вкус юности

      С каждым днём ночи всё холоднее. В ночном воздухе уже отдаёт приближающейся осенью. Пахнет той самой прохладой, грядущими дождями, опавшими листьями и чем-то совершенно новым. Чонгук думает, что это перемены. Для него они отдают азартом, предвкушением и каким-то совсем лёгким кисло-сладким страхом. Быть может, чуть-чуть тоской, потому что у них осталось всего несколько дней до конца этого лета.       Младший с замиранием сердца следит за тем, как старший балансирует на парапетах до синяков и ссадин знакомой крыши. Здесь прошло их детство. Именно сюда они сбегали с уроков в школе, от пьющих родителей и проблем. Здесь они дрались до первой крови, до скрежета зубов и разбитых костяшек на пальцах. Мирились, утирая рукавами следы слабости. Заливали всё дешёвым пивом, купленным с огромной скидкой только из-за того, что срок годности почти вышел, а один из старших уже который год подрабатывал в этом старом магазинчике на окраине города. Здесь они много раз встречались и прощались, каждый раз обещая себе, что это никогда не закончится.       Старший пошатывается, замирая на самом краю высотки. Раскидывает руки, словно крылья. Ласковый летний ветер забирается под рубашку, раздувает её. Такое чувство, что ещё чуть-чуть, и он полетит. Но вместо этого он смотрит вниз на раскинувшийся чуть поодаль город. Вглядывается в море огней, словно ожидая, когда к его ногам подойдёт очередная волна, мягко укутывая прохладой. Он ждёт, делая новый глоток из бутылки, а Чон спину его изучает. На старшего блики от огня из бочки падают и он практически нереальным кажется. Каким-то слишком взрослым и серьёзным. В голове мысль за мыслью проносится, заставляя по-настоящему задуматься. Когда они так успели повзрослеть? Когда их вечера на крыше старой заброшки перетекли в три месяца случайных встреч? Почему они стали отдаляться?       Чонгук знает, вообще-то.       Вокруг никого в радиусе нескольких километров. Чонгук первый пришёл, потому что сил его больше не было оставаться с родителями. Отец пьёт безбожно, мать гуляет, как проклятая. И он в очередной раз один. Даже тихий голос Тэхёна на другом конце телефона кажется слишком далёким. И он снова приходит сюда. Потому что здесь его настоящий дом. Именно на этом старом диване под открытым небом у огня. А потом пришёл Юнги, звеня пакетами с бутылками. И на душе в разы теплее стало, потому что старший знакомым жестом диван пнул, проворчав что-то о том, что молодёжь совсем распоясалась. Не будь он всего на пять лет старше, Чонгук принял бы его за деда.       — О чём задумался?       Младший голову вскидывает на чуть шепелявый голос старшего. Жесткие от частого окрашивания мятные волосы раздувает прохладный ночной ветер. Лисьи глаза смотрят с прищуром, словно заглядывая в самую душу. Чонгук Юнги ничего не отвечает, только головой качает, переводя взгляд себе под ноги. Туда, где деревья, заросшие дороги и беспросветная тьма. Это правда похоже на море. Сидя на краю здания, он болтает ногами, перебирая пальцами по бутылке, а в голове отражение этой самой тьмы.       Чонгуку страшно, вообще-то.       — Боишься?       Чон не удивляется совсем. Он не из тех, кто легко прячет то, что чувствует. А Юнги как раз из тех, кто понимает всё даже без слов. Младший не станет скрывать что-то от друзей, потому что смысла в этом нет. Они ведь куда больше, чем просто друзья. Они семья. А от семьи не принято скрывать то, что на сердце.       Парень рядом присаживается, свешивая ноги с парапета. Ставит бутылку рядом с собой, переводя взгляд на брюнета. Долгий и внимательный взгляд, от которого кожу даже немного покалывает. А потом вздох, и голова задирается вверх. Туда, где миллионы звёзд, от которых дух захватывает. От которых жить ещё больше хочется, до отказа лёгкие заполняя остатками лета.       — Не стоит, — выдыхает, облизывая пересохшие губы. — Тебе нечего бояться, мелкий.       Чон на старшего взгляд бросает, а затем глоток делает. Он всё ещё боится. Боится того, что его ждёт. Он не боится перемен, нет. Это даже очень интересно, как он думает. Его пугает то, что он не знает чего именно ему ожидать. Несколько последних месяцев до финальных экзаменов.* Не знает, чего хочет. Не знает, что ему нравится. Понятия не имеет, чем собирается заниматься по жизни. Он точно не претендует на лигу Скай или что-то в этом духе.** Просто жить по-другому хочет. Он всё ещё не определился, но оставаться больше в этом душном и до дрожи осточертевшем городе не представляет возможным. Больше не может так.       — Разве неизвестность не пугает?       Старший молчит, едва заметно улыбаясь. Это был последний год. Чонгук школу заканчивает и во взрослую жизнь пускается. Юнги всё понимает, поэтому по плечу хлопает, как бы доверительно сообщая, что всё будет хорошо. Словно успокаивает, что он ещё найдет то, чем захочет заниматься. Что он не один такой. Есть сотни и тысячи тех, кто живёт без мечты или цели, всё время в поиске. Но каждый так или иначе потом находит то, к чему стремится до последнего вздоха.       — Вокруг неизвестность, — пожимает плечами, кивком указывая на пропасть под ногами. — Но ты же не боишься сидеть здесь?       — Это другое.       — Ни капли.       Затихает, потому что не знает, что именно ответить. Неужели это и правда что-то совершенно другое? По правде сказать, не особо-то и отличается. Можно сказать, что и разницы нет практически. Неизвестность на все одна. Тогда что не так?       Ему страшно от того, что он место найти себе не может. Страшно от того, что он может стать таким же, как его родители. Может застрять тут навсегда без цели и смысла. Работать в каком-нибудь магазинчике, как это делал брат, пока собирал деньги на учебу. А если ничего не получится, то что дальше? Он застрянет здесь, как его отец. Будет работать, пока его контору не закроют. Сопьется. А девушка, которая станет случайной подстилкой на вписке, родит ему ребенка. И Чон будет ненавидеть его и её, равно как и себя.       — Я не чувствую, что готов, — выдыхает наконец-то и пальцем в грудь себе тычет, — здесь нет осознания, что всё практически позади.       Юнги понимающе кивает, притягивая младшего за шею ближе к себе.       — Нельзя быть полностью готовым к чему-то. Ты можешь пытаться предусмотреть всё, но это пустая трата времени. Это невозможно. Практически как почувствовать себя взрослым. Ты никогда не почувствуешь себя по-настоящему взрослым и самостоятельным. Мы всё ещё молоды. И мы будем молоды до самого конца.       Чонгук взгляд оценивающий бросает на старшего, дескать, ты-то молод? Да с тебя песок в любую секунду посыпаться может. Звуки странные издаешь, дальше горизонтальной плоскости, на которую можно прилечь, не уползаешь. Тебя за жизнь только Чимин, да Хосок держат, чуть ли не откачивая после каждого соприкосновения руками. Чонгуку вообще-то не всё равно на то, что между друзьями происходит, но он молчит, потому что Юнги никак определиться не может. А в таких делах даже друзья не советчики. Тем более, Мин одним взглядом всегда понять даёт, что это не лучшая тема для разговора.       — Да ты на старика похож, — усмехаясь, выдаёт вердикт Чон, за что тут же тычок в бок получает. — Я думал, что твой внешний вид с внутренним в гармонии.       — Ты сейчас вниз полетишь, — угрожающе заверяет Мин, в подтверждение своих слов слегка подталкивая вперёд. — Как со старшим говоришь, бестолочь?       Чон только усмехается на угрозу старшего, переводя взгляд вдаль. Если Мин Юнги за вечер ни разу тебе не угрожал, то дела плохи. Он либо мёртв, либо спит, что, впрочем, практически одно и то же в его исполнении.       