Те, что за спиной.
6 августа 2018 г., 12:01
Как для Парижа был непривычен невиданно щедрый на тепло октябрь, так Рим не переставал удивляться регулярно повторяющимся вот уже неделю ночным заморозкам. Днем солнце щедро заливало папскую резиденцию своими лучами, но едва оно скрывалось за горизонтом, как на траве и кустах почти моментально выступали сверкающие, словно маленькие бриллианты, замерзшие капельки воды. И, если для рядовых монахов, таких, как спешащий сейчас по двору и кутающийся в обычную сутану, холода никак не изменили устоявшийся веками распорядок, то занимающие более высокие ранги могли позволить себе спасаться от непривычного холода у каминов и под толстыми овечьими одеялами, без крайней необходимости стараясь их не покидать.
— Я ждал вас еще к обеденной мессе. — Сидящий за столом человек передернул плечами то ли от ворвавшегося вместе с поздним гостем потока холодного воздуха, то ли от недовольства высказанной монаху нерасторопности.
— Подтверждение о прибытии нашего человека на место задержалось из-за установившейся погоды. — Расходящееся по комнате от трещащих в камине дров тепло затмило для вошедшего и пробравший его до костей холод, и раздраженность ожидавшего его.
— Мозги у вашего человека заморозило что ли? — За сердитым взглядом хозяин этого кабинета пытался скрыть обеспокоенность тем, что из-за малейшей ошибки или сбоя тщательно проработанный план полетит к дьяволу вместе с ними. А задуманное им мероприятие предполагал совсем другое перемещение.
— В Париже до сих пор ходят в одной рубашке под сутану.
— Или под камзол…
Многозначительно брошенные друг на друга взгляды.
— Наш человек выехал оттуда, когда еще и здесь было тепло, и не готов был к столь радикальным холодам. Две лошади полегло, замерзли. Вот и задержался.
— Ладно. — Примирительно кивнул сидящий за столом. — Что по сути?
— Он в Париже. — Снова скрестившиеся взгляды. — И уезжать оттуда не планирует.
— Остановился все там же? — Легкая тронувшая губы полуулыбка.
— Да. И при нем все те же. Секретарь и шесть человек охраны.
— А он все тот же фаталист. — Усмехнулся хозяин кабинета. — И нам это только на руку. Когда нанятый вашим человеком будет готов действовать?
— Необходимо еще кое-что приготовить для приема важного гостя и…
— Документы готовы? — Перебили монаха.
— Да, все уже там. И ждет подписи. Вы уверены, что он…
— Он подпишет. Ему, — сидящий в кресле наклонился и усмехнулся, глядя на стоящего напротив монаха, — на себя, может, и наплевать, но есть то, что способно изменить его непоколебимость. Точнее, тот…
— А если полученная нами информация неверна?
— В любом случае мальчишка дорог ему. А значит, он уязвим. Все, иди. И немедленно информирую меня обо всех новостях. Мы должны успеть до юбилейного заседания Совета Ордена. Информация о том, что он готовит радикальные перемены, уж точно верна. И в этом случае мы можем забыть о столь пригретых нами кормушках.
Перспектива покинуть блаженное тепло и снова оказаться во власти холода не радовала монаха, но понимание всех возможных последствий в случае провала плана радовало еще меньше. А потому, коротко кивнув и посильнее затянув сутану, он ступил на белесую траву, что жалобно заскрипела под его ногами.
— Ваша слабость, монсеньор, — едва закрылась дверь, прошептал, подходя ближе к полыхающему камину, оставшийся в одиночестве влиятельный заговорщик, — станет моей силой. Что побудит вас добровольно взойти на вашу личную Голгофу. А я с прискорбием и благоговением приму выпавший их ваших рук жезл. Во славу Ордена и во благо своего кошелька. — И, бросив в огонь свежее бревно, дьявольски улыбнулся вспыхнувшему с новой силой огню.
А в самом Париже задержавшееся тепло решило напоследок выплеснуть все свои оставшиеся в запасе щедроты разом. Да так, что хотелось скинуть с себя не только камзол, но и все, что под ним.
