Стар Трек (драбблы)

      Хан откровенно, неприкрыто ржал, удобно устроившись в глубоком кресле и расслабленно вытянув длинные ноги, пока Кирк, красный от злости, носился от переборки к переборке, как тигр по клетке.       А началось с того, что у Хана был день рождения. Семьдесят два человека, искренне любящие своего лидера и готовые ради него свернуть вселенную в неприличный жест, задумали сделать ему подарок. Но подарков, достойных Хана, в природе не существовало. Поэтому решено было сделать ПОДАРОК.       Добром такое намерение закончиться никак не могло. Хотя, добро — понятие относительное. Совещание, которое, по понятным причинам, проходило втайне от командира, было коротким. Каждый в этой сверхчеловеческой семье успел заметить, как зажигается мечтательный огонь в глазах Хана, когда тот говорит об одном небезызвестном капитане Звёздного флота. И было решено, что капитан и есть тот самый. ПОДАРОК.       Что именно Хан будет делать с Кирком, никто толком не представлял, собственно, никого и не волновало, лишь бы тот огонь в глазах Хана, который всегда вёл их вперёд, не потух. А Кирк… а что Кирк…       Кирк был не согласен. Он был категорически против, когда всего двое людей, один из которых к тому же был женщиной неземной красоты, за которой он пошёл как на поводке, спеленали его как младенца. Он был чрезвычайно против, когда с него неуважительно снимали/сдёргивали/срезали уважаемую во многих мирах капитанскую форму Звёздного флота. Он был исключительно против, когда его — совершенно нагого, в несколько рук вымыли каким-то жутко пахучим гелем для душа. Вымыли Кирка везде. То есть ВЕЗДЕ. Кирк на это выдал ультразвуковое против, но вырваться не сумел. И уж точно он категорически возражал против ленточек, которыми его обвязали с ног до головы. Кляп с цветочком, вставленный в рот, был до ужаса унизительным, но, к сожалению, не финальным штрихом его образа. Финальным штрихом стала блестящая красная ленточка на пенисе, завязанная красивым бантиком, а постаравшаяся… пусть будет леди, придирчиво осмотрела результат своих трудов и одобрительно кивнула:       — Пакуем, — решительно сказала она.       И то, что Кирк был против, никого не волновало.       Он провёл в коробке не так много времени. Слышал голоса, но не мог разобрать, а потом коробку открыли, и он свирепо уставился вверх. В изумлённые глаза Хана. Правда, изумлёнными они были недолго. Хан заржал. Он ржал так до обидного искренне, что Кирк был уверен, что никогда ему этого не простит. А вокруг коробки невидимые Кирку личности дружно пели: «Happy birthday to you…»       Кирк их ненавидел. И Хана особенно. И продолжил ненавидеть, даже когда оказался в каюте Хана с ним наедине, даже когда Хан вытащил кляп, даже когда Кирк содрал с себя большую часть ленточек, накинул халат и принялся метаться из угла в угол. Кирк ненавидел, а Хан ржал.       А потом Кирк выдохся и посмотрел на Хана, вначале зло, но злость неторопливо сошла. Хан так редко смеялся так искренне, что влюблённое сердце Кирка долго не продержалось.       — Ну, вот, что ты ржёшь? — жалобно спросил он, начиная улыбаться. — Это ты им велел?       — Джим… клянусь, не я, — хохотнул Хан. — Видимо, я так часто о тебе говорил, что тебя решили мне подарить. Прости…       Кирк вздохнул, а потом подумал, что они слишком редко видятся, чтобы тратить время на злость.       — День рождения, значит, — коварно, многообещающе проговорил он, приближаясь к Хану текучей походкой и на ходу теряя халат. — Что ж… — забираясь к Хану на колени, — похоже, я должен тебя поздравить, — склоняясь к губам, и Хан заурчал, как большой кот, охотно отвечая на поцелуй и прижимая Кирка к себе.       — Ни одной ленточки мне не оставил, — проурчал Хан, едва Кирк переключился с его губ на его горло.       — Почему? — шепнул Кирк. — Одну оставил…