«Как всегда» — не «навсегда»

Пак понимает, что снова уснул с головной болью ночью, пока всё так же, конечно же, следил за событиями и за тушением пожара в течение ещё долгого времени после того, как ушел из кухни в спальню, когда просыпается от стука в прихожую дверь, пока в окна давным-давно светит ранне-утреннее рассветное солнце, поднимающееся из-за многоэтажных домов и нескольких рядов ещё тёмно-зелёных деревьев вдалеке пейзажа из окна. Стук. Не звонок даже. Чимин, сонно и ещё не до конца соображая, какой день сегодня и сколько на часах времени, резко, насколько это представлялось возможным, спрыгивает с кровати и, даже не удосужившись натянуть на голые ступни какую-то обувь вроде тапок, бежит к двери открывать, поскольку слабый стук, что, собственно, и разбудил Чимина ото сна, был крайне странным и непривычным в принципе. Пак поворачивает дверной замок изнутри и осторожно и негромко приоткрывает дверь. И обнаруживает на пороге квартиры его. Выглядящего выбитым из сил и вымотанным ещё хуже и больше, чем обычно. С чёрно-угольной не стёртой полоской на скуле у виска и взлохмаченными ещё сильнее смольно-чёрными волосами. Стоящего, сделав упор на одну ногу, правой рукой держащегося за дверную коробку снаружи квартиры и почти с закрытыми от усталости глазами, под которыми виднеются тёмно-проявляющиеся синяки. — Юнги, Боже, тебе совсем плохо? Хён? Хён, ты слышишь?! — и в следующее мгновение младший пугается не на шутку, потому что Мин делает шаг вперёд и еле успевает скинуть с плеч свою клёпанную кожанку на пол, прежде чем, фактически, рухнуть в руках донсена так, что сам Чимин, изо всех сил удерживая любимого за плечи и руки каким-то необъяснимым чисто, возможно, даже физически, образом, чуть ни падает назад под напором бессильного тела Юнги. — Юнги... — и Пак еле-еле, насколько возможно, делая глубокий вдох, подтягивает старшего всё так же руками вверх, пытаясь переместить большую часть веса парня на себя, чтобы донести хоть как-то Мина до спальни, до которой нужно преодолеть ещё и коридор — не такой большой, по сути, но точно не тогда, когда в руках ты несёшь человека без сознания, жизнь которого сейчас, вероятно, вообще зависит только от тебя. От осознания этого реального и в действительности пугающего факта Чимин лишь слабеет и ощущает панику, овладевающую им самим, всё больше, пока в горле пересыхает и глаза начинают слезиться, лишь ухудшая видимость впереди, где ещё открытая в спальню дверь и некоторое расстояние до кровати, которое также предстоит преодолеть. Чимин знал, что человека, находящегося без сознания полностью, гораздо тяжелее нести на себе в принципе, чем если человек реагирует, чувствует, мыслит и дышит. И Чимин несколько раз носил на руках Юнги по разным на то причинам. Только Юнги всегда был в сознании. По ощущениям Чимина проходит около пяти или даже больше минут к тому моменту, как младший, всё же, справляется, дотащив всё так же бессознательного Мина до мягкой поверхности постели, когда на деле две с половиной минуты пролетают весьма быстро. Чимин хватается за мобильный, одной рукой набирая номер скорой помощи, пункт которой, слава Богу, находится не так далеко от дома, где живут он и Юнги, в то время, как другая на автомате нащупывает пульс на запястье откинутой руки старшего. Чимин диктует срывающимся голосом адрес и почти окончательно плача умоляет приезжать быстрее, откинув затем телефон в складки покрывала на постели и уже двумя руками беря запястья и прохладные ладони старшего в свои, и ощущая, чувствуя пульсирующие не так быстро венки под бледной тонкой кожей, что успокаивает, правда, совсем немного. — Юнги, хороший мой, что ты снова