро в грудь старшего своей золотой макушкой с блестящими в путающихся ото сна мягких локонах тёплыми кроткими лучами солнца, выглядывающими из-за жалюзи на окне; с припухшими после ночи глазами-полумесяцами и самыми успокаивающими, греющими и любимыми объятиями на свете, без которых Юнги не протянул бы долго. Полгода и два месяца, что отняла полная базовая подготовка Мина к новому рабочему месту, должности, атмосфере — прошли быстро и шли невероятно сложно и тяжело порой, на самом деле. Юнги окреп физически, но дух, как казалось, ещё точно придётся воспитать по-максимуму, чтобы действительно иметь возможность помогать в этом деле, когда от тебя зависит столь многое. Такую ответственность понести не каждый готов. Но Юнги, казалось, давно решил для себя абсолютно всё. И тот взгляд Чимина, когда Мин поделился своими мыслями насчёт предложенной работы в тот вечер — самое трогающее, бóльное и грустное, что мог видеть старший в своей жизни, но… — Это всё лишь для нас с тобой, Чимини, мы справимся, — и кашель вперемешку с хриплым от усталости и боли голосом. Первая поездка на точку пожара по вызову, и вот оно: все накопленные Юнги знания, лучшая живая практика всех умений и полученных навыков. Юнги справляется со всем, что ему поручают, довольно успешно. Гордится собой и в первый же вечер после обещанной полученной на руки суммы за выполненную работу, ведёт Чимина в хорошее кафе неподалёку, чтобы поесть нормально, сытно и много впервые за долгое время. — Позволишь дать тебе чуть расслабиться этим вечером?.. И звучит до дурноты нелепо, странно и по-дурацки, учитывая все обстоятельства и то, каким образом они оказываются в этом кафе вообще. Чимин поначалу молчит, смущаясь, в принципе и лишь смотрит устало и всё равно тепло, как и всегда, что бы Мин ни говорил парню, что бы Юнги ни делал. Чимин, на самом деле, тот, чья любовь всегда чувствовалась и чувствуется безоговорочно отчётливо и крепко, как бы далеко парни ни находились друг от друга. Юнги старался дарить младшему всё то же и даже больше, искренне старался всегда. И Чимин никогда. Ни в чём. В жизни не винил Юнги. Лишь чертовски переживает за любимого хёна до физически ухудшающегося состояния каждый раз. — Как… Как оно всё ощущается? Устал очень сильно? — и волнение, беспокойство и забота, плещущиеся — почти выплёскивающиеся из бездонных глаз любимого мальчишки, — как ни странно, именно то, почему Юнги так легко даётся рассказать обо всём. Обо всех мыслях, посещавших его забитую голову весь день, обо всех трудностях и результатах, о том, что интересно?.. Доверие. Юнги доверяет и верит Чимину на самое только возможное бесконечное число процентов. И Чимину тоже было до жути интересно — знать, как именно прошёл первый серьёзный выезд Юнги с командой на точку; необходимо знать — было ли страшно, опасно, жарко, что ощущалось и думалось тогда, в те минуты. А уже через год всё это поначалу «интересное» перешло в стадию «обычное». Потом — в «обыденное». Потом — в «нормальное». И последней ступени Чимин боялся больше всего. — Невероятно вкусно. — Хён… Вкусно? — Юнги вдруг выныривает из океана клубящихся тяжёлых мыслей, опутывающих голову прямо сейчас, видит слегка недоумевающее лицо младшего напротив и понимает, что внезапная оценка горячего рамёна — не самое подходящее, что можно было выдать, пусть даже и случайно, в ответ на один из новообразовавшихся вопросов Чимина только что. — Вкусно… Рамён хороший, ешь тоже поскорее, Чимини, пока не остыло. И пойдём домой, отдыхать. Чимин вдруг тихо хихикает и принимается пить сытный бульон, черпая жидкость ложкой из посуды. Юнги так скучает по этим глазам, превращающимся в маленькие щёлочки-полумесяцы, когда его мальчик улыбается.

