«Как всегда» — не «навсегда»

Юнги отчётливо помнит совершенно всё, что связано с его прошлым, касательно того времени, когда в его довольно-таки свободной, отчасти даже чуть разгульной и почти беспризорной жизни, появился Чимин. Юнги учился в школе, учился неплохо, хотя и не прилагал особо больших усилий к тому, чтобы, к надеждам учителей и преподавателей, сворачивать учебные горы, добиваясь высоких результатов во всём. Юнги делал то, что, как считал, могло пригодиться ему в будущем, учил и посещал те предметы, где было интересно, потому как отсиживать своё время впустую на дисциплинах вроде «зоологии», которая, к слову сказать, вообще странным образом существовала в школе как предмет, который не интересовал по большей части никого — Юнги не собирался. Юнги жил почти один, когда отец пропадал на работе и в барах, гостил у друзей почти всё свободное время, не трогая Мина лишний раз, безразлично перекидываясь с подростком парой-тройкой незамысловатых предложений по утрам дома, когда Юнги собирался на учёбу, либо делал вид, что собирается. Мин проводил время с друзьями на кортах и скейт-площадках, гулял, порой, до самых поздних часов, пока солнце не скрывалось окончательно за горизонтом городских очертаний, погружая Сеул в совершенно уникальную, особенную и чарующую ночную дымку. Хосок однажды «подсадил» Юнги на такие ночные прогулки, и Юнги, возможно, влюбился тогда впервые в жизни, влюбился в такое времяпрепровождение, в природу, в запах ночной прохлады и в такую свободу. Юнги курил, искал себя, дружил, ненавидел, красил волосы два раза и много фотографировал. А потом нашёл. Нашёл его. И нашёл себя в нём. Чонгук и Тэхён как-то всё же утащили хёна в одно из тех приторно-ажурно-красивых кафе, в котором любили иногда зависать за домашкой после учёбы и есть сладкие десерты — всё равно ведь тренировки регулярно через день. Парни замели Юнги с Хосоком с собой под предлогом того, что отметить хорошо сданный чёртов экзамен по информатике просто необходимо, и неважно, что сам Юнги этот экзамен сдал ещё раньше и год назад, поскольку учился на параллель выше донсенов, но, конечно, всё равно был искренне рад за неугомонных младших, с уставшей, но искренней улыбкой притащившись к этому «Bake & Make Happiness» с невероятно резными белыми витринами, на которых словно светились всевозможные пирожные и торты, которые так обожали младшие. Компания собралась у входа в кафе, тогда как Хосок обещался быть буквально через пять-десять минут, и тепло и беззаботно обсуждала пару прошедших дней и всё, накануне случившееся, когда Чонгук вдруг, оторвавшись от своего увлекательного рассказа об удачном списывании на экзамене, прищурившись и засмотревшись на кого-то, идущего навстречу парням, кто также явно не был Хосоком, закричал почти что во всё горло тут же смутившемуся парнишке, очевидно, окликая по имени этого самого знакомого своей широченной улыбкой во все тридцать два. …"Чимин-хён». Юнги с лёгкой полуулыбкой потихоньку смотрел на невысокого черноволосого парня, всё ближе подходившего к ним и на ходу стягивавшего большие солнечные очки, надевая те на голову, что тут же словно терялись в смоляно-тёмных, чуть волнистых, густых прядях волос. «Чимин-хён» оказался вовсе не хёном для Юнги, конечно, как выяснилось буквально спустя пару минут смущённого небольшого рассказа о себе специально для нового, незнакомого ещё некоторое время назад для Пака, хёна, с которым познакомиться вынудили обстоятельства в виде Чонгука и Тэхёна, радостно затащивших Чимина, шедшего по своим, вообще-то, хоть и несрочным, но делам — к себе в «круг ожидавших Хоби-хёна» для отмечания сданного экзамена. Чимин тогда лишь мягко рассмеялся и вовсе не оказался против провести вечер в компании друзей и нового знакомого, который показался Паку хорошим и спокойным хёном почти сразу же после того, как ему