наделал... — обрывисто вздыхает и шмыгает предательски носом, следом поднося одну из худых ладоней Мина к губам и касаясь в тёплом поцелуе тыльной стороны кисти старшего. А затем встаёт торопливо с кровати и идёт быстрым шагом в ванную, чтобы намочить какую-то ткань прохладной водой и положить на укрытый чёрными прядями лоб Юнги. Машина скорой, сигналя, приезжает к дому в самом деле довольно быстро. Чимин впускает двух врачей в квартиру сиюсекундно же, с бешено стучащим сердцем провожая в спальню. — Он дышит так… Странно. Маску сюда, — и Чимин от услышанного пару секунд назад буквально стонет, поскольку понимает, что Юнги опять, скорее всего, каким-либо образом надышался едкого дыма и газов, о чём, конечно же, не сказал сразу в части на работе, быстро после окончания операции отпросившись домой и не получив свою нужную дозу лекарств и успокаивающих средств в медицинском пункте. — Он пожарный, — через силу говорит Чимин врачам с болью, разрывающей душу и сердце снова, по кусочкам, от слов, горчащих только что произнесённой фразой на языке. — Ясно. Его жизни ничего не угрожает, мы лишь сделаем несколько уколов и дадим необходимые лекарства, чтобы восстановить силы и его физическое состояние спустя какое-то время после того, как он очнётся. Не беспокойтесь. Чимин всё так же судорожно дышит и благодарит врачей за подаренную, хоть и мизерную, но долю спокойствия. Потому что на самом деле, пока Юнги не придёт в себя, не будет смотреть своими потрясающими глазами так же живо и искренне, как и всегда раньше, пока не будет дышать полной грудью и улыбаться самой любимой на свете улыбкой Чимину, Пак спокоен до конца за здоровье старшего не будет совершенно точно. — Чимин?.. Всё в порядке? — Тэ… Ох, прости. Я не уверен, что смогу быть и в универе, и на работе завтра. Точнее… Уверен, что, к сожалению, не смогу. — Снова Юнги, да? Я видел вчера в новостях про пожар… Как он? Чимин усмехается в трубку невесело, наблюдая за тем, как стрелка часов на кухне плавно перемещается к двенадцати часам дня. — Он… Бесстыдник он. Опять довёл себя до неизвестно какого состояния. Пришёл домой еле-еле, мне пришлось вызвать скорую… Но врачи сказали, что всё будет в порядке, и он совсем скоро очнётся. Слышится тишина и почти что мысли Тэхёна, очевидно, крутящиеся на том конце трубки в обрабатывающем только что услышанную информацию процессе. — Так он… Без сознания сейчас? Это жесть, Чимин-а. — Хотя бы не жёстче, чем во все предыдущие разы, Тэ, — договаривает Чимин и слышит негромкие голоса врачей, зовущие по имени блондина из спальни через всё гулкое пространство квартиры, — спасибо, Тэхёни, я побегу, ладно? Отзвонись завтра, пожалуйста, дружище, и ещё раз спасибо, — и отключается, услышав в ответ тихое «угу» и ещё пару успокаивающих напоследок слов от друга. Чимин входит в спальню и видит распаковывающего некоторые пачки таблеток и лекарств одного из врачей, тогда как вторая молодая женщина-врач меряет давление Юнги, сосредоточенно смотря на прибор в руках, определяющий все необходимые данные. Чимин смотрит на всю эту картину, а затем встречается взглядом с привычно-тёплыми глазами Юнги, очнувшегося, очевидно, буквально пару минут назад и как раз в то время, когда Пак отошёл на кухню, чтобы созвониться с Тэхёном и предупредить друга обо всём, что происходит. Чимин охает невольно и подходит быстро к темноволосому, руками убирая с его лба мешающие локоны чёлки и проводя осторожно и аккуратно подушечками пальцев по румяным щекам, что рдеют от состояния и самочувствия старшего, очевидно, чуть болезненно и пылающе. — Юнги, Юнги, Юнги, — шепчет так же быстро и целует в кончик носа, в уголок губ, в переносицу, висок, в