***

— Ты где? Резкие и жутко яркие вспышки фар вокруг слепят и без того слезящиеся глаза нещадно, пока шумные и взволнованные голоса людей вокруг забивают уши словно густым непробиваемым ворохом, тогда как ненормально учащённое сердцебиение слышно изнутри, наверное, сильнее всего остального. Как Чимин ещё способен дышать этим сумеречным воздухом с витающими микроскопическими серыми мушками пепла, создающими где-то целые пятна, тёмные облака в воздухе вокруг, — непонятно. — Я… Меня в машину, — дышит тяжело и хрипло. Чимин это дыхание услышит и узнает из тысячи других дыханий, — в скорую посадили, сейчас отвезут в ближайшую… — Тут десяток машин, Юнги, ты, чёрт возьми, где именно?! — и Чимин, кажется, срывается не только голосом, но и морально на этот вечер снова, потому что очередное происшествие посреди бела дня, очередная взорвавшаяся техника в кабинете неумелого чёртового работника, из-за которого на улице сейчас суматоха, где-то слышны плач и ругань, остатки сжирающих всё на своём пути языков пламени всё ещё тушатся оставшимся составом несчастных пожарных, а Мин Юнги, в очередной раз бросившись действовать почти что в самую опасную точку, провалившись на обломках какого-то покрытия, сломал руку и ударился головой в результате падения, о чём смутно-неподробно узнал Чимин в срочном звонке с грёбанными помехами от командующего бригадой пожарных на этот выезд. Юнги лишь, как оказалось, попросил позвонить, а Чимин, бросив даже не особо обратившему внимание на резкое движение в аудитории преподу что-то о срочных делах, вылетел из универа, пытаясь унять бьющиеся и разбивающиеся о стенки черепной коробки мысли, боясь даже примерно представлять то, что творится на месте пожара, где работал Юнги, прямо сейчас. Чимин, нервно искусывая все губы, пока добирается на метро и такси до злосчастного места назначения, прилетает на нужную улицу и тут же теряется в хаосе из всего происходящего, едкого дыма, людей, паники и, как Пак и прикинул, десятка машин скорой медицинской помощи. Чимин набирает Юнги снова как только может и почти кричит, когда старший берёт трубку и отвечает на нервные реплики блондина. — Чимини, ну зачем ты прям сюда-то… — снова хрип, — машина рядом с деревьями, тут другие врачи столпились ещё, видишь? — и Чимин честно, правда, искренне не понимает, как можно быть таким спокойным при всём, что происходит и творится вокруг. Голос Юнги не дрогнул ни на мгновение за всё это время. Чимин же не помнит и минуты, когда не дрожал в последний раз за сегодняшний день. Пак не отключает телефон, но не отвечает — осматривается, рывком разворачиваясь в другую сторону и смотря на перелесок, у начала которого как раз и стояло две белых машины с озабоченными лицами врачей. Кто-то ещё помогал пострадавшим от пожара прямо у машины, остальные несколько уже забирались внутрь другой и быстро заполняли какие-то бумаги. Чимин бросает взгляд на одну из машин и, сорвавшись с места, кажется, за пару секунд оказывается у нужной. Чимин почти плачет, когда на Юнги разодранная местами форма, когда всё перепачкано чёрным, когда волосы в сумасшедшем беспорядке. Когда взгляд убитый совершенно, а одна рука почти судорожно крепко держит в сгибе за локоть другую, с привязанным к той специальным оборудованием с сильным жгутом. Когда глаза потускневшие, губы молча поджаты и будто не разомкнутся впредь никогда. Чимин выдыхает. Забирается в машину сиюсекундно и садится на маленькое свободное место рядом со старшим, который при всех своих бравости, отваге и силе, сейчас выглядит потерянным, уставшим и таким вдруг маленьким, что Чимин, не глядя на резко негодующих «о посторонних в машине» медсестёр и ещё одного пострадавшего пожарного, просто смотрит в любимые тёмные шоколадные, полуприкрытые ресницами, глаза и не сдерживает своих эмоций больше. — Он со мной, — тихо и мягко кидает Юнги врачу, также забравшемуся наконец в кабинку и уже скомандовавшему водителю ехать в больницу, и, медленно отпустив здоровой рукой сломанную, протянув ладонь к заплаканному лицу в нескольких сантиметрах от его, большим пальцем аккуратно утирает солёные капли, струящиеся из уголков любимых глаз, и случайно оставляет почти незаметные серые разводы на щеках. Дым, пепел. Чимин плачет, стараясь тихо (но не получается), шмыгает носом, аккуратно одной рукой беря свободную ладонь Юнги в свою и крепко сжимая, забирая-расчёсывая пальцами второй руки дымчато-тёмные волосы Мина назад, чтобы видеть не мешали хотя бы пара прядей, спадавших до этого на правый глаз. Чимин даже, кажется, может представить себе это ощущение, если бы не всё то остальное, разрывающее его изнутри прямо сейчас. Юнги впервые в жизни ломает руку. И это самым очевидным образом не тот случай, когда нужно попробовать в жизни что-то в первый раз.

