Любовью через две сплошные

      До нужного адреса доезжаю за двадцать минут. Ехал, как и обещал, по всем правилам. Время — вечер, машин мало, а злости много, даже через край.       — Если ты меня ударишь — тебя посадят! — вопит мне в лицо, стоит только завидеть мою рожу на пороге МОЕГО своего дома.       — Если я тебя ударю — ты не встанешь! — Толкаю ее плечом, хватая за рукав шелкового алого халата, и, затаскивая в квартиру, закрываю дверь. Сына дома нет. У бабушки. Я позвонил — уточнил заранее.       — А теперь рассказывай, — прошу вежливо, присев на пуфик и глядя ей в глаза снизу вверх, — все по порядку. Почему пацан мой ушел. Почему ты, сука, в личную жизнь ко мне лезешь. Чем его запугала. Все рассказывай.       — Кто тебя вообще любить может, урод? — пытается засмеяться, но боится, видит, что лучше не провоцировать, но сучья бабская зависть и ревность берут верх.       — Он любит. И я себя люблю. И сын любит. И друг. Да много кто, проблема в том, что я тебя не люблю, да? Ты из-за этого бесишься? Нормально же разошлись, — развожу руки в стороны и, выдохнув, прикуриваю.       — Не кури здесь!       — На хуй пошла со своими нравоучениями. Рассказывай или выбью правду. Мне плевать, я отмажусь. И твой чепушила не поможет, кстати, где он? — По ее хмурой мине могу предположить, что нет уже его. — Что, узнал, что хата не твоя, а сына, и распоряжаться ей не сможешь? Здорово я придумал, да? — Я усмехаюсь, она, пустив пару слез, уходит на кухню. Ничего не чувствую, как в броне.       Иду следом, стряхивая пепел в пустой стакан на столе.       — Повторить вопрос?       Она молча открывает ноут, пролистывает и показывает переписку мне. Постепенно вчитываясь, я сажусь на стул, забываю про сигарету и обжигаю пальцы. Она, скрестив руки, замирает у окна.       Чем дальше читаю, тем больше теряю прожитых лет. Серьезно. Прикинувшись непонятно кем и втеревшись малому в доверие, стала его прессинговать, что он разрушает семью, что из-за него сын отца не видит, что я всего лишился — причем с ее психологическим образованием это оказалось проще, чем обмануть ребенка. Даня повелся. Повелся, потому что сам в это верил. Доверившись незнакомому человеку, которому, как ему казалось, было виднее! И вся такая она была внимательная, заботливая, понимающая… Становится дурно.       — Зачем? — Удаляя переписку и ее контакт из сети, медленно сталкиваю бук со стола, роняя на пол. Лучше так, чем ее голова об стекло. Воображение рисует алые разводы на стеклянных осколках, и это не вызывает ужаса, скорее спокойствие.       — А с чего ты решил, что можешь быть счастлив, а я нет?       Долго перевариваю этот вопрос. Слишком долго, она устает стоять, видно, что ей просто плевать, на меня особенно. Начинаю смеяться. А ларчик просто открывался. Зависть. Что кто-то может быть счастливее.       — А если бы он с собой покончил? — Простое предположение, а рука сама к телефону тянется, чтобы узнать, все ли хорошо. — А если бы я? — Осознание, что чужой человек так может влиять на психику других и управлять ими — непередаваемо. — Тебе плевать, да?       Молчит, задумавшись, а я все понять не могу, как мой опездол мог все это один вынашивать, день за днем перемалывая себя, думая о том, что мне из-за него плохо, и ведь любит, иначе бы забил, а он себя так морально изничтожил, что не выдержал и ушел. Неизвестно к кому, скорее всего, предполагая, что за помощь от него потребуют каких-то отношений… Он меня — из-за меня — бросил.       Дернувшись всем телом и схватив со стола полотенце, бью ее им по лицу наотмашь, удар получается резкий и болезненный, она хватается за щеку и начинает выть.       — Если бы ты не была матерью моего ребенка — я бы тебя убил. До какого-то момента я это терпел, уважая твое право не принимать меня, но момент тот прошел. Готовься к судебным тяжбам, я заберу у тебя сына.       — И кто будет его растить? Пидарас твой?!       — Сам воспитаю.       Домой не возвращаюсь. Не могу. Не хочу никого видеть и слышать. Особенно нотации Максима, и Даню отчего-то тоже видеть не хочу. Пишу Максу смс, что не приеду, и выключаю телефон, заночевав в гостинице. Пью. Курю. Много думаю. Теряю километры нервов и проживаю миг за три, старея сознанием. Не понимаю, как чужое влияние может так затуманить мозг? До сих пор вижу напечатанные строчки: «Ты все делаешь правильно, ему так будет лучше». Лучше мне сейчас?       Приезжаю утром сразу на работу, на остановке у базы забрав Макса, вышвырнувшего меня из-за руля и забравшего ключи. Не разговариваем. Весь день работаю. Ничего не чувствую, нервная система будто выключилась, просто выполняю действия на автомате. Ухожу ровно в шесть, Максим на встрече, новые клиенты — укрепляет бизнес — молодец.       «Я уехал. Это было ошибкой. Прости», — приходит от Данилы, когда еду домой на автобусе, пригревшись у печки.       «Хорошо», — отправляю, не думая, устал, наверно, уговаривать и доказывать. «Я тоже уеду. Только уже не вернусь», — туда же следом.       Домой добираюсь быстро, свет не включаю, не хочется, света фонарей хватает, чтобы найти свои шмотки. Кидаю все в сумку не глядя, проверяя паспорт и карты, наличных денег на первое время хватит, а там не пропаду, меня давно звали в филиал другого города.       — Где эта чертова зарядка? — не ору, спрашиваю сам у себя, и только услышав позади произнесенное тяжелым сбивчивым от бега голосом: «За столом», осознаю и принимаю ту боль, которую блокировал. Тупой, ржавой иглой в сердце, снова и снова, увеличивая дыру и заражая кровь, она отравляет весь организм, и становится плохо, физически плохо, болит все тело, каждую мышцу тянет, и нет сил даже обернуться.       Достаю зарядку, скручиваю и убираю в сумку, аккуратно застегиваю замок, вешая ее себе на плечо.       — А теперь распаковывай все обратно, — требовательно и дерзко, как пацана отчитывает.       Делаю шаг к двери, не поднимая взгляда, и вздрагиваю, когда орет громче:       — Я сказал положил все на место!!! — нервно, с надрывом и истерикой в голосе.       Не получается все бросить и уйти. Я пытаюсь, стучусь в прошлое, к себе прежнему, умоляя убить меня настоящего и вернуть того безразличного и циничного ублюдка, но дверь не открывают — в прошлое дороги нет.       Ставлю сумку, открываю, убираю вещи и зарядку за стол убираю тоже. Сумку под кровать. Ухожу курить на балкон, стянув куртку и свитер, скинув ботинки, крепко затягиваюсь до горечи во рту и медленно выдыхаю.       Даня подходит сзади, садится на колени и обнимает меня за плечи, прижавшись щекой к щеке.       — Испугался? — спрашиваю серьезно, его все еще потряхивает, и крик его отчаянный не перестаю слышать.       — Да, — говорит откровенно, теперь спокойно, но все еще сковано. — Не делай больше так. — Я опускаю голову, прекрасно зная, что если бы сейчас уехал — назад ни к нему, ни в город уже бы не вернулся. — Ты обещал, что что бы не случилось — мы не будем сбегать из города.       — Ты поэтому не уехал?       — Не смог.       — Я не знаю, что тебе говорить. Больше не стану ничего доказывать. И вину перед тобой, за то, что из-за меня пережить пришлось, тоже загладить не смогу.       — Перестань…       — Потому что ты молчал, мы едва все не разрушили. Я взял решение всех вопросов на себя, забрав у тебя любое право слова, понятно, почему ты не смог со мной поговорить. Даня, я тебя предупреждал, что будет сложно. Не потому, что у меня тараканов на целую ферму, а потому что ты тоже личность, сильная и своенравная. Мы слишком похожи. А еще я слишком тебя люблю. До фанатизма. Если ты готов все это терпеть — останься, если нет — другой жизни у тебя уже не будет… — Он заткнул меня мягким поцелуем, соленым, с привкусом отчаяния, и все равно показавшимся слаще любого сиропа.       Много было сказано, слишком много, пока слова не кончились вовсе и мы не замолчали, глядя друг на друга. Так нас и застал Максим, в обнимку, целующихся, подведя итог:       — Я хату свою, которую сдавал, освободил, валите туда, меня вы достали. Коммуналку потянешь. А ты, бегун, с завтрашнего дня в айти-отделе пашешь, понял?

***

      С Ариной мы так и не помирились. Я вычеркнул этого человека из своей жизни, она меня — тоже. Сына забрать мне не дала ее мать, рассудив, что нельзя из-за склок родителей страдать детям. Забрала его к себе: и мать рядом, видит почти каждый день, и мне всегда двери открыты. Кстати, они познакомились с Данилой, поладили, думаю, все наладится.       Я все еще ловлю на себе его тяжелые взгляды, когда он задумается, читаю «Было бы ему лучше…» Могу ответить точно: лучше — нет, спокойнее, проще, веселее — вспоминая свои загулы, но это не жизнь была, а коротание дней.       Теперь я шмонаю все Данины контакты, он орет благим матом, меняет пароли, но все бесполезно, не хочу, чтобы повторилось подобное. А еще я больше не боюсь оставаться с ним один на один. Макс правильно поступил, что выгнал нас, дав пинка в новую жизнь. Нам стало спокойнее, особенно малой остыл и больше не бродит за мной серой тенью по дому, оберегая от Максима, теперь за ним тенью хожу я, и хоть и обещал, что буду с ним более… э… менее влюбленным, ничего не могу с собой поделать, зажимаю в каждом углу и по его счастливому смеху слышу — ему нравится, пускай и не всё…