Письма к лотосу

      Первое, что испытывает Ута, когда слышит о новеньком гуле, пришедшем в четвёртый район, – это безразличие. Такое случалось часто – кто-то неосторожно бежал сюда из первых трёх районов, но почти сразу погибал от руки кого-либо из банды. Со слабаками здесь не церемонились, и в этом были как свои плюсы, так и минусы, на которые Уте было плевать.       Но с этим новичком вышло не всё так складно. В следующий раз Кадо и Суми, ближайшие подчинённые, приходят к Уте сильно избитые, мямлят что-то, вызывая только раздражение. Когда их трёп надоедает окончательно, Ута переводит тему.       По чёрной нефтяной глади души идёт лёгкая рябь, а на языке остаётся пряный привкус злости.       Новичок не умирает ни через неделю, ни через две. Гули из банды приходят избитые, раненые, и Ута впервые чувствует их неуверенность, назойливыми комарами кружащую в воздухе. Это уже не на шутку выводит из себя.       И когда Кадо и Суми предстают перед ним снова, докладывая о случаях каннибализма, Ута прикрывает глаза, вслушиваясь, как внутри скрежещет ставнями рвущаяся на свободу ярость. То, что ему доставляет столько проблем какой-то безымянный гуль, будит интерес, подогреваемый жаждой убийства. Он разгорается так неожиданно сильно, что жжёт лёгкие и потоком кипящей смолы подкатывает к горлу. Губы растягиваются в хищный оскал, обнажающий клыки, которые готовы вцепиться в горло нарушителя здесь и сейчас.       Кадо и Суми, побитые и поникшие, быстро отступают, когда Ута встаёт с дивана, пронзая их пылающим взглядом, – от них исходит вполне обоснованный страх, щекочущий ноздри.       — Вы выяснили, где он? — спрашивает Ута ровно, но голос заметно вибрирует от нетерпения, хрипит от осевшего на связках адреналина.       Кадо и Суми переглядываются, отвечая не сразу – как будто даже жалеют незваного гостя или же боятся попасть под горячую руку. Забавно.       — Мы проследили за ним до западной окраины Синдзюку, где начинаются заброшки, — наконец выговаривают они, и Ута медленно кивает. Кончики пальцев начинают подрагивать от предвкушения.       — Прекрасно, — вкрадчиво отвечает он и запускает ладонь в торчащие на затылке волосы, чтобы как-то унять лихорадочный жар, бьющийся в теле. Резко опустив руку и глубоко выдохнув, он улыбается чуть менее безумно, разглядывая шахматную напольную плитку. — Тогда мы должны наконец встретить гостя как полагается, верно? — Он как будто спрашивает, но его не волнует ответ.       Ута встретит гостя как полагается. Встретит и выпроводит навсегда.       — А я с вами, — звонко проговаривает Итори из кресла, и он мгновенно переводит на неё взгляд.       — Да, тебе понравится, — обещает Ута, и Итори, довольно улыбаясь, встаёт, оправляя лёгкое платье.       С каждым шагом, приближающим их к окраине района, сдерживаться становится всё сложнее. Перед глазами проплывают яркие картины, как под руками рвётся чужая кожа и хрустят кости, а в лицо хлещет кровь из повреждённых артерий, зудящими дорожками скатывается на кончик носа и заволакивает глаза красным. Ута невольно облизывает губы, ощущая на языке горький привкус гульего мяса, а на зубах уже чувствуется жилистое какухо, которое он выгрызет сразу после или незадолго до смерти нарушителя. Следуя за мыслями, на лице Уты сменяются десятки эмоций: восторг, злость, доброжелательность, мрачное удовлетворение, презрение, равнодушие, наслаждение и многие другие, чего Ута совсем не замечает – сознание плывёт от фантомного запаха чужой смерти, заставляет тело двигаться быстрее.       Когда Кадо и Суми останавливаются, Ута машинально замирает, а после проходит между ними и вскидывает голову, вдыхая пыльный вечерний воздух. От заброшенных домов кисло тянет затхлостью и плесенью, что немного перебивается лёгким запахом перегретого асфальта, а ещё откуда-то недалеко несёт гульей кровью.       Довольно оскалившись, Ута поправляет тёмные очки с крохотными круглыми линзами, выжидая пару секунд, а после делает бесшумный шаг в сторону источника запаха. Старые чёрные кроссовки мягко пружинят от земли, лёгкий ветер обдувает лицо, в ушах набатным колоколом стучит пульс; горло перехватывает от предвкушения, а сердце тяжело ухает в груди, качая вспенившуюся от азарта кровь.       