Тревога
3 августа 2018 г., 13:58
«Дьявольский» 1666 год медленно, но верно завершал свой ход, Осень все смелее вступала в свои права. Золото платанов и рубин кленов, кружась в завораживающем танце, покрывали землю Булонского леса разноцветным ковром. Париж вдыхал последнее тепло, готовясь погрузиться в беспросветность поздней осени. В самой природе, в воздухе, да и, кажется, даже в поведении всех тварей Божьих наблюдалась некая заторможенность, словно все они готовились к долгой зимней спячке. Все, кроме двоих быстрым галопом движущихся всадников, чьи андалузские жеребцы резво поднимали вверх почти уже было уснувшую листву.
— Монсеньор! — Осадив, наконец, своего взмыленного скакуна, молодой всадник окликнул ушедшего вперед почти на три корпуса второго, который, несмотря на достаточно солидный возраст, ничем не хуже держался в седле. — Может, мировую?
— Сын мой, — улыбаясь, обладатель седых волос и глубоких голубых глаз осадил своего рвущегося дальше вперед коня и повернул его назад, — глас Божий велит нам отвечать за свои поступки и произнесенные всуе обещания.
— Монсеньор, — остановившись уже совсем рядом, юноша тоже улыбнулся, прищурившись от света слепящего в глаза солнца, — две главы Священного писания и три урока фехтования.
— Четыре главы и два урока, сын мой. — Безапелляционно произнес его наставник, что, несмотря на сохранявшуюся на губах улыбку, было подобно окончательному приговору. — А вечером после ужина вы мне расскажете, чем Господь наш страдал ради нас, детей его.
— Монсеньор… — Вздохнул юноша.
— В деталях, Анри, в деталях! — Крикнул тот, вновь пришпоривая лошадь, которая, до тех пор нетерпеливо перебиравшая копытами, радостно сорвалась с места.
Мотнув головой, юноша дернул поводья и попытался предпринять очередную попытку хотя бы догнать ушедшего далеко вперед наставника.
— Ваше высокопреосвященство, — вышедшая на ступеньки средних лет женщина с улыбкой посмотрела на спешивающегося всадника, — вы снова не бережете себя.
Утопающий в каштанах особняк на окраине Парижа был известен как резиденция почившего три года назад герцога де Лонгвиля, в который после его кончины переехали вдова Анна-Женевьева и восемнадцатилетний сын Анри. Будучи еще в полном расцвете сил, герцогиня не захотела прозябать в провинции и перебралась поближе ко двору и, как она сама говорила, жизни. Взрослеющего, полного энергии, юного герцога решение матушки только обрадовало. К тому же здесь, в Париже, он мог гораздо чаще, чем в затерянном среди нормандских виноградников имении, видеть своего духовника и наставника, в юношеские годы известного как мушкетер Его Величества Арамис, после отставки дослужившегося до епископа Ваннского, а ныне герцога д`Аламеда, ранее регулярно посещавшего, а в последний год практически не покидавшего Францию и Париж в частности, якобы представляя при французском дворе интересы молодой королевы Марианны Австрийской, фактически принявшей правление при трехлетнем короле Карле II.
Правда, поговаривали, что, даже будучи не последним при церкви человеком, герцог вряд ли обладал бы той властью и влиянием, что с невиданной лёгкостью открывали перед ним любые двери, а значит, было что-то еще, что тщательно скрывалось от посторонних глаз. В близких ко двору кругах ходили слухи о его принадлежности к небезызвестному Ордену Тамплиеров, но подтверждений тому не было, а сам д`Аламеда лишь загадочно улыбался на все попытки кого бы то ни было приблизиться к раскрытию этой тайны.
Так и не обзаведясь постоянным домом, он почти всегда на время своего нахождений в Париже останавливался в особняке де Лонгвилей, и, прикрываясь статусом духовника юного герцога, не вызывая подозрений, спокойно мог ежедневно видеть и общаться с тем, чью истинную связь с ним знала лишь вышедшая встречать его женщина.
— Герцогиня, — передав поводья подбежавшему конюху, д`Аламеда подошел и, склонив голову, коснулся губами протянутой руки, — беречь себя следует почтенным буржуа да дамам на сносях. А бывшему мушкетеру негоже топтаться на месте.
— Разве мушкетеры бывают бывшими? — С улыбкой посмотрела на него Анна-Женевьева, и в голосе ее проскользнула та еле уловимая нотка, что выдает переходящие тонкую грань почтительности отношения.