ухо, затем прижимая голову парня ладонями к своим ключицам, зарываясь пальцами в мягкие растрёпанные, примятые от лежания на подушке, волосы. Мин молчит и вновь закрывает глаза, кажется, растворяясь в заботе и снова совершенно убийственном волнении Чимина, вдыхая запах домашней футболки родного младшего, что отдаёт совсем малость нотками кофе и чего-то сливочно-йогуртного, что всегда любит есть за завтраком по утрам Пак. — Всё… В порядке, Чимини, — выдыхает еле слышно в шею блондину Юнги, быстро и украдкой оставляя невесомый поцелуй под подбородком младшего, что впоследствии отстраняется и с ничуть не меньшим волнением смотрит в глаза хёна уже серьёзно и чуть сведя брови к переносице, не отпуская лицо Мина из своих ладоней, которые, в отличие от рук и щёк Юнги, были всё ещё холодными от беспокойства. — Не в порядке, Юнги, — и оборачивается, потихоньку поднимаясь от изголовья кровати, отходя ко врачу, что держал уже окончательный нужный комплект лекарств, ожидая, чтобы вручить «набор» Чимину и объяснить, что и зачем, и какие из таблеток после чего нужно пить пострадавшему. Юнги кашляет и поворачивается на бок в постели, когда девушка-врач заканчивает процедуру с измерением давления и подходит к Чимину и второму врачу, что беседовали уже за чуть прикрытой дверью в спальню, не нарушая достаточно спокойную тишину в комнате, чтобы Мин мог заснуть и отоспаться в течение всего того времени, что потребуется организму парня на восстановление. Юнги лишь слышит тихий и немного убитый голос младшего, слушая и вслушиваясь в каждое слово, одновременно не разбирая ровным счётом ничего из произнесённого, пропуская мимо также все наставления двух врачей, на протяжении минут пяти уже объяснявших Чимину, как быть с Юнги в дальнейшем. Мин видит лишь всё те же облака и полу-пасмурное освещение, мягко заполняющее комнату по периметру спальни, приоткрытую немного форточку широкого окна за занавеской, и чувствует, как проваливается в крепкий, до ужаса усталый, сон.

***

Яркий свет слепит глаза жёлтым вечерним освещением, когда солнце, кутающееся за горизонтом в свои ночные покои, медленно растворяющимися мягкими лапами лучей укрывает поверхность города, согревая последний выходной день жителей приятными лоскутками тепла. Юнги с трудом разлепляет тяжёлые после сна и всё ещё довольно плохого самочувствия веки, когда понимает, что проснулся с, несмотря ни на что, некоторым ощущением голода в животе, неприятно скручивающим понемногу изнутри по прошествии… Долгого времени? Мин понимает, что проспал достаточно много, но тянуться за телефоном, который, кстати говоря, ещё предстоит, возможно, найти — дело не самое лёгкое, да и не первой, честно, важности. Юнги поворачивает голову левее, где у кровати с его стороны всегда стоит небольшая тумба с некоторыми предметами гигиены, разными зарядками и прочими штуками, и видит стакан, заботливо наполненный, конечно же, водой, который тут же, как можно быстрее, оказывается в сухих ладонях парня и выпивается буквально за считанные секунды. Только после чего Юнги осознаёт, как сильно, ко всему прочему, его мучает жажда. Лежать на диване после того, как Мина окончательно покинул сон, не представляется Юнги хорошей мыслью, когда парень сначала быстро и как обычно бодро садится на постели, в следующие же секунды ощущая адскую головную боль, которая чувствуется, кажется, где-то почти что в самой середине, по центру и в самой, наверное, болезненной точке головы, иначе другого объяснения такому ужасному явлению Юнги, наверное, найти не сможет. Не то, чтобы будто раскалывающаяся голова была не в порядке вещей после особо тяжёлых операций по спасению людей в частности из