Две рубашки ослепляли своей белоснежной чистотой в лучах яркого полуденного солнца. Звон скрестившихся шпаг эхом разносился по заднему двору. Пользуясь даримой теплом возможностью, Арамис и Анри выдавшиеся свободными до обеда полчаса решили поупражняться на свежем воздухе.
— Пассато-сото. Парад. Флеш атак!
Казалось, уверенно державшая шпагу рука дрогнула, и та, словно пушинка, вылетела и, сделав сальто почти до окон второго этажа, закончила свой путь в стоге сена. На что, впрочем, размеренно жевавшие его лошади даже не отреагировали.
— Монсеньор… — Побежденный обескураженно развел руками.
— Анри, — раздавшийся из окна голос заставил обоих мужчин поднять головы, — кажется, вы ранены…
— Матушка, — юный герцог явно все еще пытался прийти в себя, — будь это реальная схватка, боюсь, я бы уже был убит. Ваша светлость, — посмотрел он уже на еле заметно улыбающегося наставника, — что это за прием? Месье Лурже, мой учитель, мне ничего подобного не показывал, а уж его-то опыт вам хорошо известен.
— Сын мой, — едва голова Анны-Женевьевы скрылась в темноте лестницы, Арамис опустил глаза и посмотрел на Анри, — этому приему вас не научит ни один, даже лучший из лучших, учитель. Сея комбинация была придумала одним горячим гасконским юношей в тот миг, когда стоял вопрос, быть ли вашему покорному слуге проткнутым тремя шпагами или скинутым со шпиля крепостной стены. Один в один, как у вас, реакция господ гвардейцев позволила нам с д’Артаньяном тогда перевести абсолютно безнадежную ситуацию в свою пользу. Сам же он на наш вопрос об авторе столь блестящего пассато ответил примерно так: «А какого дьявола они впятером на одного поперли?!»
Выйдя во двор, Анна-Женевьева чуть не задохнулась нахлынувшим счастьем от одного только вида идущих к ней улыбающихся двух самых любимых ею мужчин. Анри благоговейно-восхищенно смотрел на своего духовника, тот обнимал его за плечо, заканчивая, судя по доносящимся до герцогини словам, один из рассказов времен его мушкетерской молодости. И вот ради таких минут, ради этого взгляда Рене, что он бросал на нее, улыбаясь уголками губ, она была готова молчать о том, о чем на самом деле хотелось кричать.
— Не зря о силе духа королевских мушкетеров ходят легенды. — Закончил Анри, когда они уже вплотную подошли к дому. — У вас, монсеньор, учиться и учиться!
— Сила духа — это замечательно, — улыбнулась Анна-Женевьева, когда губы сына почтительно коснулись протянутой руки, — но без силы тела… — Обвела она взглядом уже обоих. — Обед подан.
— И пусть тело всего лишь оболочка души, — замерев напротив нее, Арамис ощутил на щеке ее взволнованное дыхание, а глаза блеснули знакомой поволокой, — но оно требует надлежащей заботы, дабы не допустить брешь в защите при первом же флеш атак.
Ему ли и ей ли объяснять, что каждое утро он выходил из ее спальни словно родившимся заново, помолодевшим и полным тех необъяснимых медициной сил, что могла дать лишь колдунья-любовь. Она поняла его без слов, едва приоткрывшимися губами беззвучно прошептав: «Люблю…».
Роскошно накрытый стол уже ждал их в столовой. Недавно покинувший печь, еще пышущий жаром хлеб, парное молоко, домашний сыр и яйца, молочный поросенок, что еще утром беззаботно хрюкал в полувысохшей луже, освежающий лимонад — все это безусловно радовало глаз и желудок. Но в плане гастрономических излишеств Арамис оставался верен многолетней сдержанности, ограничившись двумя яйцами-пашот, куском хлеба с овечьим сыром и большим бокалом лимонада. Его освежающие капли неторопливо покидали бокал, когда дверь столовой открылась, впуская единственного в этом доме человека, кто имел право входить без стука.