Они правда слишком молоды. Настолько, что кажется, будто вчера ещё из баллончиков расписывали стены, убегали от охраны и полиции, прячась в подворотнях. Словно ещё вчера за одним столом в школьном кафетерии обсуждали поступление старших, перебрасываясь чипсами после неосторожных шуток. Выпивали на крыше, провожая друг друга на целый год. А потом ещё и ещё.       И Чонгук одного для себя понять не может. Какая она, молодость? Неужели он будет чувствовать себя так всю свою жизнь? Неужели вынужден будет остаться подростком с кучей страхов на душе до самой смерти? Будет тосковать по тем дням, раз за разом вспоминая и прогоняя в голове всё то, что было с ними. Поэтому вслух выдаёт свои мысли, заставляя старшего задуматься ненадолго.       — Молодость, — почти шёпотом начинает старший, — описать проблематично. Это не возраст, не состояние твоего тела. Это здесь, — Мин ладонь к своей груди прижимает, а Чон немного даже удивляется тому, насколько просто он это выдаёт. Вернее сказать, не «немного», а конкретно так выпадает, потому что обычно из него и слова не вытянуть, а тут он, можно сказать, душу изливает. Только вида он старается не подавать, а то так и спугнуть можно ведь. — Это похоже на смесь чувств, когда в небо смотришь. Бескрайнее, поглощающее тебя. Бесконечный щенячий восторг, страх, любовь и трепет перед чем-то настолько огромным, что ты даже с пылинкой себя сравнить не в праве.       Брюнет хмурится, поднимая взгляд в ночное небо. Звёзды холодными огнями отражают в себе океан ночного города. Голова кругом идёт, когда вглядываться в него начинаешь. Рука старшего пропадает с плеча, а он сам перекидывает ноги через парапет, оказываясь ногами на крыше. Чон по звуку догадывается, что тот по карманам сигареты ищет.       — Ты просто чувствуешь бескрайнюю свободу где-то внутри, — произносит он после первой затяжки, выдыхая дым в ночное небо. — Желание ночами напролёт мчаться куда-то вдаль, погружаться абсолютно во всё с головой. На грани с безумием. Словно у тебя крылья есть. Это и есть молодость. Для меня она выглядит именно так.       «Для меня…»? А что же для него самого? Чону молодость кажется чем-то странным. У неё нет цвета. Она скорее соткана из тысячи разноцветных нитей, оплетающих с ног до головы. Пронизывающих кончики пальцев, кожу, все жизненно важные органы. Нити забираются в самую душу и оплетают всё то, что ты бережно хранишь в темных углах, боясь лишний раз потревожить. И ты не можешь сказать, что она только чёрная или же только белая. Не можешь даже приблизительно выделить, какой оттенок преобладает, потому что это просто не представляется возможным.       У молодости нет определенного запаха. Она всегда разная для него. В какой-то момент она может отдавать жимолостью, утренней свежестью и фруктовыми деревьями. А в другой момент она уже провоняла сигаретным дымом до невозможного. От неё несёт спиртом, потом и чьими-то дешёвыми духами, от которых хочется морщить нос и чихать.       У неё нет вкуса и звука. Но для Чонгука именно сейчас его юность звучит как голос старшего, шум ветра в кронах деревьев и далекие звуки ночного города. На вкус она как-то самое пиво, которое принес Мин, и снеки. Быть может, только чуть-чуть горечью отдаёт, но это вовсе не от алкоголя зависит. От него самого, скорее.        Чонгук отчего-то согласно кивает на слова хёна, но спустя какое-то время, когда сигарета уже почти докурена и парень облокачивается на ограждение, всё же спрашивает:       — И что же? Бояться всю жизнь?       — Не-а, — качает головой старший, переводя взгляд на заскрипевшую дверь, ведущую на крышу. На рыжую макушку, показавшуюся из-за неё. — Страх пройдёт. Это самое временное дерьмо в твоей жизни, мелкий.        И Чонгук понимает, кажется.