пожаров, однако в этот раз всё чувствуется острее. Сильнее, больнее, как-то… По-другому. И Юнги думает, пожалуй, не совсем именно о своём физическом состоянии, когда понимает, что буквально в нескольких метрах от него в квартире за парой тонких стен находится самый любимый и заботливый человек на свете, объясняться с которым в самом деле сейчас предстоит на полном серьёзе. Юнги снова перегнул и снова перешёл границы всего негласно дозволенного. И Юнги также осознаёт, что отвечать за все вновь потраченные младшим нервы за всё прошедшее время нужно именно, чёрт возьми, ему. Преодолев босиком и небыстро всё пространство до входа на кухню, Юнги, облокотившись на стену рядом с дверью, откидывает голову назад и упирается затылком в прохладную поверхность покрытия, выдыхая какое-то время в попытках успокоиться и собраться с мыслями. Юнги охватывает волнение отчего-то так серьёзно, будто за стеной не любимый мальчик, а строгая преподавательница из универа, пары которой Мин предпочитал прогуливать из раза в раз, чтобы не слушать всю ту скучную ерунду, которую из занятия в занятие рассказывала женщина. Сказывается, возможно, отсутствие сил (и моральных, и физических), поскольку сердце заходится в сумасшедшем ритме, словно у Юнги — крепкого, здорового молодого парня, работающего, на секундочку, в пожарной части, тахикардия в какой-то запущенной степени, образовавшаяся и развившаяся буквально за прошедшую ночь. Хотя Юнги, возможно, не был бы сильно удивлён, случись оно всё именно так, как парень нафантазировал себе только что. Юнги слышит шуршание у кухонного стола, звуки перемещаемой туда-сюда посуды и лязг металлических столовых приборов, негромкое шарканье домашних тапок по кафельной кухонной плитке и тихое откашливание младшего время от времени. И Мин стоял бы здесь, в темноте коридора за стенкой, наверное, ещё пару лет, лишь бы слушать эту уютную домашнюю атмосферу, которую прямо сейчас, через пару метров от Юнги, создаёт его Чимин. Однако совесть и всё ещё отсутствие каких-либо физических сил стоять так долго делают своё дело, посему Юнги приходится выдохнуть ещё раз, оторваться от своего спасительного убежища за все прошедшие пять минут, и войти в кухню, где, как и предполагал Мин, младший суетился у плиты, доготавливая, очевидно, что-то из аппетитно пахнущего на ужин, всё так же чуть шаркая по светлому полу небольшими тапками. Юнги проходит к столу, неторопливо садится на своё место напротив окна и, поправив спадающую с плеча широкую домашнюю кофту, поднимает взгляд на Чимина, растерянно обернувшегося на шум позади него самого и смотрящего сейчас с некоторой долей смятения, волнения и сожаления. Юнги лишь улыбается устало, фактически просто чуть поднимая уголки губ вверх, пытаясь создать впечатление, что всё хорошо и чувствует он себя уже гораздо лучше, чтобы Чимин не переживал. Чтобы не сочувствовал. Юнги буквально физически ощущает, как его взгляд, очевидно, мягчеет, когда взор цепляется за на половину заправленную сзади всё ту же домашнюю футболку младшего, когда штаны сбоку совсем немного испачканы, скорее всего, чем-то шоколадным или карамельным, а волосы зачёсаны назад, только так, как всегда делает Чимин, пока находится дома. И Юнги и на это своё чудо смотрел бы ещё пару, только на сей раз уже, возможно, столетий, чтобы не упустить ни единой детали, ни единого изменения в позе или движении Пака, которые и без того уже знает, на самом деле, наизусть и с закрытыми глазами. — Привет. Голос звучит гораздо более грубо и хрипло, чем хотелось Юнги, поэтому в считанные секунды после произнесённого парень откашливается, прочищая горло, если надо будет сказать что-то