удалось перекинуться с ним парой незамысловатых, но тёплых фраз в процессе поедания десертов и обсуждения всего и обо всём. Солнце тепло проникало в и без того светлое помещение, делая его ещё более мягким и уютным, и именно тогда Юнги, возможно, и понял, почему кафе так полюбилось донсенам, с довольными щеками сидевшими рядом с хёнами за круглым столиком и на мягких низких диванах, расслабляясь под вечерними солнечными зайчиками, тёплыми пятнышками обвивавшими счастливые лица, наверное, всех, кто находился в зале. "Стрелки больших винтажных часов, висевших ровно посредине широкой, кремового оттенка, стены кафе в зале для посетителей, мерно и тихо отстукивают по пять минут снова и снова, медленно, но верно добираясь до тёмным силуэтом ажурно вырезанного числа «11», когда парни решают, что с довольно долгими, хотя и невероятно комфортными и приятными для всех посиделками на этот вечер, скорее всего, надо уже заканчивать. Разделив вышедшую в счёте сумму на пятерых, что получилось, к счастью, весьма немного для каждого, парни, захватив рюкзаки и вещи, выбираются из гостеприимного кафе и, нехотя расставаясь со всей той атмосферой, что наполняла ровным счётом каждого на протяжении нескольких часов, проведённых в пекарне, медленно бредут по тротуару, спокойно переговариваясь и смеясь время от времени над чьей-то очередной шуткой, направляясь в свой микрорайон, где и живут на расстоянии пары-тройки домов друг от друга за исключением Чимина, которого младшие знают не по школьной дружбе, а из связей Хосока, с которым вместе посещают те самые тренировки и танцы, и который и познакомил однажды своих донсенов с ещё одним — «совершенно очаровательным и невероятно талантливым», как обычно описывал несколько раз Хосок Чимина, прежде чем привести друга в студию в один прекрасный день — «полюбоваться успехами друга и, может, вдохновиться, наконец, самому» — вспоминает спустя время Пак с улыбкой. Чонгуку и Тэхёну нужно сворачивать дальше, когда все пятеро доходят до перекрёстка, тогда как Хосоку и Юнги, вообще-то, чуть наискосок и по прямой дальше между домов, но всё же неугомонный Куки за этот вечер старается как-то по-особенному, потому что вдруг вспоминает о том, как Чимин шёл по своим делам ещё до того, как встретил «на своём пути» друзей, благополучно все эти дела Чимина отложивших на неопределённый срок, меняя планы парня на вечер кардинально. — Чимини-хён, — тянет вдруг удивлённо и высоко, — а тебе разве не нужно было куда-то сегодня ещё до кафе? Хотя уже не успеешь, наверное... — Очень вовремя, Чонгуки, — усмехается Хосок, ласково улыбаясь младшему, в свете жёлто-рыжего фонаря выглядящему каждый раз по-особенному забавно, и треплет по макушке донсена. Чимин лишь в очередной, сотый, возможно, раз за вечер улыбается широко своей самой искренней улыбкой, что только бывает на его лице в те самые моменты, когда Пак поистине счастлив, и неторопливо продолжает диалог: — Вообще-то успею, хотя я уже не собирался сегодня, — произносит весело и чуть игриво, но достаточно мягко и спокойно, чтобы не разрушать потихоньку устаканивающуюся вечернюю тишину вокруг резкими эмоциями или смехом, — в фотоцентр нужно, он тут недалеко, да и работает почти «двадцать четыре на семь». Только вот это значит, что нужно разворачиваться и идти обратно, а я… — Пойдём, я схожу с тобой. Юнги слушал внимательно, смотрел весь вечер за Чимином, изучал, впитывал всё то, что касалось младшего, кажется, сам того не осознавая и на подсознании, как и сейчас, когда Чимин стоял, по-прежнему улыбался и говорил о том, что ему было нужно в центр, чтобы проявить пару плёнок с фотоаппарата, так как он, вообще-то, уже давно не ходил, а несколько отснятых кадров на плёнках были красивыми и достойными того, чтобы, по мнению Чимина, быть распечатанными и висеть в комнате, или лежать в уже достаточно объёмном