Запах становится сильнее с каждым поворотом между зданиями, оседает в глотке, и рот наполняется вязкой слюной. Когда-то ледяное чёрное озеро спокойствия и равнодушия, полнящее душу, вскипело и плещется, обрушивая жадные волны на крепкую клетку из рёбер, и Ута сдерживает его, обещая позволить совсем скоро поглотить новую жертву.       В конце очередной улицы, уже у самого пустыря, он видит силуэт – довольно щуплый малый в грязной одежде с оборванными краями переходит от одной заброшки к другой. Но стоит Уте его увидеть, как тот сразу же поворачивается к нему, обжигая пронзительным взглядом из-под нахмуренных бровей, который в следующее же мгновение становится мрачным и насупленным.       «Видимо, принял сначала за голубей», — отмечает про себя Ута и усмехается, подходя ближе.       Новичок не двигается с места и скользит по нему глазами, рассматривая лицо и одежду, и с каждой секундой выражение его лица почти незаметно меняется. Ута подходит достаточно близко, вглядываясь в странного паренька, а после по-доброму начинает:       — Может, наконец скажешь своё имя, братишка?       Его перебивают почти сразу же:       — Дурацкие у тебя очки.       Фраза брошена так прямо и небрежно, что первое, что чувствует Ута, – удивление.       Та самая эмоция, которая не трогала его душу уже очень и очень давно.       А после – возмущение за уязвлённые самолюбие и гордость, зудящее чуть ниже гортани, и, как ни странно, радость, смехом вибрирующую в горле и подогревающую полубезумный интерес и желание попробовать на вкус этого необычного парня.       Пока горячая волна агрессии не захлестнула целиком, Ута холодным анализом успевает сделать несколько выводов: нарушитель слишком прямолинеен и честен, но либо глуп, либо безрассуден. Такое сочетание неожиданно сильно будоражит всё внутри, пока Ута быстро приближается к нему, собираясь нападать. Незнакомец встаёт в неумелую стойку, чуть сгорбившись и выставив кулаки вперёд, готовясь вот-вот нанести удар ими. Он даже не выпускает кагуне, решая, видимо, воспользоваться им позже. Одинаково глупый и умный ход: посмотреть на способности противника, приберегая свой козырь, но только не в том случае, когда противник может убить тебя одним ударом.       Ута подставляется под первый предсказуемый удар. Выходит гораздо сильнее, чем он думал, так что под скулой на долгие секунды расцветает лиловый кровоподтёк, но исчезает, едва тело, отброшенное в сторону, касается земли и пружинит от неё, взметая лёгкое облачко жёлтой пыли.       Противник едва заметно удивляется – видимо, не ожидал, что удар почти не нанесет урона. Вряд ли с такой прямолинейностью он мог предположить, что удар специально примут на себя. Значит, бил если не с максимальной силой, то с достаточной.       На пробу Ута пропускает и несколько следующих ударов, которые становятся только сильнее, а последний, пришедшийся в живот, и вовсе заставляет сплюнуть кровью. Этого оказывается вполне достаточно, чтобы понять, что незнакомец действительно силён физически, и перейти к следующей ступени – кагуне. Ута не активирует свой – он просто начинает уклоняться от абсолютно всех физических ударов и впервые бьёт сам, сильно, со вкусом. Коленом в подбородок, кулаком в грудину, с разворота по хребту — и после каждого удара, отшвыривающего противника в сторону, тот быстро поднимается и пронизывает злым взглядом из-под челки. Эдакий неваляшка, которого хочется ронять бесконечно долго и делать ставки, поднимется или нет.       Это весело. Настолько, что губы растягиваются в широкую улыбку, а глаза распахиваются, заново впитывая в себя краски этого мира. Ута наносит удар за ударом, иногда пропускает, чтобы не сломать волю игрушки слишком быстро, и почти смеётся. Ему давно не было так легко.       