дальше. Чимин, однако, повернувшись обратно к старшему спиной, не отвечает на короткую реплику ничего, доставая из шкафчика глубокую тарелку и наливая в следующие мгновения какой-то, скорее всего, только что сваренный, горячий суп, медленно, аккуратно поднося его к столу и ставя прямо перед Юнги, действуя всё так же плавно и осторожно, чтобы ничего не разлить и не опрокинуть на и без того настрадавшегося Мина. Юнги в смятении, на сей раз, сам опускает взгляд в тарелку и, взяв протянутые в одной из ладоней младшего, палочки, принимается неторопливо и осторожно вылавливать ингредиенты из дымящегося ещё от горячести супа. А Чимин, заканчивая через пару минут прибираться на кухонном столе, убирает оставшиеся продукты в холодильник, и проходит мимо Юнги, удаляясь с кухни и легко-легко проводя тёплой ладонью по плечу старшего, окончательно выходя из помещения. Юнги тяжело и беспокойно становится как-то слишком резко. Дышать снова тяжело, а головная боль, кажется, усиливается ещё больше, донимая Мина окончательно и вытягивая словно из парня остатки каких-либо сил, почти что приводя в исступление. Юнги вдруг странно, холодно, тревожно лишь потому, что младший реагирует так… Непривычно спокойно, что ли. Без каких-либо слов и фраз, наполненных переживаниями и горечью боли до краёв, без самых чувственных и необходимых объятий, которыми согревал блондин старшего всякий раз, несмотря ни на что и ни на какие обстоятельства, несмотря на то, как самому было плохо и больно абсолютно всегда, и Юнги думает в итоге, что, скорее всего, так, наконец, и нужно. Солнце совсем садится за горизонт, зажигая разноцветно-яркие огни и вывески по микрорайону Сеула, украшая город россыпью вечернего сияния напоследок, будто завещая жителям снова на ночь, что дальше те справятся и без его тёплых рыжих лучей некоторое время, в течение которого смогут отдохнуть, расслабиться и уложить в мыслях по полочкам всё пережитое за день. Юнги, доев вкусный и уже подостывший спустя несколько минут суп, тянется, чтобы поставить тарелку в раковину, дальше осознавая, что встать со своего места ему, конечно же, всё равно придётся, чтобы налить себе, по крайней мере, попить, потому что жажда после того, как Юнги выпил тот небольшой стакан воды, особо никуда не делась, а всё, что, по сути, не вода — организм за воду не воспринимает, будь то самая неконцентрированная заварка чая или уж тем более что-то такое, как суп, который только что доел Мин. Юнги, опираясь на стол и немного тяжело выходя из-за него чуть вбок, чтобы налить в чайник воды, оборачивается на негромкие шаги, снова раздающиеся в следующие мгновения со стороны входа на кухню, и мысленно, возможно, облегчённо выдыхает, потому что на пороге помещения снова появляется всё такой же растерянный младший, только на сей раз с несколькими упаковками таблеток в руках. Юнги смотрит всё так же молча и неотрывно на Чимина, подходящего к нему совсем близко и достающего по пути пару каких-то капсул из зелёной упаковки, в следующее мгновение протягивая их неуверенно старшему на раскрытой ладони, не смотря Мину в глаза. — Вот это, хён… Выпей, пожалуйста, — и отдаёт в тёплую руку Юнги. Юнги же, в свою очередь, взяв нужные таблетки, кладёт их быстро на стол рядом с плитой, в следующую же секунду переплетая пальцы руки с Чиминовыми, другой заправляя пару маленьких прядей за аккуратное ухо младшего и, поднимая за подборок лицо Пака, осторожно заставляет поднять взгляд на себя и посмотреть в глаза. Чего Юнги, лучше бы, возможно, и не делал. Потому что всё то, что, как думал Юнги, этим вечером не ощущается и не чувствуется со стороны Чимина как обычно, кутается разрывающей, на самом деле, ужасно красноречивой