Недоступная Тень

«…Большая часть из тех, кто сегодня приходит в Кинлох Холд, приходят сюда либо чтобы учиться магии, либо чтобы бдительно следить за теми, кто учится.» — Первый Чародей Лотайр. Из книги «История Круга в Ферелдене

      Башня Круга должна быть всегда спокойна и непоколебима. Стоит сделать первый шаг мимо открытых врат, вдохнуть тёплый воздух и последовать за нужным стражем, как эдакий небольшой ритуал знакомства с домом магов сковывает всё тело, позволяет попасть в ловушку, из которой выбираются лишь единицы — маги, сбежавшие или официально ушедшие на особое поручение, храмовники, которые поклялись нести свой крест вне стен этого пристанища, или кто-то другой, спешащий до этого к Первому чародею с важными вестями. Башня с наигранным равнодушием может впустить кого угодно, но пообещать оставить входные двери открытыми — нет; цитадель возвышается над остальным островом, и так будет всегда, вне зависимости от того, чьим убежищем станет, но пока тело храмовника не будет сброшено врагом в чистые воды озера Каленхад, Кинлох Холд продолжит защищать мир от разрушительного обучения магов.       Первые шаги всегда даются с необычайной лёгкостью, поддетые интересом к двум шахматным доскам, — проводить время в ожидании лучше в компании с достойным противником — затем пространство наполняется голосами: кто-то ведёт несерьёзный разговор на пустяковые темы, кто-то, читая очередную книгу с полки, не может отказаться от своей привычки еле слышно повторять высеченные на страницах фразы — комнаты учеников никогда не замолкают, даже ночью, если напрячься, замечаешь чей-то сбитый и увлечённый шёпот. Чуть дальше начинает возвышаться лабиринт из книжных полок, столов с вечно горящими яркими свечами, и молодых, не прошедших Испытания магов, отклоняющихся от занятий или пытающихся найти во всём величии информации нужную теорию. Кажется, порядка здесь никогда не будет — фолианты шелестят своими страницами, остаются открытыми и потрёпанными множеством жаждущих познать свой магический талант рук.       Прямая лестница ведёт к массивной двери, дверь — к новым ступенькам, ступеньки — на новый этаж и к новым лицам.       Взгляд цепляется за небольшой склад; после очередной библиотеки становится немного скучно, и страж продолжает зачастую молчать, проходя мимо просторных гостевых (вечно убранных, между прочим) комнат и спальных прошедших Испытания магов. Огонёк в глазах загорается с новой силой, когда прямо перед носом закрывается дверь в лабораторию, навевают нечто приятное мягкие тона часовни, наконец, провожающий гостя храмовник останавливается у кабинета Главного чародея. Официальный путь окончен, самое интересное и недоступное Башня скрывает на верхних этажах, пряча в них Большой зал столовой, всё скопление воинов Церкви с их личными вещами, оставляя самое опасное и будоражащее кровь — пятый этаж над землёй, ведущий к царству Тени всякого повзрослевшего ученика — напоследок.       Зал пронизывает яркий свет днём, завораживающая мгла — ночью. Солнце чуть ли не каждый день с интересом наблюдает за новым испытуемым, Тень принимает его с радостью, не позволяя управлять собой, как это можно во снах; кошмар, подобно зыбучим пескам, не отпускает, держит, позволяя бродить и отсчитывать время, по истечению которого оружие храмовника опустится и пронзит тело недостойного мага. Доблесть, Праздность, Гнев — духи искажают пространство, желают получить доказательства того, что обычный смертный способен выбраться и победить врага, не отдав тело, запирая себя тем самым в закоулках потустороннего мира.       