***

Чимин учится. Старается. Делает по максимуму абсолютно всё, что от него зависит, проводит полдня в университете, а вечером ещё и на подработку умудряется сбегáть, чтобы помогать Юнги хоть как-то, чем только может, при мыслях о чём у старшего сердце сжимается и болит, поскольку Мин видит, как парень выбивается из сил, как старается иногда слишком сильно, отчего пару раз даже заболевает и проводит время дома, почти что силком оставленный Юнги в тёплой постели. Юнги тогда после первой выписки из больницы, где его продержали пару дней для уверенности, что молодой и крепкий парень сможет набраться сил и восстановиться полностью через недели-месяц, с загипсованной рукой выходит из светло-серого здания и едет прямо в вуз к окончанию пар младшего — сюрприз сделать, поскольку о чуть преждевременной выписке из клиники блондин не знал. Специально не знал, потому что опять бросил бы совершенно всё и приехал бы забирать хёна, прямо как тогда, когда Юнги только получил свой перелом и ушиб при тушении пожара. Юнги стоит, облокотившись на каменную бежевую стену универа, и встречает Чимина, который устало «выплывает» со второго этажа к гардеробу, тёплой улыбкой и мягкими объятиями одной рукой. Если таковое объятиями назвать вообще можно. Младший тогда глаза лишь в удивлении раскрывает и, от неожиданности, выхватывая свою толстовку из рук средних лет женщины гардеробщицы, подбегает к Юнги и обнимает за шею, тараторя на ухо тихое: «ты-почему-не-предупредил-хён-мы-же-договаривались». А Юнги в смущённой полуулыбке кивает гардеробщице, в недоумении наблюдавшей за всей картиной, развернувшейся на её глазах за каких-то пару минут, и, аккуратно вытягивая Чимина из здания, успевает аккуратно чмокнуть младшего в светлую макушку, пока мягкие золотистые, чуть в беспорядке лежащие пряди, отливают очаровательным розовым, серо-голубым, оранжевым — и словно блестят всем волшебством погружающегося в сумерки города, дарящего жителям долгожданное спокойствие и умиротворение потихоньку подходящего к концу дня. Чимин смотрит на местами ещё влажный после дневного дождя асфальт, поправляет рюкзак, привычно свисающий с одного плеча, и накидывает легко капюшон, скрывая часть головы в тепле флисовой ткани толстовки. — Как ты? Как чувствуешь себя? Юнги сжимает тёплую ладонь младшего своей свободной от гипса и, еле заметно улыбаясь, смотрит куда-то вперёд, где далеко на обочине дороги сумрачный, дымчатый, уставший за день, воздух перемешивается с россыпью разноцветных сеульских огней, оплетающих своими тонкими золотыми нитями рельефы высоких зданий, силуэты фигур людей, спешащих по тротуарам после рабочего дня домой, где вывески кафе и потихоньку закрывающихся лавочек и магазинов также тихо сворачивают работу к концу суток. Ещё один прошедший день. Ещё одна порция мыслей, эмоций, чьих-то — проблем, чьих-то, наоборот — радостей и счастья, занятости, улыбок, печалей… И Юнги выдыхает, поворачивает голову к Чимину и, улыбаясь сильнее при виде любимого, словно осторожно освещаемого тёплыми пятнышками вечернего света улицы, лица младшего, искренне отвечает. — Я… Я чувствую себя счастливым.