***

      Чонгук взглядом цепляется за то, как старший за рыжеволосого хватается поодаль от них, чтобы не мешать остальным. Пальцами за край футболки хватает и к себе притягивает, что-то шепча на ухо. Парень руками в его грудь упирается, головой качает. Явно слушать его не хочет. А тот слишком настойчивый, к груди прижимает, по волосам гладит и успокаивает. Юнги когда-нибудь правда определится, только не сейчас. И Чону очень жаль, что всё так выходит.       Младший взгляд на брата переводит, который точно так же внимательно за мятноволосым наблюдает. Брюнет прекрасно понимает, что тому неприятно. До побелевших костяшек, стискивающих подлокотник дивана. Прекрасно понимает, что тот тоже этого самого ворчливого хёна любит, равно как и несчастный рыжий, который сейчас руки свои вырывает и от губ убежать пытается. До слёз, драк и криков.       Юнги мечется между ними, словно между двумя огнями. Места себе найти не может, потому что обоих любит. А они оба покорно ждут, когда всё это закончится. Когда наконец-то тот определится. Им и сейчас до боли обидно, потому что друзья лучшие, вообще-то. Потому что с той пресловутой школьной скамьи рядом и знают друг о друге всё досконально. Раньше же до крови и ругани. До драк во дворе, огня в глазах и ненависти лютой. Теперь просто обидно и в груди отвратительно ноет.       — Эй, Хо, — зовет Чон, спасая брата от созерцания чужого поцелуя. — Когда ты уезжаешь?       Старший на брата смотрит так, словно видит впервые. Смотрит несколько долгих секунд и понять не может, чего от него хотят. Перед глазами до сих пор Мин младшего целует, мысль за мысль цепляется, режет по самолюбию, ревновать заставляет. И Чонгук понимает это прекрасно. До старшего потом доходит всё же, приподнимается на диване и поудобнее садится. Так, чтобы лишить себя возможности наблюдать за парочкой. Натянуто улыбается, беря новую бутылку с поддона, который когда-то Сокджин притащил для имитации стола.       — Как только мать найдём. Не думаю, что это займет больше нескольких дней. В крайнем случае, в конце следующей недели.       Чонгук хмурится, вспоминая про мать. Опять в загул ушла, опять бросила его с отцом. Неприятно, конечно, но ничего удивительного. Он только и знает, как искать её по притонам на пару с братом. Выдергивает старшего из университета, с работы, чтобы тот в очередной раз через своих знакомых и не очень вытащил её из какого-то дерьма. Она опять обещать будет, что больше такого не допустит, а отец бить её начнёт и заливать глаза в десятый раз за неделю или день.       — Не переживай, я найду её, — эхом мыслям младшего отзывается Хосок.       — Может, — начинает он, — не стоит?       — Ты о чём?       Хоби хмурится, бросая взгляд на падающего в кресло напротив Намджуна. Тот что-то сшибает ногой и это самое что-то катится куда-то под диван. Типичный Ким, типичные проблемы. Если парень что-то не сломает, не разобьёт или не надломает — не он будет. И парни с этим давно смирились. Парни к этому давно привыкли. Это как что-то само собой разумеющееся. Как листопад в конце октября или гром после молнии.       Блондин виновато улыбается, плечами пожимает. И Хоби одним лёгким жестом руки показывает «забей, брат». Рядом на диван падают ещё двое парней, погружаясь в изучение содержимого пакетов с едой, принесённых ранее. Чонгук на них взгляд переводит, пытаясь правильно слова подобрать. Он ведь не может сказать что-то в роде «давай бросим её уже, сил моих больше нет её видеть».       Чон вообще-то мать любит. Наверное. Она ведь когда-то хорошей была. Когда-то давным-давно в школу их водила, готовила обеды и спать укладывала. Он всё ещё помнит её тихое «спи, малыш» и «люблю тебя, сынок». Только потом что-то не так пошло, под откос всё полетело. Наркотики, случайные мужчины. И Чонгук ненавидеть её начал. Так, что забыть и простить никак не может. Так зачем же он тогда её ищет раз за разом? Из-за того, что «наверное» любит?       — Я хотел сказать, может, не стоит её искать на этот раз?       