и горькой болью в глубине тёмно-шоколадных вселенных глаз донсена, отчего Юнги лишь невольно брови сводит и буквально физически, кажется, ощущает, как собственное сердце сжимается под таким взглядом младшего. Таким просто невыносимо полным самых разных оттенков эмоций печали и грусти, и пустой и уставший одновременно вместе с тем же. — Чимини, послушай. — Нет, хён. Послушай меня. Пожалуйста, — и вздыхает тяжело, снова отводя взгляд и освобождаясь нехотя от ласковых рук старшего, и отходит не торопясь к окну, облокачиваясь боком на выступ подоконника, неуверенно зачёсывая волосы правой рукой назад. Юнги слишком хорошо знает этот жест, когда Чимин либо радостно взволнован и возбуждён, либо нервничает и переживает по поводу чего-либо. Как же бы хотелось, чтобы прямо сейчас, в эти минуты, оказался именно первый вариант. Мин, прикусывая от не меньшего волнения и разъедающей по миллиметрам, молекулам, клеточкам, кажется, той же самой тоски, которой сейчас красноречиво молчит Пак, садится обратно за стол и смотрит на силуэт младшего, легко подсвечиваемый небольшой кухонной лампой, прикреплённой к одной из дверц висящих на стене ящиков. — Хён, — не смотрит на Юнги, почти что задыхаясь, кажется, от неуверенности изнутри, — хён… — Я тут, Чимини, — кивает тихо головой Мин и складывает руки в замок на столе, всё же опуская в деревянную поверхность взгляд. — Я просто… Хён. Послушай сейчас очень серьёзно и внимательно всё то, о чём я собираюсь тебе сказать, — и смотрит наконец мельком даже не в глаза, а просто куда-то совсем рядом с фигурой старшего, неуютно будто сжимающимся и становящимся таким маленьким от всей неловкости и волнительности момента, — так… Так больше нельзя. Я больше не смогу жить так, Юнги. И Юнги готов поклясться, что боялся услышать всё только что произнесённое младшим больше всего на свете за все прожитые до этого момента дни. — Я понимаю и никогда не сомневался в том, что ты всегда хотел сделать меня и нашу жизнь самыми счастливыми, чтобы у нас не было проблем и всего такого… Плохого. Но хён, — вздыхает тяжело и тихо продолжает снова, — мне, похоже, никогда не удастся убедить тебя в том, чтобы ты, ты заботился о себе и своём здоровье больше, чем ты делаешь это все последние годы. Я просто, кажется, не тот, кто способен сделать это… Возможно, когда-то на твоём жизненном пути появится человек, который сможет достучаться до тебя и привести действительно весомый аргумент на эту тему... — Чимин поворачивается к окну больше, растирая пальцами лоб и веки. — Ч-Чимини, ох, нет… — Хён. Я долго, очень и очень долго думал над всем этим ещё почти что с тех пор, как с тобой стали происходить все те страшные и ужасные вещи, которые произошли, и каждый раз мне становится так страшно. Это как отпускать тебя на войну снова и снова, правда. Не то чтобы даже отпускать — ты сам уходишь. И я ни в коем случае не говорю, что ты должен оставить эту работу ради меня, Юнги-я, нет… Я просто прошу… Подумать хотя бы о себе, — и обрывисто вздыхает, набирая по возможности в лёгкие воздуха, чтобы продолжить и сказать старшему, наконец, то, что обдумывал и планировал всё последнее время совершенно чётко и определённо, что должно изменить в корне всё то, что происходило, происходит и будет происходить, если Пак не наберётся смелости прямо сейчас и не закончит, пока есть силы, — иначе, хён, мне просто придётся… Юнги дрожит просто откровенно, смотрит на пальцы рук и ладони, холодеющие, кажется, просто посекундно вместе с тем, как Чимин продолжает говорить и подводить черту к тому, о чём Юнги боялся думать в принципе и что, к самым большим ужасу и сожалению старшего, крутилось в голове чёртовыми