Он не успевает понять, что произошло, когда за миг до очередного удара тело замирает от боли и не может пошевелиться. Ута слышит свой крик как будто со стороны, а после тело резко расслабляется и мешком с костями падает на землю. Лихорадочно двигая глазами, Ута осматривает кожу, покрывшуюся жёлтыми волдырями, которые тут же лопаются, оставляя ярко-красные следы, и медленно затягиваются, сильно зудя. В воздухе отчётливо чувствуется запах гари и палёного мяса, в ушах и носу горит слизистая. Он не может пошевелиться несколько долгих секунд, пока все нервные волокна не восстанавливаются, а после медленно поднимает взгляд на незнакомца.       Вокруг него пульсирует голубоватое свечение, то расширяясь до прозрачного шара, то схлопываясь до тонкой пленки, облегающей кожу. Волосы незнакомца слегка колышутся, словно на ветру, а глаза сверкают ярче молний. Это выглядит так красиво, что Ута не сразу понимает, как это случилось, и только после замечает два коротких отростка кагуне, торчащих чуть ниже шеи.       Электрический укаку. Ута уже слышал о таком: несколько лет назад доходили слухи о беспощадной гулихе, чей необычный кагуне запросто справлялся с любым противником. Пересечься им не удалось – слухи промелькнули и исчезли почти молниеносно – а вот наткнуться на подобное снова было удивительно.       С трудом встав на ватные ноги, Ута потягивается, заново ощущая повреждённые током мышцы, и расслабленно выдыхает.       — Что ж, думаю, знакомство состоялось, — произносит он, отряхивая черную одежду от желтой пыли, а после разворачивается и идёт в сторону остальных. — Можешь остаться здесь, — бросает через плечо и усмехается.       В теле впервые за очень долгое время чувствуются отголоски усталости, кожу приятно покалывает, и медленно регенерирующие раны зудят. Удовлетворение маслянистым слоем окутывает черную кипящую смолу, в которую превратилась душа.       — Ты что, не прикончишь его? — тихо спрашивает Итори, указывая на новичка подбородком. Обернувшись, Ута смотрит, как тот тоже оправляет пыльную одежду и хмуро смотрит исподлобья, одновременно пятясь, чтобы не показать спину.       — Хорошего понемногу, Итори, — добродушно отвечает Ута, вкладывая руки в карманы. — Удовольствие лучше растянуть и распробовать, верно?       Кончики пальцев все ещё подрагивают, и к удовлетворению примешивается нетерпение. Ута уходит с поля первого боя уже в ожидании новой драки.

***

      Тактика стандартного боя укаку и коукаку проста и предсказуема: коукаку выжидает, уклоняясь или защищаясь, когда атакующий на дальние дистанции укаку выдохнется, а после нападает с ближней дистанции, нанося своим плотным кагуне критический урон.       Это не работает, когда укаку, во-первых, электрический, способный атаковать на любые дистанции, и когда даже при его выдыхании владелец может нанести отличный физический удар.       Ута с готовностью принимает каждый, в равной степени уклоняясь и подставляясь, проверяя возможности противника и свои собственные. Электрические разряды, задевающие его, отдаются волнами жара в теле и вибрирующими стонами в горле, подхлёстывают азарт и заставляют рваться в бой. Рот сам собой растягивается в широкую улыбку-оскал, и язык ведёт по пересохшим от частого дыхания губам.       Широко распахнув глаза, Ута смотрит. Смотрит на каждое движение противника, пытаясь считать его, чтобы уклониться от непредсказуемых молний, смотрит на быстрые прыжки и пробежки, смотрит на него самого, улавливая каждое движение мышц под одеждой, каждую промелькнувшую эмоцию – у него их не так много, но все кажутся очень занятными. Ута смотрит и не может насладиться, и видит так ярко, как не видел уже давно или, скорее всего, никогда. Он списывает всё на искрящийся ореол электричества, который делает тени на немного округлом подростковом лице резче, а каждое движение – чётким и динамичным, но это уже не так важно.       