all in.

У Минхёка на запястьях синяки до кровавых кровоподтеков, приклеенная улыбка и высветленные до серой платины волосы. Весь этот маскарадный костюм он носит на себе, как актер на красной ковровой премии Оскар. И впору бы спросить, откуда же - вся эта фальшь в этом образе. Но не получается, потому что фальшь есть только в растянутых в улыбке губах, блестящих от новенького бальзама для губ со вкусом куантро. Вопрос остается открытым, где он раздобыл такой бальзам. Минхёк щелкает зажигалкой и затягивается дешевыми сигаретами. В пакете со стершимся логотипом севен-элэвен звенят бутылки соджу и паршивого портвейна, гарантирующих головную боль на следующий день. И надо бы прекратить весь этот фарс. Но. Он докуривает сигарету под коротким козырьком магазина, выбрасывая окурок в разбитую ливневым дождем лужу, и прикрывает голову капюшоном толстовки, перебежками добираясь в гору до своей многоэтажки. Ключи привычно валятся из дрожащих рук, Минхёк чертыхается сквозь зубы, поднимая их и, наконец, заходя в провонявший штукатуркой и цинковой краской подъезд. Лифт работает ровно до седьмого этажа, поэтому еще три он проходит пешком, выбиваясь из дыхания и прижимаясь острым плечом к стене у двери в квартиру. Двадцать три квадратных метра, оплаченных на ближайшие два месяца, пока он пытается найти работу, чтобы не умереть с голоду и не остаться на улице. Наверное, это было бы смешно, если бы не было так правдиво. Минхёк укладывает бутылки с пойлом в старенький и потрепанный холодильник, прежде чем скинуть с себя промокшую насквозь толстовку. Побитое у края зеркало в коридоре демонстрирует что-то бесконечно отвратительное. Тощую фигуру в растянутой футболке с застаревшим пятном от кофе и острыми до вспоротых взглядом ключицами. И синяки. Синяки вдоль шеи от изгиба плеча до линии роста волос, по контуру ключиц и ниже. Он знает, там, под футболкой, их гораздо больше. Они расцветают новыми неизведанными галактиками. И с этим ничего нельзя поделать. Это такая странная эстетика отвратительного. Сломанные души, которые падают вниз головой в тартар, оставляя за собой только воспоминания в потухших глазах католических икон. Минхёк зарывается тонкими пальцами в свои волосы и упирается свободной ладонью в край столешницы, пытаясь собрать себя по кусочкам и мыслить хоть немного адекватно. Он, блять, взрослый человек. Ему двадцать пять лет. Но даже это не позволяет думать о законной старости и пенсии, потому что под пальцами остаются только метафизические порезы, словно он только что вспорол себе запястья поперек, заливая кровью. Третьесортная подростковая драма. Минхёк вздрагивает, когда слышит, как надрывается дверной замок, и бежит открывать дверь. Босые пятки мерзнут от холода кафеля в коридоре, когда он впускает Хосока в квартиру. И пора бы уже сделать хоть что-то со своим стокгольмским синдромом. Но вместо этого получается только впиваться ногтями в чужие плечи, когда старший прижимает его спиной к обшарпанной стене. Это долбанный артхаус на минималках. У режиссера не хватило бабла на стоящие декорации. Поцелуи выходят рваными и тяжелыми с крепким привкусом табака, едва уловимым запахом травки, от которого тянет под ложечкой страхом и тягучим желанием. Минхёк бьет чужое плечо, когда Хосок сжимает зубы на его шее, оставляя очередной кровоточащий синяк и засос совсем рядом друг с другом. Попытки вырваться превращаются в попытки прижаться ближе к чужому телу. От старшего веет горячечным и лихорадочным теплом, словно он болеет какой-нибудь эболой. Но единственная эпидемия, живущая внутри него - это Ли Минхёк. - Ты такой красивый, - шепот скользит вдоль выступающих ребер и черной тишины ванной комнаты с лопнувшей лампочкой. Кафель жжет холодом изрезанные пальцы, пока он вслушивается в чужой голос, пытаясь нашарить в темноте баночку со смазкой. Но. Хосок останавливает его руку, сжимая тонкое запястье, и качает головой. - Не надо. Минхёк щелкает зажигалкой, заполняя микроскопической пространство сигаретным дымом, пока старший обнимает его ноги, положив голову на острые коленки. Все это не имеет никакого смысла. Вся эта квартира, ежедневные встречи, синяки на тонкой и бледной коже. Одному похер, другому стыдно, как это выглядит со стороны. Но остановиться нет никаких сил. - Почему все так через задницу? Минхёк не знает ответа, перебирая в пальцах пряди чужих темных волос. Глаза постепенно привыкают к темноте, позволяя разглядеть рвущиеся канаты нервов сквозь напряженные мышцы хосоковых плеч. Он облизывает губы и закрывает лицо ладонями, сжимая между пальцами все еще тлеющую сигарету. На языке привкус никотина и болючих поцелуев. И что с этим делать? А какая нахуй разница.