***

На восстановление руки и физического состояния Юнги в целом уходит примерно четыре недели, на которые врачи буквально вынудили Мина проводить время дома, на прогулках, на воздухе, в спокойствии и в принципе вдали от стресса, который, как-никак, вопреки всем попыткам отрицать Юнги по крайней мере чисто внешне все свои настоящие чувства и эмоции, успел, кажется, пропитать парня насквозь, не дав расслабиться молодому пожарному и на пару дней за всё проведённое на новоприобретённой работе время. Чимину, на самом деле, казалось, будто всё происходящее наваждение — нечто вечное, давно укоренившееся в их жизни и судьбе, от которого вероятность убежать им обоим с каждым днём становилась всё меньше и меньше, отчего мурашками по телу иногда пробегался весь ужас и неизбежность ситуации, витавшие в воздухе последние несколько лет. Юнги всегда хотел, мечтал, считал необходимым защитить и сделать Чимина и их жизнь счастливыми, даже если на это придётся положить весомую долю своих сил, здоровья и терпения. Даже, если несколько лет. Юнги считал это всё неважным, незначительным, не столь значимым, каким, на самом деле, считал Чимин, потому что верил и знал, что в один прекрасный день, когда все долги будут погашены, когда будет накоплена определённая нужная сумма денег — нужная, чтобы жить и существовать обоим парням какое-то время, чтобы Юнги нашёл новую работу, а Чимин закончил свой университет, не мучил себя подработками во время учёбы, и смог посвятить своё нормальное, без лихвы и траты лишних нервов и сил, рабочее время заработку там, где захочет и посчитает нужным, Юнги оставит тяжёлые времена и трудную работу, пока лишь выбивающую из обоих парней силы моральные и физические, что, конечно же, волновало Юнги, — оставит все нервы, тревоги и слёзы в прошлом, как и давно забытое детство и обрывки воспоминаний от того, что когда-то называлось «семьёй», и сможет выдохнуть спокойно, зная, что всё точно будет хорошо. Юнги просил, умолял Чимина не переживать и не волноваться каждый раз так сильно, как это, несмотря ни на что, всегда, постоянно делает младший, однако те самые любовь и искреннее, самое нежное и убивающее одновременно беспокойство, отражавшиеся в глазах Пака снова и снова, что Мин смотрел в них и не мог отвести свой взгляд, если честно, вынуждали Юнги лишь утопать в заботе и чувствах Чимина и не сметь говорить что-либо более, ведь всё равно колко, болезненно, остро где-то внутри, в самом сердце, отдавалось всё то, что ощущал и пытался объяснить хёну младший, что сам считал безумно важным и хранил в душе так бережно и, кажется, уже навечно, что всё равно переживал и чувствовал с очередным новым вызовом Юнги в горячую точку. И Мин просто принимал всё, как есть, потому что понимал всё равно и любил. И любит. И до конца жизни будет любить. Только сделать пока не может ничего совершенно. Чимину ненадолго даже кажется, что их жизнь за все проходящие дни, несколько недель восстановления старшего, становится совершенно другой, новой, еле-еле, чутко и осторожно отдавая теми же теплом, нотками свежести и лёгкости, что были когда-то в самом только начале их общения после знакомства; будто всё приобретает давно выцветшие краски с палитры эмоций и чувств заново, всё то, что было почти утрачено и почти потеряно. Чимин учится в первой половине дня, пока Юнги отсыпается дома, за что корит себя потом весь остаток дня, сетуя на то, что его маленький страдает в душном универе на парах, пока Мин сидит дома и вообще «пускает слюни в подушку» с утра, на что Чимин лишь смеётся так светло и любимо Юнги, и говорит, что именно это и есть то, чем должен сейчас заниматься старший. Отдыхать и набираться сил, пока рука не окрепла и не пришла в должные вид и состояние в целом. Юнги лишь губы поджимает и покорно вздыхает, а всю вторую часть дня проводит в кафе, где работает Чимин, читая, помогая даже несколько раз младшему с заданиями по учёбе, смотря фильмы и ожидая, когда парень освободится, чтобы несколько раз утащить Пака в кино на один из поздних сеансов или же прогуляться до дома пешком, когда луна так потрясающе льёт серебряные лучи своего особенного света на тёмную гладь реки Хан, одновременно дарящей свежесть и какое-то спокойствие вкупе с нотками надежды и умиротворения всякий раз, как парни находятся вместе близ воды. Во все вечера их прогулок и проведённого вместе времени Чимин сам говорит, что чувствует себя поистине счастливым в те мгновения, тихо и вдруг смущённо шепча это куда-то вокруг лишь них двоих, пока широкая тёплая и привычно удобная ладонь Юнги мягко сжимает небольшую ладошку Чимина, так идеально помещающуюся в его собственной, а настоящая и искренняя улыбка старшего греет душу и сердце лучше и сильнее любого согревающего, что только существует, напитка. Чимин в самом деле счастлив и хотел бы закричать об этом на весь мир. Чтобы увидели, услышали, почувствовали это все на свете и так же, как это чувствует сам Пак в те дни. — Юнги, добрый вечер, извините за беспокойство в столь поздний час, будьте добры, напомните точную дату вашего выхода с больничного. — Добрый вечер, Черин… Завтра.