Противник держит его на дальнем расстоянии, стараясь не подпускать близко, и Ута раз за разом пытается прорвать электрическую защиту, с мазохистским удовольствием насилуя своё тело болью, которая позволяет вытеснить ту черноту, которая скопилась внутри, как будто на миг молния озаряет её, делая ослепительно-белой. И, упиваясь этим ощущением, он совершенно упускает момент, когда противник сам сокращает расстояние, оказываясь так близко, что Ута как будто впервые видит его. Светло-серые с тёмной каймой на радужке глаза горят пламенем, которое выжигает что-то внутри, ставя клеймо прямо на чёрной кипящей субстанции. Ута замирает, не в силах пошевелиться, и через мгновение его отбрасывает ударом. Повинуясь интуиции и инстинктам, из-под лопатки сам собой рвётся кагуне, формируясь в острый меч, чей кончик оказывается у горла противника в тот момент, когда тот готовится нанести добивающий удар.       Ута не хотел открываться так скоро, но то, что показывает ему этот парень, вынуждает сдирать с себя наслоения тайн и секретов, обнажая всё больше и больше.       Противник бессознательно отпрыгивает назад, пристально рассматривает кагуне, и Ута буквально видит по лицу, как тот думает о стандартной тактике и даже как будто незаметно ухмыляется. Это заставляет ухмыльнуться в ответ.       Поднявшись, Ута убирает кагуне и двигает плечом, избавляясь от остатков ломающей боли в лопатке.       — На сегодня достаточно, — произносит он и поворачивается спиной, полностью уверенный, что на него не нападут. Атаковать со спины ведь слишком подло для таких прямолинейных ребят, как этот парень.       Стандартная тактика также не работает, если владелец коукаку может атаковать на дальние дистанции. Ута демонстрирует это уже в следующей же драке, только чтобы содрать самодовольную ухмылку с лица противника, который решил, что просто не подпустит его к себе и каждый раз, стоило Уте приблизиться, создавал электрический барьер. Самодовольство быстро сменяется удивлением, когда длинный щуп в мгновение ока проскальзывает по щеке, оставляя там длинную царапину. Это даже чем-то похоже на лёгкий приветственный поцелуй, и от этой мысли тоже очень весело.       Противник дёргает головой и хмурится ещё сильнее: наверняка злится или на Уту, или на собственную самоуверенность, или на всё вместе. Он перемещается короткими перебежками, пытается уклониться от ударов длинного хлёсткого щупальца, и Ута с приятным удивлением отмечает, что иногда действительно не может его достать и промахивается. От этого каждое попадание сопровождается большей радостью и подогревает азарт.       Немного попривыкнув к движениям и скорости, противник тоже начинает использовать кагуне, стреляя твёрдыми электрическими стрелами, и приходится точно так же уклоняться от них, прыгая и выгибаясь подчас до хруста костей. Они держатся друг от друга на расстоянии, но с каждой минутой всё сильнее сближаются, повышая ставки. Узнать, чья выдержка всё же прочнее, кто из них более умело использует свои способности, почему-то становится почти жизненно необходимым. Кагуне Уты едва ли не решетит противника, а в ответ тело пронзают молнии, в доли секунд повышая температуру до максимума.       Каждая битва вонзается в тело всё глубже и глубже, минуя все слои выдержки. Она действует на Уту как наркотик, подавляющий разум, впрыскивается в кровь вместе с адреналином. Необходимая доза постепенно увеличивается, а без неё наступает настоящая ломка. В какой-то момент Ута осознаёт, что либо дерётся со своим противником, либо пребывает в ожидании следующей драки. Одни только воспоминания о приятной боли и её предвкушение заставляют кровь почти постоянно кипеть на медленном огне, подогревая мазутную душу, которая каждый следующий раз разливается по сосудам и заставляет двигаться быстрее и резче, бить с силой, которая крошит кости.       — Что, снова на свидание со своим дружком? — скучающе спрашивает Итори, когда Ута снова собирается уйти. Он не отвечает на вопрос, просто улыбается через плечо, искренне, счастливо без какой-либо примеси. Итори подпирает ладонью подбородок и хмыкает. Её улыбка больше снисходительная и даже немного грустная: наверное, так смотрят матери, когда любимые сыновья покидают родной дом и идут творить всякие глупости.       