альбоме с фото. Чимина скорее даже не предложение, а уже утверждение Юнги поначалу удивляет, но потом вызывает очередную тёплую улыбку на красивых губах, отчего и на душе самого Мина, вообще-то, становится тепло-тепло, а рот щемит от желания улыбаться в ответ вечно, ведь, если люди не улыбаются так, как это делает Чимин, то Юнги, честно, не видит смысла в выражении радости, наверное, в принципе. — По-моему, отличная идея, чтобы всё же сделать дело, от которого мы тебя отвлекли, и заодно в безопасности с Юнги-хёном прогуляться туда-сюда ещё разок, Чимини, что думаешь? Хотя Чимин, в общем-то, и не думал. Чимин был согласен, в принципе, сразу же. — Что ж, тогда спасибо вам, ребята, за хороший вечер, увидимся очень скоро?.. — повышает к концу предложения интонацию Пак, обмениваясь лёгкими объятиями с каждым из компании, машет ладошкой всем троим, отдаляющимся чуть в разные стороны и, наконец, обращается к Юнги, снова смущённо глядя на новоприобретённого хёна и от лёгкой, но не давящей, неловкости, прикусывает губу. — Если это не затруднит тебя, хён, то… — Чимини, я же сам напросился, считай, так что пошли, покажешь, что у тебя за потрясные фото, о которых ты рассказывал, — негромко, но весьма приветливо и спокойно произносит старший. Где-то слышные отголоски вечерней музыки из поздних кафе, далёкие обрывки фраз и реплик людей, доносящиеся из-за стен и высоких и невысоких домов на улице, кажется, мерное и привычное стрекотание сверчков по обочинам дороги, а ещё круглые тёплые пятна света фонарей, на фоне темнеющего неба выглядящих просто невероятно — всё без исключения создаёт ту самую идеально комфортную для Юнги атмосферу, в которой парень, правда, и привык уже, наверное, существовать, не говоря уже об очередном так удачно подвернувшемся случае, чтобы побродить по вечерним улицам, заодно проводив донсена до фотоцентра, в котором и сам Юнги всегда был не самым последним гостем, правда, чаще всего просто приглядывающим что-либо новое из аппаратуры для своей камеры. На плёнку Мин фотографирует достаточно редко. В тёпло-подсвеченном помещении Юнги садится в мягкое кресло для ожидания, пока Чимин стоит, разбираясь с проявкой своих снимков, рядом с информационным столом, — и наблюдает за младшим со спины, тогда как Пак, на секунду задумываясь над каким-то вопросом сотрудницы в процессе обсуждения просьбы Чимина, слегка поворачивает голову влево и убирает пару выбивающихся из общей массы волос прядей назад лёгким и настолько естественным движением кисти, насколько это вообще, наверное, только возможно. Юнги, также задумавшись, на пару мгновений останавливает взгляд на этом незамысловатом, но невероятно мягком и спокойном действии Чимина, делает вдох и, почему-то тепло улыбнувшись, сам не до конца осознавая, отчего именно, понимает, что наблюдать за чуть деловым, но всё так же спокойным Чимином… Приятно. Приятно, словно смотреть на восход утреннего робкого солнца, лёгкие порывы ветра, в своём ажурном танце кружащие резные листья деревьев, трепещущих на ветвях и по кофейным широтам дорог. Чимин сам весь очаровательный, уютный и приятный. И, прокручивая подетально у себя в голове весь так вдруг необычно, но прекрасно прошедший вечер в компании друзей и нового знакомого, Юнги, в общем-то, не находит это чем-то удивительным. По прошествии ещё минут пятнадцати, когда Мин видит донсена, отходящего от стола для оплаты с двумя небольшими конвертами с фото, на улице успевает стемнеть окончательно, не оставляя шанса бывшим ещё не так давно голубоватым и чуть более светлым лоскутам синего неба, а гул улиц почти совсем сходит на нет, когда парни, во всё ещё той же совсем, пожалуй, немного смущающей тишине и лишь иногда обмениваясь парой незамысловатых фраз, бредут от фотоцентра домой, каждый витая в переплетении каких-то своих, неотягощающих, мыслей. — Хён, а почему