— Монсеньор, ответ, что вы ждали еще вчера. — Иларио подошел к хозяину, протягивая на все том же серебряном подносе неприметное на первый взгляд письмо.
Анна-Женевьева даже забыла про свой лимонад, прозрачные, словно слезинки, капельки уже давно стекли на белоснежную скатерть, пока она наблюдала за вскрывающим почту Рене. Казалось, он нисколько не изменился в лице, но она заметила и едва дрогнувшие ресницы, и чуть сильнее обычного сжавшие бумагу пальцы.
— Герцогиня, — подняв на нее глаза, он постарался ободряюще улыбнуться, — прошу меня простить, но обещанное цитирование Мольера я вынужден перенести на вечерний чай.
— Я понимаю, дела. — Улыбнулась в ответ Анна-Женевьева, ее голос дрогнул, но словно остался незамеченным ни замершим около Рене Иларио, в нужные моменты умеющим ослепнуть и оглохнуть, ни что-то мечтательно бубнящим себе под нос Анри. Тот все еще был под впечатлением совместного с духовником урока.
— Смею надеяться, что успею решить их в кратчайшие сроки и вновь насладиться вашим обществом уже во время ужина.
— Позвольте пожелать вам всяческих удач в вашей миссии.
— Вашими молитвами, герцогиня, да волей Господа.
Сдержанно-вежливая дань этикету между строк кричала:
— «Я волнуюсь! Будь осторожен!»
— «Не бойся. Я могу постоять за себя.»
Бросив на белоснежную скатерть салфетку, Арамис покинул столовую в сопровождении все того же верного Иларио за спиной, оставив Анну-Женевьеву гадать, что такое долгожданно-срочное могло в один миг изменить его планы и буквально сорваться, не закончив обед. С видимым облегчением отпустив просящего покинуть стол сына, она откинулась на спинку стула, поставив бокал прямо в образовавшуюся на скатерти лужицу. Не понимая сути происходящего, но сердцем чувствуя подкрадывающуюся беду, она лишь еще больше уверилась в том, что ее любимый в опасности. Распахнувший неплотно закрытые ставни ветер ворвавшейся прохладой еще больше сковал и так полное тревоги сердце герцогини. Наблюдая, как подбежавший слуга торопливо закрывает окно, она словно чувствовала, как на пока еще чистом небе сгущаются тучи.
— Твое мнение. — Арамис внимательно посмотрел на сидящего напротив него Иларио. Карета медленно ехала по мостовой, то и дело ритмично подскакивая, и лишь усыпанное подушками сиденье спасало от последствий в виде многочисленных синяков.
— Кто-то в вашем окружении спит и видит стать Генералом вместо вас. Какая-то крыса готова с радостью вцепиться в ваше горло. — Своей верностью и преданностью заслуживший невероятное доверие хозяина, Иларио понимал и ценил открытость Генерала, а потому был искренен и прямолинеен.
— Ты прав. — Согласно кивнул Арамис, наблюдая сквозь шторки суетящиеся парижские улочки. — И, возможно, именно вот этот чистильщик обуви скрывает под потертой рубашкой кинжал, что готов в любой момент вонзить в меня. Или вон тот торговец всю ночь пропитывал ядом бумагу, что сейчас попробует нам предложить.
Впрочем, слишком настойчивый средних лет мужичок был решительно оттеснен сопровождавшей карету охраной.
— Ваша Светлость, — подпрыгнув на очередной кочке, Иларио никак не отреагировал на это, в отличие от слов хозяина, от которых еще сильнее сгустились тучки на его лбу, — меры безопасности в особняке не требуют их усиления…
— Мальчик мой, — улыбнувшись, прервал его Арамис, — мимо тебя нет шансов пробраться даже у моли.
— А вот что касается ваших передвижений, — продолжал секретарь, — я бы настоятельно рекомендовал вам отказаться на время от ваших с господином Анри вечерних конных прогулок. Пока мы…
— Иларио, ты прекрасно знаешь, что я никогда не шел на поводу и не менял привычек и устоявшихся ритуалов, как бы мои недоброжелатели не мечтали об этом, косвенно или прямо намекая на ждущие меня последствия.