навязчивыми мыслями все последние месяцы в особенности, когда Мин пренебрегал, по сути, доверием, любовью, заботой и волнением младшего по максимуму, заставляя нервничать с каждым разом всё больше и больше, терять своё свободное на сон и спокойствие время и просиживать лишние часы у телевизора в ожидании, пока очередной репортёр не заявит в прямом эфире с места событий, что «спасательная операция подходит к концу», и вся бригада пожарных также в полном составе возвращается на базу в целости и сохранности. Юнги, как оказалось, слишком легкомысленно относился к чувствам своего самого дорогого человека на свете, так, что, замотавшись во всей своей рабочей суете, не увидел и не понял, насколько серьёзно абсолютно всё, что происходит. Юнги, собственно, и доигрался. Юнги сидит за столом и кусает до крови губы в ожидании, когда Чимин произнесёт, наконец, вслух самые страшные, что только могут быть, наверное, в жизни Мина слова, и воплотит самый ужасный и бóльный сон Юнги в жизнь. —… Мне придётся пойти на те же курсы в ту же школу, что оканчивал в своё время ты, чтобы работать в этой же сфере в принципе и в той же бригаде. Чтобы быть с тобой и на подхвате всегда по-максимуму, чтобы… Знать, где ты и как ты, что с тобой и в каком ты состоянии. Иначе я просто сойду с ума, Юнги. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы в очередной раз быть в неведении, если с тобой снова, не дай Боже, произойдёт что-то плохое. Чимин заканчивает говорить и некоторое время ещё стоит, прижавшись спиной к уже нагревшейся через тонкую ткань домашней футболки стене и не поднимая взгляд от пола, пытаясь унять совершенно ненормально бешено стучащее сердце, по ощущениям готовое буквально остановиться от перенапряжения в любую секунду. Щёки снова горят так, словно пожар сейчас не в душе и в мыслях, а где-то совсем рядом снаружи. Будто не человек, занимающийся тушением пожаров сейчас сидит максимум в метре от Чимина. И хотя и парадоксально, но Юнги почти всегда и является той самой причиной пожаров у Чимина в душе, справиться с которыми бывает, порой, невыносимо трудно. А ещё через пару мгновений Чимину приходится резко поднять взгляд на сидящего напротив хёна и осознать, что, возможно, досконально всё, сказанное Паком несколько минут назад, оказалось, всё же, слишком ранящим и неожиданным для Юнги. Потому что Чимин смотрит вперёд и понимает, что в первый раз в жизни видит, как Юнги плачет. Чимин смотрит так открыто вдруг и прямо на старшего, всхлипывающего так негромко и, очевидно, пытающегося как можно сильнее сдержать в себе всё то, что накопилось за прошедшее время и ту волну слёз и боли, что рвалась сейчас наружу совершенно против какой-либо, всё же, воли на то старшего. — Х-хён? Боже... — и Чимин, охая, идёт быстро к уже так же навстречу вставшему из-за стола Мину, который, судорожно пытаясь вдохнуть полной грудью и справиться с эмоциями, предательски «расклеивающими» парня в такой важный и значимый момент прямо сейчас, утирает пальцами слёзы из уголков глаз и окончательно подходит к младшему, заключая Чимина сразу же в самые крепкие и горячие объятия, в которых отчаяние, трепетность, тысяча слов любви и сожаления на самом деле. Всё то, что греет обоих в такие трудные и сложные моменты, как сейчас. Когда так искренне. Когда так нужно и важно. — Малыш, ох, прости, — и снова шмыгает носом, прижимаясь щекой к виску Чимина сильно-сильно, мокро от слёз и волнения целуя в следующую же секунду в светлые мягкие волосы, — я просто… Испугался, что ты уйти хочешь. Я так боялся этого всё последнее время особенно, ты бы знал, — и смотрит уже чуть красными от слёз глазами в прекрасные и самые любимые