именно мятный… Мятный цвет волос? — Юнги вдруг слышит тихий, заинтересованный вопрос донсена совсем рядом и снова так очаровательно приятно, что, совсем не задумываясь, просто и искренне так же тихо отвечает. — Это как один из оттенков рассвета. Раннего утреннего неба, когда высоко-высоко ещё воздух не набрал всю глубину яркого сине-голубого, а только просыпается и под лучами восходящего солнца переливается разными мягкими красками... — и выдыхает, понимая, что смог вдруг передать всё, что чувствует в те самые минуты, как и описал сейчас, настолько чётко и ясно, как не мог никогда раньше, но почему-то именно в этот момент… Мин снова смотрит на потрясающе тёплую, уютную и мягкую улыбку Чимина рядом с ним, а потом, вообще-то, даже не успевает сообразить, в какое именно мгновение младший вдруг тянется, обнимает Юнги так же уютно и приятно, как и улыбается, отстраняется и, чуть повозившись, достаёт один из тех самых конвертов с фото обратно из рюкзака, немного помявшись и осторожно протягивая Мину. Юнги, чуть приподняв брови, которые под крашеной чёлкой всё равно не особо видно, вопросительно смотря на донсена, уже собирается открыть белый прямоугольный конверт, когда Чимин, прокашлявшись, останавливает руку Юнги: — Подожди, посмотришь дома, при нормальном свете. А ещё лучше… Рано утром, когда, может, в школу будешь собираться или ещё что-то подобное. А потом, снова, второй раз за вечер прикусив нижнюю губу и точно в миллионный раз невозможно красиво улыбнувшись и смутившись, кидает тихое «доброй ночи, хён, и спасибо тебе», аккуратно разворачивается и идёт неторопливым шагом по направлению к своему дому. Юнги и не заметил, что пройти они умудрились уже гораздо дальше даже того места, где прощались с остальными друзьями, и Мин, проводив младшего, стоял сейчас, фактически, через дорогу от дома брюнета, где, несмотря на совсем поздний вечер, в окнах горит тёплый рыжий свет, освещая вымощенные плитками перед входной дверью дорожки с растущими по бокам маленькими цветами, уютно обрамляющими путь к дому. Юнги лишь успевает ответить неуверенное «доброй ночи, Чимини», прежде чем младший, поднявшись по небольшим ступеням, открывает дверь дома и пропадает в светлой драпировке порьтеры, занавешивающей, очевидно, вход в прихожую семьи Пак сразу после входной двери. Мин, ещё раз взглянув на белеющий в темноте конверт с фото и решив сделать, как и попросил почему-то Чимин, открыв бумажный пакет завтра с утра, потихоньку направляется к собственному дому, восстанавливая всё пережитое за день и ощущая где-то в душе те самые комфорт и уют, которых, порой, так чертовски сильно не хватает в повседневности и буднях. Юнги просто очень хорошо прямо сейчас, и за это, наверное, и нужно благодарить судьбу в общем и всех тех самых лучших людей в его жизни, каждый из которых находится с ним и в его жизни уже так долго. Ну или почти каждый. На утро Юнги, встав и умывшись после крепкого и спокойного на редкость сна, почти сразу вспоминает о бумажном пакете, специально оставленном с вечера у окна на столе, и, взяв упаковку с фото, садится на кровать, чтобы посмотреть то, что, как отдаёт эхом в воспоминаниях со вчерашнего дня, так загадочно дал ему Чимин. Тот-самый-тёплый-и-уютный-Чимин, о ком думал Мин перед сном ещё несколько минут, прежде, чем тихо и крепко провалиться в сон. Юнги открывает конверт, достаёт несколько небольших фотографий, сделанных младшим, и начинает неторопливо перебирать одну за другой в руках. А через какое-то время понимает, что кожа уже несколько минут покрыта мурашками от того, насколько потрясающе красивые те фото, что Чимин, так совершенно спокойно, просто и безмятежно отдал вчера Юнги. Юнги смотрит и понимает, что захочет фотографировать на плёночный фотоаппарат после этого, возможно, всю оставшуюся жизнь, если фото в самом деле будут получаться