Тень всегда находит способ поиздеваться над своими ночными гостями — по крайней мере, Гэвин в это свято верит, замахиваясь массивным двуручным мечом на очередную мишень. Напрячь руки, направить лезвие наискосок, выплеснуть всю… Чёрт! Неживой враг оседает на пол, с характерным звуком ударяется и каркас, но это только забавляет храмовника, и злость не угасает, становится только сильнее, опаляя своим дыханием кожу. В зале для тренировок всё настолько хрупкое, что воину кажется, будто его разыгрывают. Маги под стать этой беззащитности — ученики только и могут, что ставить простенькие щиты и кидать друг в друга безобидные огоньки, а трогать наставников, которые успели абстрагироваться от жестоких развлечений храмовников, и тех, что поважнее, не так интересно.       Гэвин потирает костяшки, грубая кожа немного побаливает, и сердце начинает быстрее биться — он бы с удовольствием потренировал свою технику рукопашного боя («Мало ли в какой ситуации окажусь, надо давать отпор до последнего», — уверяет себя храмовник) на одной фигуре, что стоит около лестницы на первый этаж и бесит его своим присутствием. Но усмирённых к делам воинов Церкви таким образом не привлекают, хотя некоторых храмовников это и не останавливает. Какой смысл издеваться над бывшими недо-магами? Попытаться выбить из них хоть одну искру? Или избавить себя от просыпающейся совести? Усмирённые не скажут, что им неприятно, не будут сопротивляться, жаловаться, просить остановиться — лишь продолжат монотонную работу. День, два, может, неделя, и поднимать на таких руку из раза в раз будет только последний извращенец.       Нет, Гэвин не извращенец. И не отбитый. У него нет желания поставить синяки на каждом усмирённом, он не думает, что они как-то мешают его работе в Башне, да на их смерть никто не закроет глаза — только один, чем-то незаметно отличающийся от остальных и вечно шатающийся около поста Гэвина.       Меч рассекает воздух, рисует, лезвие блестит и тут же растворяется, спустя мгновение оказываясь в новой точке. В доспехах такие манёвры невозможны, но, находясь в зале в полном одиночестве, храмовник позволяет себе эту непростительную слабость и только после своей тренировки считает нужным одеться, осторожно опустить своего верного друга в наспинные ножны и отправиться на пост. Ещё один день — и часть ночи — с мельтешащими не-магами, ответственными за небольшой склад, протекает медленно, но Гэвин быстро привыкает, внимательно разглядывая только одного — остальные его перестали волновать уже давно. Синяки у других куда ярче и красуются дольше, нежели у Ричарда, и храмовника это настораживает. И взгляд у него не умиротворённый… Холодный? Воин изначально объясняет это светло-серым цветом глаз, но потом присматривается и понимает, что ошибается.       Возможно, Гэвин просто сходит с ума из-за недостатка солнечного света и свежего воздуха. Может быть во всё виноват младший-ублюдок-братишка-Коннор, который в тайне залечивает оставленные храмовником метки на своей «усмирённой недо-копии», потому что он слегка отличается от Ричарда, выглядит (вот уж неожиданно!) живым и эмоциональным. Гэвин злится, сжимает пальцы на чужом тонком запястье, и на почти белой коже вновь расцветают аметисты — усмирённый будет молчать о фиолетовых следах, храмовник — получать удовольствие больше не из-за процесса, а конечного результата. Кажется, эта ситуация зациклена до бесконечности, становится с истечением определённого срока сугубо личной; Ричард не спрашивает, почему именно его прижимают к стене и оберегают от нападок других храмовников, а Гэвин не признаётся даже себе, почему всё чаще приходит в ярость, когда видит его.       Тень всегда находит способ поиздеваться над своими ночными гостями — по крайней мере, Гэвин в это свято верит, потому что потусторонний мир всегда нагло выбрасывает его обратно в покои воинов Церкви, оставляя лишь обрывочные воспоминания о серых глазах человека — того, кому путь в Тень навсегда закрыт. Тем не менее, это не мешает приходить ему во снах.       Тем не менее, это сковывает храмовника, вынужденного видеть Ричарда в своих фантазиях, затем — на посту.