младшего, упираясь лбом в лоб Чимина и обнимая за плечи так крепко и бережно одновременно, что у Пака в душе всё сводит от того, каким может быть его хён. — Хён, ты с ума сошёл? Ну, куда я? Я тебя люблю больше жизни, а ты решил... — и договорить не успевает, потому что Юнги целует в следующее мгновение так осторожно и безнадёжно, порывисто и мягко, горячо и отчаянно, будто Чимин не разрушил все опасения и страхи Юнги парой минут назад ранее. Будто это вновь первый раз, только когда Юнги целует младшего первым, передавая в поцелуе всю свою благодарность и любовь, всего себя и ещё больше, накрывая губы младшего своими снова и снова нежно и трепетно, — пообещай, пожалуйста, хён, — и Чимин коротко и мягко целует старшего ещё раз, прерываясь от слов снова, — что, — опять поцелуй, — у тебя подобного бреда больше и в мыслях не будет, — тёплый чмок в кончик носа, — никогда. И Юнги тает, тонет, растворяется в Чимине опять, всё ещё думая, несмотря ни на что, о том, за что Судьба наградила его таким счастьем в жизни. Потому что Чимин — в самом деле счастье. Самое дорогое, тёплое, светлое и искреннее счастье, что только могло с ним случиться. — Чимини. Пообещай мне тогда, что ты забудешь и выкинешь из головы все эти ужасные мысли про курсы и профессию пожарного. Пообещай, слышишь? Я не прощу себе, если и ты в это ввяжешься, маленький, — прижимает Пака к себе и пальцами ласково в волосы зарывается, согреваясь ещё больше и покрываясь мурашками от горячего дыхания младшего на ключицах. — Но… Что тогда… — Я решу этот вопрос с работой сразу же, как только чуть-чуть окрепну и смогу доехать до начальства пожарной части, всё же… Ты прав, что пришло время сделать это. Я напишу заявление по собственному... И пусть будет, что будет. — Неужели, Юнги, — и Чимин улыбается вдруг так открыто и счастливо, той-самой-улыбкой-ярче-самого-яркого, которой Юнги не видел уже, оказывается, так давно, и по которой скучал до невозможного, до вновь так колко, но искренне щемящего в душе и сердце, чувства. — Я обещал тебе всё это время и так долго уже, знаешь… Не хочу быть тем, кто не сдерживает самые важные обещания перед любимым. И Чимин смотрит в самую глубину глаз Юнги, смотрит долго, не двигаясь, и смотрел бы ещё так бесконечно, пока из-под век по бокам снова не капает оставшаяся пара слёз, которую Пак бережно вытирает кончиками пальцев, пряча улыбку чуть позже в плече старшего, обнимая парня за пояс и проводя губами по тонкой цепочке на шее хёна, приятно легко и еле заметно холодящую кожу губ на контрасте с горячими ключицами Мина. — И заведём уже трёхцветного котёнка, его ещё можно где-нибудь найти? Чимин совсем тихо смеётся сначала в ответ, после чего опускает на мгновение взгляд в пол и поднимает снова на Юнги, который, хоть и буквально малость, но всегда был чуть выше Пака, отчего смотреть приходится совсем-совсем немного вверх. — Конечно, можно… Трёхцветные коты приносят счастье, знаешь ведь? И в ответ улыбается уже Юнги, носом проводя по переносице младшего, не удержавшись и, всё же, ещё раз подарив Чимину маленький воздушно-невесомый поцелуй в нежную кожу под ухом. — Ты трёхцветный котёнок, Чимин-а. А следом тысяча слов смущённого бормотания как лучший лечащий бальзам на душу Юнги, действующий, к слову, сразу же, безотказно и результативно. Юнги и забыл, кажется, вовсе о головной боли, что, вообще-то, не переставала тревожить всё это время, и о тяжести в лёгких и в теле в общем и целом. Просто одна душевная боль всегда перекрывает тысячу физических, вылечивание которых, в свою очередь, не приносит столько расслабления, спокойствия и удовольствия, сколько устранение всё той же одной, но тянущей душевной раны.