Эта битва выходит на новый уровень: Ута чувствует это буквально с первого же удара противника, наполненного более сильным, чем обычно, зарядом электричества. Эта атака мгновенно пробивает барьеры и вонзается внутрь, окончательно срывая крышу. Тело двигается на автомате, отдельно от разума, и в голове звучит только громкий хохот и истошное «давай, давай, давай же!». Ута совершенно игнорирует собственную защиту, исключительно атакуя, пробивает электрическую сферу и ранит. В воздухе стоит упоительный запах крови, от которого тело дрожит и плавится, а рот наполняется слюной. Ута сглатывает её, впервые настолько сильно ощущая животный голод, от которого глаза заволакивает плотным маревом. Он продолжает двигаться только на инстинктах, обгоняя, кажется, даже молнии, и не может больше сдерживаться – он захлебывается чёрной жижей, которая жаждет поглотить целиком всё вокруг, хотя бы на мгновение заполнить все пустоты внутри него.       Ута сокращает расстояние до противника в доли секунд, минуя электрический барьер, который оставляет на коже глубокие ожоги, и бьёт ногами так сильно, что отшвыривает тело в стену заброшки, пробивая железобетонную преграду. Чернота двигает его следом, и Ута короткой пробежкой преодолевает расстояние между ним и зданием, забирается в рассыпающуюся крупными кусками дыру и прыгает на противника, пригвождая его плечи ладонями к пыльному полу, а руки пронзая щупальцами кагуне. Жар чужого тела резонирует с собственным, десятикратно усиливая и скручивая внутренности в узел, иссушая и подавляя волю. Долгую секунду Ута не может даже вздохнуть, с восторгом глядя на то, что собирается поглотить. Серые глаза, подёрнутые болью, яростно сверлят его, и Ута прикусывает губу, решая начать с них, выдавить языком и раскусить, а после дочиста вылизать глазницы и, постепенно спускаясь, сдирать укусами кожу и тонкий слой лицевых мышц, обгладывая череп, впиться зубами в шею, перегрызая артерии и сухожилия до самой трахеи, и глотать, бесконечно долго глотать горькую гулью кровь, утоляя жажду, перейти на часто вздымающуюся грудь, вырывая куски более сочного мяса, и в конце концов зарыться лицом во вспоротый живот, вдохнуть упоительное тепло и погрузиться туда целиком.       А потом всё закончится.       Закончится.       Осознание бьёт хуже сильнейшего разряда тока, заставляя вздрогнуть и отшатнуться. Ледяной страх сжимает сердце и забивается в горло. Ута не может ни вдохнуть, ни двинуться, хватает ртом воздух, но лёгкие засасывают только вакуум.       Мысль о том, что всё то, чем он жил последний месяц, прекратится, причиняет такие мучения, что хочется кричать.       Кагуне взрывается, разлетаясь на сотни осколков, и несколько попадают в собственное тело. Боль отрезвляет. Поспешно поднявшись, Ута уходит, а затем долго слоняется по Синдзюку, пытаясь отвлечься на разноцветные вывески, которые разгоняют черноту ночи яркими фейерверками. Миллионы огней отражаются в глазах и чёрных линзах очков, и света снаружи идёт так много, что Ута натягивает капюшон на голову и сутулится.       Одно только мелькнувшее представление, что он может снова остаться наедине со своим чёрным мазутным одиночеством, делает пустоту внутри ещё более осязаемой и затягивающей. Ута вкладывает руки в карманы и старается справиться с бьющим тело ознобом.       В небольшое помещение-штаб он возвращается далеко за полночь и застает там только Итори. Возможно, в другой раз он бы спросил, что она ещё здесь делает, но сейчас присутствие кого-либо достаточно близкого кажется ему чуть ли не необходимым.       Отложив журнал, Итори поднимает на него взгляд, осматривает с ног до головы, особенно задерживаясь на лице, и произносит:       — Твоё свидание как-то затянулось.       — Я гулял, — отзывается Ута и идёт к шкафу, где ещё должна была остаться бутылка алкоголя.       — В таком виде? — Она скептично рассматривает кое-где прорванную, обожжённую и пыльную одежду.       — У молодёжи сейчас так модно, — усмехается Ута, раскалывая лицо лживой улыбкой, и выуживает полупустую бутылку и два стакана, отходит к креслам и ставит всё на стол. Губы Итори растягиваются в улыбку предвкушения, а поза становится более развязной.       — Сегодня какой-то праздник? — спрашивает она, наблюдая, как Ута разливает вино по бокалам. — Ты наконец-то убил того оборванца?       От её слов к горлу подкатывает ком, а рука рефлекторно сильнее сжимается на стекле, едва не сдавливая его до хруста.       — Скорее, похороны, — невесело хмыкает он, поставив бутылку на стол, берёт стакан и откидывается на спинку кресла. Он вдыхает терпкий запах забродившей крови и прикрывает глаза, пытаясь на минуту отвлечься от своих мыслей, но не выходит. — Похороны моей шальной безответственной жестокости.       Итори смеётся в ответ и подхватывает в руку стакан.       — Ну, тогда выпьем за те старые весёлые деньки! — предлагает она, салютуя стаканом.       Они пьют, не чокаясь, и жидкость разливается внутри жаром, будоража недавние представления о вкусе свежей крови на языке. Ута медленно дышит, до краев наполняя лёгкие пьянящим запахом и пытаясь угомонить дрожь в теле. Он снова ждёт следующей встречи с противником, но не знает, что делать, ведь драться они уже не могут. Это зашло слишком далеко.       — Не расскажешь поподробнее, что произошло? — Итори ставит опустошённый стакан на стол и соблазнительно облизывает губы, глядя ему прямо в глаза. Ута рассеянно крутит стакан в руке, и кровавое вино оставляет на стекле полупрозрачные потёки. Внутри него точно так же беспокойно плещется чернота, то теряясь где-то глубоко и глухо отдавая в животе, то подступая к самому горлу.       — Я не смог его убить, хотя был очень близок, — наконец, отвечает он. Вопросительный взгляд сверлит его насквозь, и Ута через смешок признаётся: — Не хотел, чтобы он исчез.       — Как сентиментально, — фыркает Итори и наливает сама себе полный стакан. — И что дальше? Продолжите драться на грани того, чтобы поубивать друг друга?       Ута запрокидывает голову, глядя в потолок, медленно втягивает носом воздух и задерживает дыхание. Ответ на этот вопрос, который он искал так долго, так и не находится.       — Да не знаю я, не знаю, — быстро проговаривает он и, нахмурившись, роняет подбородок на грудь. Впервые за долгое время Ута действительно не знает, что делать, и это ставит его в тупик, из которого нет возможности выбраться. — Мне уже давно не хватает только драк, но других причин видеться с ним у меня нет.       — Так заведи, — легко предлагает Итори, залпом осушив второй стакан. — Предложи перемирие, на худой конец. Авось там ещё и подружитесь.       Ута саркастично хмыкает в ответ, взбалтывая содержимое стакана и отпивая.       — У меня плохо с друзьями, — говорит он, глядя на захмелевшую и раскрасневшуюся Итори.       — Как же так! — Она округляет глаза и наклоняется вперёд. — А я?! Разве я не твой друг?       Сдержанно улыбнувшись, Ута оставляет несерьёзный вопрос без ответа, лишь вкрадчиво парируя:       — А я разве твой друг?       — Не-а, — тут же тянет Итори, откидываясь на спинку кресла, — ты тот, с кем приятно и интересно проходит время. Не люблю заводить друзей – они рано или поздно предадут тебя.       Что и следовало доказать.       — Ясно, — жмёт плечами Ута и, полностью осушив стакан, ставит его на стол и поднимается на ноги, делая шаг в сторону дивана. — Спасибо за совет, Итори. Я подумаю.       Итори поднимается с кресла, грациозно выгнувшись, чтобы размяться, оправляет задравшуюся юбку, прилипшую к бедру.       — Уф, я и так засиделась, поэтому пойду.       — Если хочешь, можешь остаться здесь, чтобы не напороться на следователей, — спокойно предлагает Ута, обернувшись к ней. Итори только смеётся, быстро подходит к нему, бесшумно порхая по чёрно-белым клеткам, и обнимает, почти невесомо обвивая его тонкими руками.       — У-сан, вы разве не знаете? Взрослые мальчики и девочки не спят в одной комнате ночью, это неприлично. — Она хихикает, и от её шутки часть напряжения действительно исчезает. Ута проводит ладонью по её спине и тут же опускает руку, когда она отстраняется. — Удачи вам.       Подмигнув, она так же быстро идёт к двери и скрывается в ночи. Ута ложится на диван и закрывает глаза, чувствуя, как по сжиженной чёрной пустоте внутри проходит редкая рябь.