— Матушка! — Подняв столб пыли вокруг себя, отчего достаточно посеревший от гонки камзол его наставника окончательно стал подобен остывшей золе, молодой герцог спешился, отбросив поводья еще до того, как замешкавшийся слуга подхватил их. — Спешу вас уверить, что монсеньор еще способен дать фору кому угодно, а уж тем, кто рискнет заподозрить его в слабости тела и духа, проткнутым насквозь плечом подтвердить ошибочность их убеждений.
— Сын мой, — обняв юношу за плечо, с улыбкой повернулся к нему наставник, — учитесь побеждать прежде всего словом и духом. Сила есть аргумент только в том случае, когда все остальные на противника не действуют.
— Подставь правую щеку, когда тебя ударили в левую? — Скептически сжал губы юноша.
— Поставь правую щеку и вытащи стилет прежде, чем тебя в нее ударят.
Внешне благочестивый вид говорящего эти слова духовника заставил юношу уже откровенно засмеяться, прекрасно понимая, чем для любого противника закончилось бы подобное обращение с монсеньором.
— Сын мой, у вас еще будет достаточно времени обсудить с монсеньором тонкости Священного писания, если я правильна поняла итог вашей прогулки. — Женщина с улыбкой переводила взгляд со стоящего рядом с ней седовласого статного красавца на бьющего юношеским задором сына.
Юный герцог де Лонгвиль обреченно вздохнул и, не встретив поддержки ни во взгляде матушки, ни в глазах наставника, поклонился им и направился в расположенную в северном крыле свою комнату.
— Как я ни пытаюсь, — Арамис повернулся к герцогине, едва Анри скрылся из вида, — а не могу быть с ним так же строг, как с остальными.
— И заметь, он не злоупотребляет твоим отношением. А все почему? — Загадочно приподнялись уголки ее соблазнительно алых губ.
— Все потому же, почему и я, признаюсь, слаб, когда дело касается… — предусмотрительно убедившись, что их никто не слышит, Арамис приблизился к ней на преступно близкое расстояние, — нашего сына, дорогая Анна-Женевьева. Зов сердца…
Внешне почтительно коснувшись его протянутой руки, она вложила в этот жест только им двоим понятный смысл. Несмотря на ее вдовствующее положение, они не могли открыто проявлять свои уже не одно десятилетие хранимые в тайне чувства. Его положение прежде всего обрекало их любовь вечно скрываться в глубине их сердец, вырываясь на волю, лишь когда они оставались наедине.
Вот и сейчас, проводив его, ушедшего написать несколько писем, что требовали отправки вечерней почтой, Анна-Женевьева стала медленно подниматься по лестнице в свою спальню. Служанке она велела не беспокоить ее. Досадная мигрень… Она примет лекарство и будет отдыхать. А лекарство у нее было одно, на все случаи. И называлось оно Рене д`Эрбле. Она знала, что не пройдет и получаса, как он появится за занавеской, словно из шляпы фокусника. И там уже не надо будет изображать сдержанность и этикет. Волшебные часы, полные любви, страсти и тепла. Его тепла.
Сам же Арамис давно уже признал свой самый большой грех перед Богом. Но, готовый ответить за него на самом высшем суде, был не в состоянии отказаться от этих полных нежности и трепета встреч. Удачно маскируя их под покровительство юному де Лонгвилю, он мог находиться в этом доме так часто и так долго, как хотелось, и не вызывать при этом лишних вопросов. При этом они с Анной-Женевьевой не упускали возможности лишний раз побыть вдвоем. Вот и сейчас, максимум двадцать минут на письма, и он снова сможет коснуться бархатной кожи ее плеч и ощутить на своих губах тепло ее губ.
— Монсеньор. — Верный Иларио, его секретарь уже почти пять лет, встретил его на пороге выделенных им покоев и протянул серебряный поднос с утренней почтой.
Среди множества разномастных конвертов д`Аламеда тут же заметил два, выделявшихся среди прочих даже не роскошью бумаги и тонкостью пера, а небольшой печатью в правом верхнем углу, при пристальном рассмотрении один в один похожей на рисунок перстня, что не покидал его палец вот уже не один год. Пройдя в открытую секретарём дверь внутрь кабинета, он расположился в одном из кресел в глубине комнаты. По настоянию Иларио, отвечающего и за его безопасность в том числе, кресла с их прежнего места у огромных стеклянных дверей, выходящих на увитый плющом балкон, были переставлены подальше, дабы не испытывать судьбу и фартовость возможных убийц. Пожалуй, именно вопросы безответственной по мнению Иларио легкомысленности монсеньора в вопросах безопасности были тем единственным камнем преткновения, что мешал назвать их отношения идеальными. Но тем не менее, а, скорее, даже именно по этой причине, епископ ценил своего секретаря и доверял ему, как себе.