Чувствует на себе пристальные взгляды старших. Он, кажется, озвучил то, о чём многие уже задумывались до него. Задумывались, но озвучить не могли, потому что у парней нет никого больше. Некоторые из них и вовсе не знают, что такое родители, каково это быть нормальными и всё в этом духе. Поэтому просто полагают, что даже с такими родственниками живётся куда лучше, чем без них вовсе. Хотя Чон поспорить может, да и хочет жутко.       — Это наша мать, Чонгук.       В голосе брата укор чувствуется и бесконечная усталость. Ребята вид делают, что всё нормально и глаза прячут. Из пакетов еду достают, по столу расставляют. А на деле все же поглядывают на братьев. Переживают. Понимают и знают всё. Сами ведь с ними на пару по подворотням и барам искали не один раз.       — Она была матерью, Хоби, — выдыхает Чонгук.       Он матерью её уже не считает. Давно перестал думать о ней, как о маме. Он думает о ней, скорее, как о пьющей соседке, к которой только жалость, отвращение и раздражение испытывать можно. Давно не зовет её «мама». Она не заслуживает этого. Потеряла такую привилегию.       — Ей и осталась. Просто она запуталась и ей помощь нужна.       — Как и тебе?       Взгляд невольно скользит куда-то за плечо старшего, где рыжеволосый давно сопротивляться перестал и руками рубашку на чужой груди мнёт. Хосок хорошо понимает, к чему ведет младший, потому что губы сразу же поджимает и косится в сторону «друзей», словно увидеть их пытается.       — Это не твоё дело. Ты слишком мал, чтобы…       — Чтобы понять? — перебивает Чон, покачивая головой. — У нас не такая уж и большая разница, хён.       — Просто не лезь, хорошо?       И Чонгук плечами пожимает, потому что у его молодости вкус горьковатый какой-то. А он горечь не любит.

***

      — Не устал шпионить? — тихий голос над самым ухом, вынуждающий вздрогнуть.       Чонгук почти комично подпрыгивает на месте, не сразу понимая, кому именно принадлежит голос. Если бы он сидел на ограждении, то обязательно полетел бы вниз. Старший улыбку прячет, но Чонгука не обмануть. Он видит всё, вообще-то, несмотря на то, что ночь глубокая давно уже. Хён за плечи обнимает, словно ребёнка. Треплет за щеку, играя ямочками на собственных от того, как парень недовольно фырчит и от рук отбивается. Он ведь взрослый и все дела, не так ли? И пусть на самом деле это то, чего так сильно не хватало весь этот год.       — Хён, — морщится брюнет, сжимая пальцы старшего в своей руке. — Ну перестань.       Он прекрасно понимает, что тот просто скучал. Что давно не виделись, и Чонгук Киму как младший брат, которого у него никогда не было. И что заботиться о нём идея фикс. Просто у Чона шесть таких братьев, которые долгом своим считают если не задушить заботой, то изрядно потрепать. Странно признавать, но он признателен им. Всем вместе и каждому в отдельности за всё то, что они сделали для него.       Старший вытягивает свои просто непозволительно длинные ноги, облокачиваясь о бетонный бортик. Плотнее запахивает байковую рубашку, ёжась от резкого порыва ветра. Он путается в волосах, проникает под одежду и заставляет совсем чуть-чуть морщиться. Но скорее даже не от холода, а от мурашек, расползающихся по тронутой загаром коже. Конец лета, пусть и очень душного, ночи дарит невероятно прохладные. Хён чуть ближе придвигается к брюнету, чтобы ветер не так сильно задувал. И всё это так знакомо и ново в одно время. Сколько вечеров они провели так? Сидя на этой самой крыше, прислоняясь друг к другу. Это всегда похоже на возвращение домой. Словно вот именно сейчас он там, где и должен быть. Именно в этот момент.       Чон взгляд обратно на друзей устремляет. Наблюдает за тем, как Хосок смехом давится, когда у Чимина пиво носом идёт. Как Джин подпрыгивает на диване, потому что именно в его сторону отворачивается младший, пытаясь прийти в себя. Громкий смех, разливающийся по крыше чем-то невероятно тёплым. Чем-то, что заставляет тебя самого улыбнуться. Если бы дом был жилым, им бы обязательно предъявили за то, что они шумят. Быть может, вызвали бы даже полицию. Он так бы и продолжил изучать друзей со стороны, пытаясь запомнить этот день как можно четче, если бы не старший. Ему даже смотреть на Кима не нужно было, чтобы понять, что тот искоса поглядывает на него. Словно ответа ожидает на вопрос, который брюнет иначе как за риторический не смог принять.       — Так что? — выдыхает Намджун, кажется, догадавшись, что парень на его вопрос даже и внимания не обратил. — Не надоело еще?       Чон хмурится, пытаясь понять, к чему именно клонит старший. Даже озадаченно голову на бок склоняет, в упор глядя на хёна. Что ему могло надоесть? Наблюдать за друзьями? Сидеть на крыше? Он дома, так что же может его не устраивать? А блондин в ответ смотрит внимательно, словно пытается вытащить ответ на вопрос, смысл которого до того доходил едва ли, мысленно. Ответ, до которого сам младший дойти отчего-то не в силах.       — О чём ты? — озвучивает вопрос, повисший где-то между ними в прохладном ночном воздухе.       — О нём, — Джун глазами указывает в сторону одного из младших, прыгающего на одной ноге до своего кеда, улетевшего в сторону от неосторожного «па» ногой. Признавать не хотелось, а он попал туда, куда Чонгук не ожидал.       В горле пустыня внезапно, а по коже холодок проходится вовсе не от ветреной погоды. Взгляд сам собой перемещается на знакомую макушку, чей владелец в весьма неудобной позе сворачивается на краю дивана, пытаясь наилучшим образом завязать шнурки.       — Не понимаю, о чём ты.       Он правда не думает, что Намджун глупый. Даже не пытается, потому что этот парень на самом деле один из самых умнейший людей, с которыми Чонгук когда-либо был знаком лично. И тот прекрасно по лицу его видит, что ни капли не верит в этот театр одного актёра на минималках. Однако признаваться в том, на что так явно намекает старший, не хочется совершенно.       — Ой, вот не начинай только, лады? — тычок в бок, как попытка призвать с откровенности. Старший выхода лучше не находит, а брюнет губы поджимает, постепенно начиная надламываться где-то внутри. — Думаешь, что я не заметил?        Есть вещи, в которых мы признаёмся неохотно. Например, страстная любовь к троту или мюзиклам. А может быть, вам нравится коллекционировать стаканчики из-под напитков, выстраивая их в ровный ряд на шкафу в своей старенькой квартирке на окраине города. Вот и у его есть то, в чём признаваться не хотелось. Не хотелось, в первую очередь, самому себе, что уж тут говорить об окружающих, пусть это и члены его семьи.       — Хён, не знаю, что ты там, — начинает он, но один взгляд заставляет умолкнуть.       — Я знаю, что ты гей.       Чонгук чувствует себя несчастной рыбой, выброшенной на берег. Открывает и закрывает рот. Он понять не может, начать отрицать ему всё это, или покорно принять, мол, с кем ни бывает. В семье не без гея и все дела. Но Намджун смотрит так неопределённо, что решает всё же начать со второго, а там как пойдет. Вдруг он просто шутит или вопросы задаёт такие, чтобы почву прощупать. Ким понимающий, здесь и бояться нечего, но всё же если и есть шанс остаться натуралом в глазах друга, то он обязательно попытается. Ему всё же кажется отчего-то, что к Чонгуку-гею отношение совершенно другое будет. Так ведь всегда, к сожалению, случается.       — Что? Я не.       Намджун по колену младшего хлопает, улыбаясь криво. Так, словно всё понимает и осуждать не собирается. Дескать, это твоё личное дело, кого ты любишь. И никого из нас не касается то, как и в каких позах ты будешь с этим самым кем-то спать. Чонгук сглатывает ком, не дающий сказать что-нибудь путное, но в голову ничего не приходит. Неужели по нему это так сильно видно? Неужели он настолько читаемый, что дальше просто некуда?       — Поговори с ним, — Ким куда-то в сторону друзей кивает, поднимаясь со своего места. Дескать, иди и прямо сейчас поговори, а я мешать не буду. Только до Чона с опозданием доходит. Старший уже шаг в сторону компании делает, когда ему в спину прилетает озадаченное «что?», на которое отвечать всё же приходится. — Мелкий. Мы живём один раз. И если ты ещё не понял, то Тэхён влюблён по самые кончики ушей.       Чон невольно взглядом встречается с чужим, давится воздухом. Потому что на него смотрят поверх пресловутой банки пива, словно ожидают чего-то. Растрёпанные волосы, заинтересованный взгляд и румянец на щеках — то ли от пива, а то ли от шуточной драки с Чимином. А потом квадратная усмешка и взгляд переводится на подошедшего к дивану старшего. И то ли это легкая ревность проскальзывает в чужом взгляде, то ли брюнет действительно беспросветно туп.