такими. На каждой новой фотокарточке отображается либо вечерний Сеул, — такой же, каким ощущает его Юнги в моменты, как вчера; либо светится тёплое, согревающее, кажется, весь мир, солнце, такое же, каким и ощущает его Юнги, когда долгими летними каникульными днями, свободными от учёбы и всякого рода халтуры, гуляет где-нибудь в парках или у воды, нежась в мягкой, зелёной траве, хранящей всё самое лучшее и настоящее, что могут подарить природа и яркий солнечный свет, наполняющие жизнью буквально всё вокруг; либо окна какого-то, знакомого Чимину, кафе с мебелью в тёмных, шоколадных оттенках, где сквозь стёкла тёплым рыжим светом пробиваются лучи очередного уличного фонаря, пятнышками ложащиеся на плоскость асфальта перед этими же самыми окнами, и на круглые столики с парой-тройкой спокойных и умиротворённо, очевидно, разговаривающих людей за ними, такими же, какие и были в кафе, где проводили своё время все пятеро парней вчера вечером, такими же, каких Юнги любит видеть в жизни и окружении каждый день. Юнги смотрит влюблённо в очередное новое фото, каждое из которых, он не уверен, но рассматривает, наверное, по десять минут, пока не доходит до самого последнего… Что убивает и восхищает парня одновременно так сильно, что дух захватывает по максимуму. Дыхание сбивается, когда Мин видит на прямоугольнике фотобумаги напечатанный живой рассвет, тот самый, где раннее утреннее небо, когда высоко-высоко ещё воздух не набрал всю глубину яркого сине-голубого, а только просыпается и под лучами восходящего солнца переливается разными мягкими красками, — тот самый, что хотел хоть на какое-то время оставить Юнги на своих волосах, покрасив их когда-то в этот мятный оттенок. Юнги смотрит на последнюю фотографию какое-то количество времени просто неотрывно, вглядываясь в каждую деталь, в каждый сантиметр фото, в каждый миллиметр. А потом понимает, что лучше, чем Юнги описал вчера «свой рассвет» для Чимина, описал его только сам Чимин своей фотографией, которую Юнги, возможно, будет носить с собой теперь везде, чтобы вдохновляться снимком каждый раз, когда совсем не будет настроения, или не хватать будет чего-то рядом. … Или кого-то.

***

Юнги с Чимином гуляют почти каждый день, вдохновляясь всем тем, что отображает на своих поистине волшебных фото младший, когда Юнги находится рядом или говорит вдруг, что если Чимин сфотографирует что-либо прямо сейчас — снимок выйдет определённо потрясающим, как и десятки тех, что ещё показывал брюнет Мину после тысячи восхищённых слов хёна от того конверта с фотографиями, который Чимин подарил старшему, когда Пак по его просьбе показал почти все альбомы досконально, когда парни, к радости обоих, встретились вновь после того вечера. Юнги узнаёт о семье донсена очень многое, узнаёт самого Чимина снова и снова, каждый раз изучая младшего заново, словно необычайно редкую и поистине красивую гранёную драгоценность, что лишь больше переливается и искрится самыми разными цветами и оттенками, когда Юнги находится рядом, оба находятся рядом друг с другом. Юнги рядом с Чимином ощущает себя так, будто находится там, где нужно, будто наконец нашёл свою ячейку в огромном необъятном пространстве мира, будто нашёл вдруг в себе то, чего самому не хватало всю жизнь до встречи с младшим. Юнги совершенно ясно и просто осознаёт то, что самым искренним и неловким, но самым чутким и бережным образом очарован Чимином с ног до головы, насквозь и всецело, каждой клеточкой своего существа и не представляя ни коим образом и ни на мгновение, как вдруг сможет отпустить этого потрясающего человека от себя и из круга своих самых дорогих людей, когда Чимин уже так близко, так давно, так тепло и нужно, в душе Юнги. Юнги не хватает Чимина, когда по разным обстоятельствам парни не видятся один-два дня, однако те ласковые смс, что присылает донсен Мину, пока тот