***

      Он находит противника только ближе к вечеру следующего дня. Отыскать его след оказывается тяжелее, чем раньше, – запах эфемерно вьётся между заброшками и почти сразу исчезает, и поиски усложняются ещё и тем, что Ута чувствует этот чёртов запах почти постоянно. Но стоит запрыгнуть на крышу, как запах мгновенно забивается в ноздри и заставляет зрачки расшириться. Ута высоко задирает голову, рассматривая сгорбленный силуэт сидящего на широкой вентиляционной шахте противника, наблюдает пару минут, думая, что сказать, и набирает полные лёгкие воздуха.       — Нравятся высокие места, Ворон-кун? — громко спрашивает он. Противник резко поворачивается к нему и хмурится, напрягаясь всем телом, но Ута поднимает открытые ладони в мирном жесте и, прикрыв глаза, на мгновение склоняет голову.       — Меня не так зовут, — тихо раздаётся сверху, и почти забытый в драках, немного сиплый голос прокатывается по барабанным перепонкам и отдаёт в затылке, будоража сознание, как незнакомый запах или вкус. Ута снова смотрит на противника: тот выглядит хмурым и настороженным, всё ещё готовым защититься. Этого достаточно.       Зацепившись рукой за металлическую перекладину, Ута легко взбирается наверх и свободно плюхается в метре от противника, соблюдая дистанцию. Между ними искрятся десятки прошедших боев, заставляя кровь кипеть, но Ута поворачивается и впервые улыбается действительно доброжелательно.       — Я зову тебя так, потому что другие так делают, — объясняет он. — Тебе подходит. Можно я сяду рядом? — спрашивает он на всякий случай, хотя уже много раз нарушал личные границы. Но сегодня они как будто начинают заново, и Ута впервые задумывается о том, что такие вещи принято выяснять.       Противник ничего не говорит, только осматривает с ног до головы, особенно долго вглядываясь в глаза и металлические колечки в губе и ушах. Его лицо выражает едва заметное любопытство и каплю брезгливости на всё том же общем хмуром фоне, и такое сочетание даже веселит.       — Если тебе не нравится, когда тебя так зовут, тогда скажи уже своё имя, — не дождавшись ответа, предлагает Ута и подаётся вперёд. — Я Ута, а ты?       Он давно уже не знакомился вот так, словно ребёнок, когда подходишь к незнакомому человеку и предлагаешь дружить, спокойно называя своё имя. Но и бывший противник был для него не просто незнакомым человеком. Те крупицы личности, которые рассыпались в многочисленных боях, Ута собирал и тщательно складывал в единое целое, словно мозаику.       И коммуникабельность, к сожалению, явно была не самой сильной стороной противника.       — Да ладно тебе, ты что, девушка, у которой телефончик просят? — намеренно шутливо поддевает Ута, и противник предсказуемо серьёзно реагирует – хмурится ещё больше, поджимает губы, уязвлённый таким сравнением, и глухо выдавливает:       —…джи.       — Геморрой*? — мгновенно переспрашивает Ута.       — Ренджи! — почти выкрикивают в ответ, заставляя давиться хохотом от такой искренней реакции на откровенную провокацию. — Не смейся, — шипит Ренджи, и Ута отнимает кулак ото рта, вновь складывая руки на коленях и глядя вперёд.       Они молчат, но тишина между ними больше не наполнена агрессией. Наоборот, Ута чувствует на границе личного пространства лёгкое жжение, будто оно соприкасается с другим и постепенно, на самом краешке смешивается, сшивается с ним невидимыми нитями осторожными ровными стежками, а не толстыми металлическими скрепами, которые вонзались внутрь в каждой драке. Чёрное озеро внутри абсолютно спокойно, и по глади пробегают яркие солнечные блики.       — Я не хочу больше драться, — коротко сообщает Ута. Ренджи скашивает на него глаза и едва заметно кивает. — Я хочу…       Ута осекается и умолкает. Сердце почему-то пропускает удар, а потом бешено заходится где-то в горле, не давая нормально вздохнуть и продолжить. Связки слипаются от напряжения, и Ута сглатывает несколько раз, глядя вперёд на ночной город, прежде чем все-таки ровно выговорить:       — Я хочу быть твоим другом.       Слово так странно вяжет на языке, а внутри всё болезненно натягивается.       «В конце концов, ничего особенного не случится, если он откажется», — думает Ута, сцепляя пальцы в замок на коленях.       Сбоку коротко хмыкают, заставляя обернуться. Лицо Ренджи почти полностью скрыто за длинными пепельными волосами, но уголок губ немного приподнят. Ута ещё некоторое время вглядывается в эту новую эмоцию, впервые за долгое время ощущая смятение и непонимание, а после, плюя на всё, принимает это за согласие.       — Можешь приходить когда захочешь, — говорит он и спрыгивает вниз, на крышу, снова задирает голову и мягко предупреждает: — Но не советовал бы чрезмерно увлекаться каннибализмом в этом районе.       Он уходит, скрываясь в темном переулке, и идёт к себе, вложив руки в карманы и пряча улыбку за высоким чёрным воротником. Он все ещё не верит, что предлагать кому-то дружбу так просто, и уж точно не может поверить, что у него теперь тоже есть друг.