***

      Солнечный свет бьёт в чуть приоткрытые глаза, пробиваясь сквозь то небольшое пространство между листвой, что ему удается найти. Лёгкий ветер гуляет в кронах деревьев, разбрасывая солнечные блики по обласканной летом коже. Шелест волн вперемешку с шелестом листьев, заливистый смех проникает под кожу, разливается вокруг серебром. Перед глазами чьи-то тонкие пальцы возникают, пытаясь защитить сон от ярких лучей предзакатного солнца. Но он уже не спит.       Младший глаза приоткрывает, сквозь пальцы глядя на танец пылинок в золотистых лучах. Ему кажется, что ещё чуть-чуть, и он обязательно чихнет из-за них. Они медленно скользят в потоках воздуха, словно опавшие цветы в воде. В голове всплывает что-то намджуновское про атомистов, атомы и его доклад по философии в универе. Старший долго и нудно тренировался на младших, вынуждая слушать их раз за разом про то, что атомы похожи на пыль в лучах солнца. Вот и сейчас он следит за ними так, будто это и правда те самые атомы. Только красивые, переливающиеся. Но его внимание в очередной раз незаметно для него самого ускользает, переключаясь на птицу, присевшую на ветку соседнего дерева. Краем уха ловит разговоры старших. Кажется, на этот раз о музыке.       Чон чуть голову поворачивает на чужих коленях, невольно обращая на себя внимание. Рука опускается в выкрашенные волосы, мягко поглаживая их. Пальцы пряди перебирают, заставляя вновь прикрыть глаза. Он не вслушивается в болтовню друзей, хотя ему наверняка бы понравилось. Он наверняка бы нашел что-то интересное для себя. Начал бы обязательно спорить с кем-то из них, в конце концов всё же оставшись при своём мнении. И его бы слушали, потому что возраст тут не играет особой роли для его хёнов. Что бы они ни говорили, а они — его семья. Но вот именно сейчас ему совершенно не хочется вклиниваться в оживленный спор.       — Я знаю, что ты не спишь, — усмехается обладатель тонких пальцев, ероша волосы на голове младшего.       А Чон вообще-то и не отрицает. Только глаз один приоткрывает, глядя в тёмные глаза напротив. Ему сказать очень хочется «ты такой красивый», только слова застывают сонной улыбкой.       Лучи вплетаются в волосы, теряются в них, делая их практически золотистыми. Мягкие даже на вид, едва спутанные ветром. Поджатые в полуулыбке губы, тихий вздох. Его ноги наверняка затекли, но он даже вида не подаёт. Рука сама собой тянется вверх, вплетаясь в волосы на затылке. Заставляет наклониться ниже, едва касаясь обветренных губ. Легко, совершенно ненавязчиво. Но от этого по груди тепло разливается, а на знакомых вишневых нежная расцветает.       — Много пропустил? — чуть охрипшим после сна голосом в самые губы.       — Ничего супер-нового, — тихим смехом отзывается старший.        Его целовать хочется. До безумия, до потери пульса. Сцеловывать каждое слово с этих губ, словно больше возможности такой не представится. Он просто влюблён чуть-чуть, и знает, что это взаимно. Потому что ещё этой ночью неловкое «я люблю тебя, кажись» получило свое «и я тебя, так-то». После нескольких банок пива на голодный желудок, разговоров со старшими и липких взглядов. После неловких соприкосновений руками, губами и глупых смешков. Вот так просто и без лишних выяснений отношений, потому что они всё прекрасно понимают. Потому что они слишком хорошо друг друга знают, и этого, честно говоря, им вполне достаточно.       