находится на курсах для поступления в универ — чуть-чуть, но заполняют образовывающееся от скуки без Пака пространство внутри Юнги, пока он, в свою очередь, читает очередное «не грустиии, хён! ;))» и пробегается взглядом по потоку разноцветных эмоджи, где медвежата, улыбающиеся красными щёчками смайлики, какие-то солнышки, цветочки и, наконец, поцелуйчик с маленьким сердечком в окончании одного из сообщений. Юнги бы сказал, что не чувствует себя последней влюблённой младшеклассницей, в душе которой подобные смс вызывают что-то наподобие эйфории, и нагло соврал бы при этом, покраснев бы, возможно, ещё чуть больше, чем один из тех смайликов, отправленных Чимином в сообщении. Юнги чувствует, понимает, осознаёт, что внутри теплится что-то тяжело-приятное, волнующее и мерцающе бесконечное, когда младший в очередной раз так тепло и искренне улыбается перед тем, как попрощаться с Мином после очередной вечерней прогулки с молочным коктейлем и фотоаппаратом, и так тепло и мягко обнимает, цепляясь ладонями за спину старшего прежде, чем снова неловко отстраниться и, пожелав Юнги доброй ночи, оставить старшего одного у ступеней дома «переваривать» ту кипу эмоций и чувств, снова пережитых им за день. Юнги понимает, что встретил, наверное, самого искреннего и важного человека в своей жизни, и готов оберегать его, как всё ту же самую потрясающую драгоценность, всегда и везде, что бы ни случилось. Юнги только не знает, как сказать обо всём этом самому Чимину, да и нужно ли — тоже не знает. А Чимин, в один прекрасный тёпло-солнечно-закатный вечер, когда домой надо было вернуться чуть раньше из-за подготовки к важной контрольной на следующий день, наконец, не выдержав всего того, что, конечно, также чувствовал обратно по отношению ко всегда спокойному, умному, доброму, всегда так же искреннему по отношению к Чимину и трогательному, порой, хёну, набирается смелости и, наверное, отчасти сам от себя не ожидая и после испугавшись на мгновение, вдруг обнимает Юнги чуть нежнее и ближе, чем обычно, и вместо того, чтобы привычно уткнуться носом в худое плечо старшего, мягко, совсем осторожно и неловко прижимается своими губами к красивым и изящным светло-розового оттенка губам Юнги, вцеловывая на сбитом дыхании, кажется, всё то, в чём хён сомневался, боялся так открыто и долгожданно, на самом деле, признаться младшему, о чём Пак мечтал украдкой и в чём нуждался уже так долго. Чимин целует своего Юнги-хёна и одной ладонью робко обнимает шею светловолосого сзади, когда Юнги вдруг, наконец оттаяв и, очевидно, сообразив, что именно происходит и почему вдруг так снова хорошо, прикрывая глаза от снова накатывающей эйфории и осознания, обнимает подростка близко-близко и крепко прижимает к себе, не желая отпускать из поцелуя самого красивого, драгоценного и нужного мальчика, что кажется таким поистине хрупким и маленьким в его объятиях, что Юнги просто в тысячный раз клянётся себе в том, что за пределами его объятий с Чимином не случится ровным счётом ничего страшного абсолютно так же, как пока Мин здесь, совсем рядом и обнимает и целует самый прекрасный цветок на свете так искренне и бережно, как может, рассказывая поцелуем в ответ младшему, наконец, всё, о чём молчалось так долго, трепетно и нетерпеливо. Юнги лишь благодарен ещё больше своему маленькому за то, что тот решился сам, за то, что помог Юнги чуть позже так искренне и облегчённо прошептать это до ужаса смущающее, но счастливое «ты будешь со мной, Чимини?», глядя на раскрасневшиеся щёки прямо перед лицом старшего и осторожно, но открыто смотря в самые тёплые, горячие, глубокие и прекрасные глаза, что только, Мин готов поклясться, есть вообще на свете. Юнги счастлив, потому что Чимин отвечает тихое «я давно уже с тобой, хён», и говорит, что «наконец-то». И что тоже счастлив. И больше Юнги не нужно ровным счётом ничего.