— Гонец должен быть готов через полчаса. — Едва за Иларио закрылась дверь, Арамис взял с подноса те два письма и лежащим на небольшом столике ножом вскрыл их.
— Гонец уже готов, монсеньор. — Склонил голову Иларио.
— Хорошо. — Удовлетворенно кивнул Арамис и жестом отпустил Иларио. Оставшись один, он погрузился в изучение писем. Содержание подобной корреспонденции всегда влекло крайне важные как для него, обладателя загадочного перстня, так и для порой всего мира изменения и события.
Спустя двадцать пять минут он наблюдал в окно, как молодой всадник, убрав запечатанный сургучом пакет за пазуху камзола, вскочил в седло и скрылся в золотом роскошестве осенних платанов. Велев Иларио ждать его в кабинете сразу послед обеда, чтобы заняться остальной корреспонденцией, Арамис покинул покои, сообщив, что желает уединиться со Священным писанием. Пообещав хозяину, что никто не потревожит его уединение с Господом, а на самом деле прекрасно понимая, с кем хочет уединиться его господин, Иларио остался охранять доступ за украшенные драгоценной инкрустацией двери, параллельно готовя письма для работы, открывая их и сортируя по содержащимся в них вопросам и проблемам, а также уже на этом этапе оценивая их важность, а значит, тот порядок, в котором они попадут в руки монсеньора.
Арамис же, преодолев комнату, отодвинул штору за изголовьем кровати и, повинуясь его легкому движению руки, замаскированная под витраж дверь открыла ему потайной ход, через который он попадал прямиком в объятия Анны-Женевьевы.
— Я уже начала волноваться. — Встретила она его встревоженным взглядом и характерным румянцем на щеках.
— Срочная почта. — Взяв ее руки в свои, он нежно коснулся их губами. Только с ней он таял подобно редкому для Парижа снегу. — Но теперь до обеда я полностью твой, дорогая моя.
— Рене, — наедине друг с другом они избегали официальных обращений, через теплоту и нежность простых имен передавая владеющие их сердцами чувства, — прости, я вчера вечером слышала, как ты корил Иларио за усиление охраны и введение дополнительной проверки корреспонденции. Что происходит?
— Ничего страшного, дорогая, — при всей его любви к Анне, и даже скорее именно поэтому, Арамис скрывал от нее некоторые особенности занимаемого им положения, — просто Иларио чрезмерно ответственно относится к своей работе. Это хорошо, но порой он перегибает пал…
— Безопасность не может быть чрезмерной. — Прервала его Анна-Женевьева, пальцами коснувшись выглядывающей из-под ворота рубашки шеи.
— Ты говоришь, как Иларио. — Улыбнулся Арамис.
— Потому что я, как и он, волнуемся за тебя. И любим. Каждый по-своему. — Ощутив его охватившие ее талию руки, она еще крепче прижалась к нему.
— Поэтому я здесь. И не хочу больше тратить время на разговоры о деле. На эту тему мы всегда можем поговорить и за столом, и за вечерним чаем у камина, а вот чего мы там никогда не сможем сделать… — И он наклонился, найдя волшебную точку чуть ниже мочки уха, одно касание губами которой тут же лишало Анны-Женевьевы опоры под ногами, и она послушно оседала в его руках. Дальнейшие же события, как правило, развивались уже на шелковых простынях, не став исключением и сейчас.
В который уже раз исследуя изгибы тела любимой женщины, Арамис даже смог забыть о том, что содержалось в одном из полученных им сегодня писем, а именно, о предупреждении занимающего не последний пост при Папе одного из братьев возглавляемого им Ордена о возможном покушении, призванном в очередной раз попытаться избавиться от слишком неподкупного и своенравного главы.
Впрочем, огромный риск всегда был неотъемлемой составляющей занимаемой им и скрытой от посторонних глаз должности — Генерала Ордена Иезуитов.