Чонгук глаза открыть не успевает, когда получает тычок чьей-то ногой в колено. Он обязательно возмутился и кинулся с кулаками бы, если бы это не Намджун со своими ямочками на щеках нависал сверху, протягивая руку. Улыбается так ярко, утопая в последних лучах летнего солнца.       — Нам нужно торопиться.       Чонгук едва хмурится, пытаясь вспомнить, куда именно. Оглядывается на море, которое совсем скоро уже не будет таким ласковым. Ловит улыбку Тэхёна, зачесывающего волосы пальцами назад. Свободной рукой блондин старательно разминает затёкшие ноги, совсем не возмущаясь тем, что на нём вообще-то наглым образом проспали несколько часов к ряду. Потому что сейчас у их юности вкус вишнёвого бальзама для губ. Один на двоих. И каждый из них надеется, что это будет длиться несколько вечностей к ряду.       Сокджин младшего по плечам хлопает, подталкивая. Дескать, вставай уже, сколько можно рассиживаться. А ему вспомнить ничего не удаётся. Они из тех, кто не строят планы на лето, потому что это время срываться с места и нестись туда, куда глаза глядят, по словам тех же самых старших. Это вовсе не из-за того, что они беспечны и безалаберны. Нет. Они слишком молоды, чтобы что-то планировать. Слишком молоды, чтобы переживать о чём-то. А это их последний день лета, за которым они разлетятся в разные стороны, точно птицы на юга. За этим днём начнётся его взрослая жизнь, но это совсем не значит, что той самой юности придёт конец. Это просто новое начало. Ещё одно из многих грядущих.       — Куда?       — Жить, — отвечает за него Джин, перекидывая лямку рюкзака через плечо. — Поторопись, осталось несколько часов.       Старшие руки тянут, поднимая младших с земли. А у Чона голова кругом. И то ли от того, что он резко положение сменил, а то ли от недопонимания происходящего. Он всё ещё смотрит с легким сомнением на Джина, когда его хватают за плечи крепкие руки и ерошат волосы, подталкивая вперёд. Руку мягко оглаживают знакомые пальцы, квадратная улыбка и хриплый смех. Сейчас их молодость звучит как смех. Смех, разливающийся искрящимся золотом по коже. Шелест листвы и волн, щебет птиц и сверчков на закате.       — До чего?       — До заката, — отзывается Юнги, перекидывая руку через плечо младшего с другой стороны.       — Если мы планируем расстаться, — подаёт голос Намджун, направляясь к машине старшего, — то и закончить это лето мы должны там, где всё начиналось.       — Школа? Говоришь так, словно сегодня всё закончится, — морщится младший, но позволяет трепать свои волосы.       По телу легкий страх пробегается, трепет. Он знает, что этот этап в его жизни подходит к концу. Ещё немного, и для него начнётся новая жизнь. Все это скоро останется позади. Совсем позади. Гулящая мать и пьющий отец. Он рад этому безумно. Но, с другой стороны, останутся позади и эти ночи?       — Сегодня только всё начинается, мелкий.       И Чонгук почему-то верит мятноволосому хёну в очередной раз. У него просто нет причин не верить ему. Равно как и всем остальным, ведь у них одна молодость на всех. Одни воспоминания и один старт.