«Как всегда» — не «навсегда»

— Просто невероятно, знаешь, Чимини, — с недоверием, пронизывающим буквально каждую снова и снова произносимую Мином фразу, говорит Юнги, сидя в гостиной, упираясь в подлокотник дивана и уткнувшись щекой в сложенный кулак, ковыряя пальцем левой руки одновременно вышивку на одной из диванных больших подушек, что лежит на коленях парня, и на которой, в свою очередь, лежит головой Чимин, смотря снизу-вверх на чуть надутые от всего щёки старшего, отоспавшегося и самую малость потихоньку начавшего приходить в себя спустя целую неделю после того тяжёлого воскресенья, о первой половине которого парни совершенно точно негласно решили не говорить пока больше, не вспоминая всё то, что случилось, после чего, однако, двое приняли то самое и, фактически, самое важное решение в их совместной жизни. — Хён, я знаю, что ты думаешь по этому поводу, да и я сам, правда, не знаю, как реагировать на всё это, но… Я просто рассказываю, чтобы, если вдруг что, ты не был совсем критично резок и… — Но что ты имеешь в виду под «если вдруг что»? Она приедет, не знаю... Они с отцом приедут внезапно к нам домой с распростёртыми объятиями? — Хён. Чимин садится на диване прямо, вставая, всё же, с уже так удобно примятой на коленях старшего, подушки, и обнимает за плечи сурового и бескомпромиссного Мин Юнги, которого честно строил из себя Мин все последние пятнадцать минут после того, как Чимин, всё-таки, набравшись смелости, наконец, с горем пополам, рассказывал хёну о встрече с матерью в супермаркете ровно семь дней назад, после которой женщина позвонила один раз так не вовремя во время ужина, чем, честно говоря, поставила Чимина в совершенно дурацкое положение перед Юнги, которому Пак на тот момент не успел выложить и спокойно рассказать обо всём, что произошло, что вынудило младшего, к сожалению, соврать в тот день Мину и сказать, что звонил Тэхён из-за каких-то нестыковок на работе, чему Юнги, вообще-то, отчасти удивился, так как звонки по таким мелочам в довольно позднее время и в такие моменты, как вечер пятницы, не были в духе ещё одного его донсена с работы Чимина. — Я, правда, сомневаюсь немного в этом всём ещё так же, как и ты, но… Те слёзы, которые я видел почти всё время, что мы разговаривали, на её лице… Мне кажется, они были искренними, хён. — Такими же искренними, как и всё то, что они сказали тебе в тот вечер, Чимини. Я просто помню тот день слишком хорошо, и я помню, как плохо тебе было ещё долгие и долгие годы после всего, что тогда случилось. Юнги, наконец, отрывает взгляд от манящей подушки и поворачивает голову влево, почти сталкиваясь кончиком носа с Чиминовым, видя мягкую улыбку на лице младшего так близко, и любимые глаза, как всегда превращающиеся в щёлочки, которыми Чимин, со слов самого же Пака, видит, фактически, ничего, когда улыбается, однако скрывать и держать где-то внутри все свои искренние эмоции — хуже, чем что-либо в принципе, как считает Чимин. — Я тоже хорошо помню тот вечер, хён… Но знаешь, всё же, гораздо более сильное впечатление на меня произвело всё то, что было в течение этого дня до той дурацкой ссоры с родителями, — и бодается носом в шею старшего, снова пряча становящуюся всё более и более яркой и красивой улыбку от накрывающих медленно, но верно прекрасных воспоминаний. Юнги усмехается тепло и мягчеет взглядом, проводя по плечу младшего рядом ладонью, на коже будто оставляя невидимые воздушные узоры греющей нежности. — Единственное, за что я пока в самом деле и искренне благодарен твоим родителям — это за то, что они подарили мне тебя. А дальше обнимает Чимина вместо всё той же большой мягкой подушки, что по инерции сваливается с колен Мина на пол, освобождая место для ног и талии младшего, что, в свою очередь, совершенно идеально, как и всегда, умещаются на Юнги и ощущаются мягко и тепло настолько, что ни с какими подушками на свете не сравнить и в жизни. — Я просто сказал ей, — переплетает ладонь с широкой и всегда тёплой ладонью Юнги, — что меня без тебя не существует. И она поняла это, хён. — Ох, Чимини… — запрокидывает голову на секунду назад, млея от слов любимого парня совершенно крышесносно и обволакивая медленно взглядом просторный светлый потолок, — никогда не думал, что возможно быть таким незлопамятным, искренним и… Тобой, знаешь. И улыбается мягко, ловя на вздохах такой же тёплый и мягкий смех младшего вперемешку с карамельными вздохами так близко и сладко, что голову снова кружит обоим и кроет неимоверно. Юнги, наверное, никогда не будет хватать Чимина так, чтобы не скучать по присутствию парня рядом постоянно. — Мы справимся, ты же знаешь. — Знаю, малыш.