Почти два проведенных вместе часа на какое-то время вытеснили из мыслей Анны-Женевьевы крайне непонравившиеся ей услышанные накануне слова. Она давно подозревала, что Рене ей что-то не договаривает. Немилость французского двора была позади, а, значит, грозящая ему опасность связана скорее с тем, чем он занимается в Испании. И вряд ли это касается его посольских функций. Так же у нее не было сомнений, что и его тело, и его сердце полностью принадлежат ей. Другая женщина исключается. Значит, есть что-то еще. Но, даже значительно остепенившись на седьмом десятке, Рене оставался все той же полной тайн шкатулкой.
Стоя на анфиладе второго этажа и наблюдая, как Иларио снова что-то обеспокоенно говорит Рене, Анна-Женевьева поняла, что не успокоится, пока не выяснит, что такого может ему угрожать. Герцогиня была женщиной неглупой и логично делала вывод, что любимый мужчина всячески оберегает ее от чего-то. То, что ей самой не удастся выяснить причину происходящего, она, увы, не сомневалась, а вот… Услышав в коридоре торопливый шум шагов, она поспешила к двери, чтобы перехватить возвращающегося с урока Анри.
— Сын мой. — Окликнула она его, уже почти вставшего на первую ступеньку ведущей наверх лестницы.
— Да, матушка. — Анри повернулся к ней. Несмотря на, как минимум, два проведенных за фехтованием часа, энергия выплескивалась из него, как из переполненного сосуда.
— Анри, — Анна-Женевьева старательно выбирала слова, которые могли бы побудить сына выполнить ее просьбу, не вызвав дополнительных вопросов или подозрений, — я вчера вечером случайно услышала, как Иларио высказывал обеспокоенность охраной монсеньора. Ты знаешь, как герцог дорог нашей семье, и я…
— Монсеньору грозит опасность? — Встревоженный словами матери Анри даже забыл непреложное правило этикета не перебивать собеседника.
— Мне тоже так показалось. Хотя сам герцог заверил меня, что Иларио всего лишь излишне осторожничает.
— Насколько я знаю Иларио, — Анри задумчиво нахмурился, — в чем он никогда не был замечен, так это в чрезмерности. А вот его любовь к монсеньору…
— Вот и я думаю, что скорее, герцог недооценивает какие-то события, чем Иларио подстилает соломинки там, где и так мягко стелется.
— Боюсь, что вам монсеньор правды в любом случае не откроет. — Анри сам не подозревал, что прочитал мысли своей матери, которые, впрочем, лишний раз подтвердили ей, что он достойный сын своего отца. — Я обещаю вам, что попробую аккуратно разузнать, что такого могло вызвать тревогу Иларио.
— Только будьте осторожны, сын мой. Не мне вам напоминать про дипломатический дар герцога. Как бы он не раскрыл ваши карты еще до того, как вы только подумаете их вытащить.
— Обещаю вам, матушка, что буду крайне аккуратен. И уже сегодня на вечерней прогулке попробую закинуть первые удочки. — Анри уверенно кивнул, всем своим видом показывая, что не успокоится, пока не выяснит причин происходящего.
— Признаться, мне крайне тревожны эти ваши вечерние прогулки в Булонском лесу. Я слышала, активизировались разбойники, то и дело говорят о нападениях на знатных вельмож. А сейчас темнеет все раньше…
— Матушка, учитывая, как монсеньор держится в седле, — с улыбкой произнес Анри, — его не то что разбойник, пуля не догонит.
«Не дай Бог…» — дрогнула сердцем Анна-Женевьева, а вслух произнесла лишь:
— Все так, Анри, все так… И слава Богу, вы не одни, иначе мое сердце не знало бы покоя.
— Матушка, рядом с монсеньором мне ничего не страшно. Да и любой, кто посмеет посягнуть на него, познакомиться с моей шпагой!
С улыбкой подумав, как же похожи отец и сын, Анна-Женевьева отпустила Анри, который, поцеловав ее руку, стремительно взлетел по лестнице.
Подойдя к выходящему на задний двор окну, герцогиня увидела встревоженно изучавшего проходящую за забором улицу Иларио. Тот тоже ничего не скажет, верный своему господину во всем. А значит… вся надежда на Анри. Сжав похолодевшие от волнения руки, она направилась в столовую. После обеда Рене снова оставит ее, чтобы закончить работу с корреспонденцией, и ей останется только ждать ночи, когда он снова ворвется в ее холодное одиночество, чтобы согреть теплом своих объятий.
И она будет ждать его. Как ждала каждый день все эти годы. Только волноваться ощутимее больше.