***

А Чимин, полный самых разных потрясающе ощущаемых эмоций после разъяснения, наконец, отношений с его Юнги-хёном, даже не предполагая, что что-либо вообще может испортить этот, возможно, самый прекрасный вечер в его жизни, возвращается в дом, где натыкается на словно холодную, безразличную и безэмоциональную стену взглядов родителей, которые «всё видели», которые «всё поняли», и которые «смысла тебе больше жить здесь» не видят, раз Чимин «уже нашёл себе того, кто будет тебя обеспечивать» до конца жизни, раз такой самостоятельный молодой человек и «Чимина решил себе забрать», «лишив возможности» найти Чимину нормальную хорошую девушку, с которой Пак мог бы построить прекрасное совместное будущее. Резкий и лаконичный тон переходит в рассерженный и чуть более агрессивный, когда Чимин, настолько растерявшись, что даже не сразу осознав в принципе, что должен сделать или сказать, начинает защищать хёна, своего прекрасного и настоящего хёна, который только и заботился о младшем, кажется, почти всё время с момента их знакомства, который такой искренний, который ведь любит, в чём Чимин, даже ещё не слышав в действительности этих слов, уверен всё равно на сто процентов, потому что сам чувствует всё так же, абсолютно так же и чутко, о чём тоже пытается сказать двум вдруг оказавшимся такими далёкими родителям, когда взглядом натыкается на большую, чуть небрежно собранную сумку, откуда из не до конца застёгнутого кармана видна любимая белая рубашка Чимина с короткими рукавами, стоящую рядом с диваном посередине гостиной, и неверяще, словно оглушаясь на какое-то мгновение, дрожа, кажется, всем телом, смотрит в открытую на отца и мать, также ровно, уверенно и отвергающе смотрящих на собственного сына. — Тебе, как выясняется, пока что больше нечего делать под родительским крылом, Чимин, — и Чимин готов поклясться, что больнее, чем в эти минуты, ему ещё не было никогда в жизни. — Юнги позаботится о тебе, вы ведь нашли друг друга. Справитесь вдвоём, ступай. Сын. И Чимин, молча и не найдя в себе силы проронить больше ни слова, всё ещё пребывая в шоке от такой резкой перемены в его любимых родителях, берёт сумку с собственными собранными вещами и, бросив полный боли и непонимания, последний взгляд на отца с матерью, выходит из также любимого, родного дома на все будущие ближайшие годы. Юнги, перепугавшись от совершенно убитого и срывающегося время от времени на полухрип голоса младшего в динамике телефона, его того самого искренне счастливого мальчика, ещё буквально час назад точно светившегося и смущённо красневшего от переполнявших его чувств, приходит обратно к дому Паков, чтобы найти неподалёку от него Чимина в компании также до невозможного расстроенного и потрясённого Чонгука, который был рад за двоих друзей, что так вдруг нашли друг друга, конечно, всё это время, и искренне сожалевшего о том, что случилось, прямо сейчас, сидя вместе с Чимином на скамье в небольшом сквере. — Спасибо, что ты был тут, Куки, — лишь бросает тихое Юнги, прежде чем Чонгук, приобняв друзей и попрощавшись с каждым, оставляет двоих наедине, стребовав с Юнги смс через какое-то время, чтобы удостовериться, что парни в порядке в той или иной возможной степени. Чонгук уходит, оглядываясь ещё несколько раз, пока отходит на большое расстояние от скамьи, где оставил двоих друзей. Юнги обнимает младшего крепко-крепко, целует всё ещё не без того самого трепета теперь уже его Чимина в горячую от переживаний щёку и, уверенно взяв донсена за руку, молча и спокойно ведёт к себе домой. Чимин не плачет, не истерит и не задыхается больше, как невольно делал это во время «разговора» с родителями. Чимин обнимает Юнги крепко-крепко, тихо слушая всю тысячу успокаивающих и ласковых слов, что почти шептал ему старший в попытках успокоить и хоть как-то унять душевную боль Пака прямо сейчас, что Чимин ценит просто безумно и о чём и говорит наконец Мину спустя долгое время молчания, потом «спасибо за всё, хён», и эти слова, честно, уже были неким бальзамом облегчения в сердце Юнги, так и уснувшего впоследствии, обнимавшего Чимина всю ночь и не отпускавшего младшего почти ни на миллиметр, хотя у самого Пака в ту ночь уснуть получается с трудом и только под утро. «Как возможно было воспитать такого потрясающе искреннего, чувствующего, доброго и прекрасного человека, и выгнать его из дома после всего, лишь увидев, как этот самый воспитанный тобою прекрасный человек целует кого-либо просто того же пола, что и он?..» — Юнги думает о том, что, возможно, будь и он сам чуть другим, менее вызывающим, что ли, менее… Странным? Родители Чимина отнеслись бы ко всей ситуации менее трагично. Однако Юнги такой, какой есть, и пока сам Чимин, по крайней мере, не попросит его о чём-то — Юнги делать не собирается ничего ровным счётом. Потому что единственное, что теперь в данном случае для Мина важно — спокойствие и благополучие Чимина, прежде всего, в душе у самого младшего. Юнги нужен Чимин. Юнги будет защищать его так крепко и долго, как потребуется. Остальное не имеет значения. И родители Чимина, всё же, были правы лишь, пожалуй, в одном, но точно — парни нашли друг друга, и Юнги постарается сделать для Чимина всё, что сможет, и всё, что только может быть в его силах. И, да, они точно справятся."