— Поэтому я распорядился, чтобы количество бродяг в Булонском лесу на некоторое время несколько возросло. — Спокойно продолжил Иларио, так что Арамису сразу стало понятно, прервал бы он его или нет, именно это тот бы и доложил. Последний же в еле заметной, заменившей ответ, улыбке увидел огромную уступку со стороны Генерала. — Вы знаете, что Марио без серьезных на то причин не стал бы драматизировать ситуацию.
— Он знает — что, но не знает — кто… — Задумчиво пробормотал Арамис, посмотрев на лежащий рядом на сиденье конверт.
Его глаза и уши при папском престоле, писчий курии Марио Оленти докладывал, что из Парижа прибыл некий человек, который встречался с монахом Ватиканского монастыря. Крайняя степень засекреченности этого свидания позволила выяснить лишь то, что гонцом в Париже был нанят некто, кто должен поспособствовать отхождению в мир иной одной высокопоставленной особы, на чье теплое местечко уже имеется претендент из числа крайне приближенных к этой особе. Но имя заговорщика выяснить пока не удавалось.
— Он сообщает, что подосланный убийца уже в Париже и готов нанести удар, — Иларио хорошо читал между строк, — а значит, мы должны быть готовы в любой момент защитить вас.
— Мы? — Слегка приподнялась правая бровь Генерала.
— Члены Ордена, присягнувшие служить вам и защищать вас до последнего вздоха, до последней капли крови.
Для кого-то это было взятое перед Господом обязательство, но для Иларио — и это Арамис знал и ощущал каждую секунду — гораздо большее. А потому он промолчал и про замеченных им еще вчера двоих дворников, старательно выметающих дорожки вокруг особняка де Лонгвилей, и про усиленную проверку поставляемых на кухню продуктов — обитающие на заднем дворе кролики уже на еду смотреть не могли, и про контроль каждого попадающего в его руки листка бумаги специальным составом верного Ордену алхимика господина Дюбоже: не разбавлены ли чернила чем-либо небезопасным. Отравление пропитанной цаинидом бумагой, увы, до сих пор было одним из самых популярных средств расправы.
— И еще, — сказал Иларио так, словно все свои предыдущие наблюдения Генерал озвучил вслух, — я распорядился Вашему портному пришить на камзолы по дополнительному внутреннему карману с каждой стороны. Шпага будет слишком заметна, а вот спрятать кинжал проблем не составит.
Понимая, что крыса при желании лазейку все равно найдет, Арамис тем не менее был благодарен Иларио за такую заботу и преданность. Уж что-что, а сильно осложнить задачу загадочному убийце ему уж точно удалось.
— Оставайся здесь, — Генерал задержал руку готового выйти вместе с ним Иларио, когда карета, наконец, остановилась возле дома недалеко от Ратуши, внешне неприметного, но являющегося одним из тех мест, где вершится история, — дальше я пойду один. Палить средь бела дня в центре города даже полный дурак не станет.
Но, едва он ступил на мостовую, как на соседний булыжник уверенно ступил каблук знакомого ботинка. Арамис лишь сдержанно улыбнулся.
— Дурак, может, и не станет… Я не склонен проверять. — Открывая ему дверь, безапелляционно проронил Иларио и тенью за спиной проследовал за ним.
Когда в вечерних сумерках его карета въезжала обратно во двор особняка, в знакомом окне качнулась занавеска. Сегодня ночью он снова попробует успокоить ее. И она снова ему не поверит. Но раскрывать перед ней все карты еще опаснее.
Несмотря на задержку, традиция вечерней прогулки осталась непоколебима. Но в этот раз особенно тревожно стучало сердце верного слуги, пока лошадь господина не показалась в воротах. Да взволнованно колыхалась женская грудь, пока ее не коснулись любимые губы.
И утонувшая в нежности ночь. Как предчувствие…
