Сказки

      — Брось, брось эту затею, окаянный! Башку ведь оторвёт, блять, как в каноне. Али мало по ебальничку-то получал? Окстись, дурачок юродивый, пока не поздно. Богу душеньку открой.       — Какому это?       — Да хоть бы и Джашину.       Юноша смачно цокнул и возвёл глазки к пошарконому потолку.       — Не могу! Надо мне!       — Баран номер два, только помельче.       Конан нахмурила, уложенные в салоне буквально полчаса назад, аккуратные брови. Голоса она узнала: один принадлежит Кусту, квартиранту её долгосрочному, другой — смутно напоминает блеяние обиженного ягнёнка.       — Ты что же, хрен коноплянный, ещё и друзей ко мне водишь? — грозно прервала наша героиня явно государственный заговор, вошла в кухню и тут же остолбенела.       У окна сиротливо сидит юноша, глазами голубыми смотрит на неё, аки агнец. Ладошки меж коленками зажал, голову в плечи спрятал и по щенячьи так:       — Здрасти.       — Ага, — не обрадовалась Конан, — з-здрас-сти.       Шлёпнула тяжёлый пакет с продуктами на стол напротив Кактуса и размеренно стала разгружать. Не узнать юношу возможности не существует. Он хоть и первый раз предстал перед её подслеповатым взором, а харей, как есть — младший Хрен-Учиха. Только красивый, как куколка. Мордашка правильной формы, носик прямой, глазки ресничками обрамлены, а взгляд, как пули — в самое сердце — бах-бах и мимо. Волосы, ах, завидные блестят крылом вороновым и элегантно так небрежностью нарочитой уложены. И весь из себя натуры развратной. Прозванный красноглазой блядью, за красные глаза и натуру, не обременённую моралью и социальными устоями. Сучонок — подумала Конан, а хорош-хорош, не зря самый старший хрен его случайно заделал.       Юноша смотрел, Конан разгружала, Куст с любопытством заглядывался на продукты. Тишина такая — мороженная, витающая в воздухе шелестящими пакетами, и никто ни полслова, ни словечечка.       — Так чего ты припёрся-то? — нарушила подростковую неловкость Конан.       Юноша приободрился, голову вытянул и, не глядя на хозяйку, проговорил:       — Обито сказал, что ты исполняешь желания.       — Че-е-его-о-о? — скривилась Конан и упёрлась ладонями в крышку стола. Нависла над юношей, как До-сан — смертушкой лютой. Головёшка его снова спряталась в плечи, добавляя ему сходство с черепахой. — Не хватало мне ещё родственичков его на кухне, — забурчала она под нос. — Каких ещё желаний тебе отсыпать? Я что синего цвета?       — Не понял? — бровь юноши изобразила вопросительный знак.       Да-а, ухмыльнулась Конан, глядя на диковинную способность, но не умеет он как Мадара бровьми параболы строить, не мастер-не мастер.       — Чо ты не понял?       — Синий?       — Я тебе джин что ли, идиот?! Алладина не смотрел?       — Э-э…?       — Да откуда ему джина знать, — отмахнулся листом Куст. — Он же только с лошади слез.       — С коня, — поправил юноша. — Я на лошадях не катаюсь.       — А лошади на тебе? — двусмысленно оскалился в улыбке Куст и близко-близко морду к его миленькому личику поднёс, желая правду разглядеть.       Юноша глазами забегал от одного к другому, даже сглотнул неловко.       — Что?       — Девственник, — ехидно заключили Конан и Куст в один голос и пятюню друг другу дали.       — Ладно, посмеял ты меня, — Конан снисходительно улыбнулась. — Выкладывай.       — Да выложил уже, — Куст откинулся на спинку стула, раскидал локти по краям, — такую кучу навалил… — хотел продолжить он о килограммах и ароматах, но потом взгляд на себе пристальный обнаружил. — Ах, вы не об этом…       — Есть один человек… — на минорный лад начал юноша, актёрски состроив из себя ещё и душевного страдальца.       — Не влюбляю, не воскрешаю, — загоготала Конан, Куст прикол подхватил.       — Не надо воскрешать… — растерялся юноша.       — Так умертвить что ли?       — Нет!       — Умертви, — загорелся идеей Куст, — а потом оживим, не пробовали же ни разика! Всё-то я съедаю их!       — Нет! Нельзя!       — Нет, говорит, слышишь.       — Так он правды не говорит.       — Чего хочешь-то?       — Я…       — Всё «Я», да «Я». Нет бы о других подумать!       — Любишь?       — Нет!       — Тогда нах?       — Я не говорил…       — Да ты ничего не говоришь, эгоист!       — Нужен!       — Так любишь?       — Нет!       — Не понимаю!       — Да!       — Ага!       — Да всё не так! — завопил юноша, не выдержав совместного напора двух заговорщиков.       — Так-так, — Конан поддела носком ножку табуретки и ловким танцевальным движением швырнула оную к столу, изящно уместив на подкате к крышке секретный объём и N-ное количество кэгэ, безусловно прекрасной, попы. — Колись?       Конан заботливо ливнула в чашку молока и подвинула юноше.       — Колись, ирод, кто она? — присоединился Куст, стукнув кулаком по столу.       Юноша, окружённый с двух сторон горящими любопытством взглядами, вмялся в подоконник.       — Э…э…       — Тьфу, — махнул листьями Куст. — Всё по Фрейду!       Конан нехорошо сощурилась.       — Не тот ли, кто только что посетил мои мысли, а?       — Я не читаю, но да.       Конан застыла в гримасе смеха и удивления, и несколько мгновений просто хлопала глазами.       — Так отчаялся, что пришёл ко мне?       — Да… — выдохнул юноша и голову на грудь скорбно склонил. — Хоть ты исполнишь мою мечту? Прошу! Всего раз!       — Фарш невозможно провернут назад, помнишь? Отмотать уже никак, братуля.       — Понимаю. Но не могу я без… того… самого…       — А он поди отказал, ещё и в харю стукнул?       — Дважды! — сумничал Куст, подняв палец к потолку.       — Аа-а-аха-ха-ха-ха! — заливисто захохотала Конан, стуча пятками об пол. — Сука, да я ради прикола это сделаю! Вот бы на рожу-то посмотреть! Утро, перегар и оба в койке! Бля-я-я-я-а-а-а-а-ха-ха-ха-ха! Решено!       И рывком выдрала из ничего не подозревающего Куста самый сочный лист. Куст взвыл, схватился за сочащийся соком черешок:       — У-у, ведьма!       — Захлопнись, кочерыжка!       Лист помялся, пустил сок и упал в чашку с молоком, но на этом ритуал не закончился. Конан протянула молоко юноше. Тот похлопал глазёнками и несмело отхлебнул.       — Вот и правильно, — довольно растянулась в улыбке Конан. Как только последняя капля стекла с безусого рта, она резко выдернула из его волосатой коленки — потому что бородёнки нет ни у кого из присутствующих — волосину и трижды порвала её со словами:       — Трах тибидох-тибидох!       Юноша грохнулся в обморок и тут же захрапел.       — Вот тебе гомосек бешеный! Мотей моих румяных захотел. Всё нормуль, Тока-чан, жэпа в безопасности.       — Вот ведьма и есть! — Куст подбоченился, энергично сокрушаясь головой, а намётнанным глазом уже примеряется с какого конца начинать жрать труп.       — Чего тут? — сонно щурясь и почёсывая отлёжанный над семейниками бок, выглянул из-за шторы, советски повешенной на косяке в кухню, Обито.       — Да так, гости.       — Любишь ты гостей.       — Ну ещё бы. Они такие весёлые.       Обито перешагнул храпящее тело, ласково поцеловал Конан своей небритой харей.       — Борщичок есть?       Конан нервно хихикнула. Борщичок-то есть, да только готовил его небезызвестный шеф. Прям специально для Обито, что странно в сотню раз. Но делать нечего — растаращило её ещё в прошлом году, да так и не отпустило. Весело жить не запретишь, а главное респ неподалёку — в зале.       — Кушай милый, — налила она в чашку бурлящее варево. — Кушай, приятного тебе.