***

Звонок в дверь раздаётся слишком неожиданно и заставая хозяев дома Пак врасплох несмотря на то, что к самому важному, госпожа Пак готова поклясться, событию за все последние годы, родители Чимина готовились со всей серьёзностью и ответственностью, отчасти морально в первую же очередь, поскольку видеть собственного сына на пороге собственного же дома, откуда ты, самый, фактически, изначально близкий ребёнку человек — родитель, когда-то своё же чадо и прогнал так холодно и безответно, — тяжело и значимо настолько, что слов описать все чувства и эмоции матери и отца Чимина сложно найти достаточное количество при всём желании. Люди совершают ошибки, страшные ошибки, думают и мучаются от собственных же поступков позже месяцами, годами, десятками лет. Однако действительно силён тот, кто умеет искренне прощать. И родители Чимина спустя долгие, мучительные и тяжёлые шесть лет, узнав, через что именно пришлось пройти их рано повзрослевшему сыну, не усомнились в том, насколько, в отличие от них, прежде всего, самих, силён душой и разумен их мальчик, на самом деле, ни на секунду. — Чимини, Юнги… Ох, проходите, милые, мы совсем чуть-чуть не успели донакрывать на стол, но… — Мы поможем, мам, всё в порядке. — Господин Пак, добрый вечер. — Здравствуй, Юнги-ши. И Чимина вдруг кроет чем-то необъятным, счастливым и распирающим до невозможного по клеточкам изнутри, словно лучами яркого дневного солнца, словно свежим ветром морских волн вперемешку с солёными брызгами и голубым небом. Ещё несколько лет назад, казалось бы, совершенно несбыточной и, возможно, неосуществимой мечтой, что теплилась по крупицам горячими светлячками надежды в душе младшего все проходившие один за другим годы, когда не менялось ничего, когда день за днём летели будни, скрашиваемые и превращаемые в жизнь одним лишь присутствием в ней любимого человека. Чимин смотрит на всё происходящее, словно сквозь дымку волшебства, сквозь пелену, тёплом окутывающую всё вокруг в эти нужные, необходимые, настоящие мгновения воссоединения семьи, его родной семьи, где оба родителя, наконец, поняли, приняли любовь Пака в свой круг родных и важных людей, без которых полноценная жизнь семьи существовать не сможет никогда и никаким образом. Господин Пак же, усмехаясь, провожает двух парней от входа в гостиную дома и закрывает неторопливо входную дверь, затем оборачиваясь и проходя позади за вошедшими только что в комнату. И единственное, что в самом деле вдруг привлекает внимание мужчины напоследок — два аккуратных небольших кольца, блестящих и переливающихся в полусумраке вечереющего пространства тёплыми оттенками благородного металла золота на пальцах ладоней двух нашедших друг друга людей. Сына и теперь уже второго сына, сделавшего их ребёнка самым искренним и, очевидно, счастливым человеком на свете. Чимин счастлив держать за руку ставшего самым близким, родным и любимым человеком, хёна, сидя на всё так же уютном домашнем диване в родительском доме. Родители Чимина счастливы видеть родного сына возмужавшим, окрепшим и нашедшим свою любовь, прямо перед собой, сидящим снова, спустя шесть лет, на всё том же месте в гостиной. Юнги счастлив просто потому, что счастлив его любимый мальчик. С ним, наконец, счастлив.