Часть 2
29 декабря 2019 г., 13:18
Башня Круга должна быть всегда спокойна и непоколебима. Она и остаётся такой, когда одна из множества филактерий уничтожается в руках без-пяти-минут-отступника — точка отсчёта начинается здесь. Далее всё идёт по нарастающей: и неудачная поимка, и вмешательство какого-то Серого стража, и недовольный рыцарь-командор, позволивший новоиспечённому магу не понести наказание, а отправиться в Остагар. Спираль событий закручивается, стремится захватить каждый уголок Башни, перепугать её обитателей, и Гэвин лишь недовольно фыркает, тактично не привлекая к себе внимание вышестоящих храмовников.
— Святая Андрасте, да у Коннора с самого рождения шило в жопе, — он не удивляется, когда слышит эту историю, переполошившую всех магов и воинов Церкви, только наблюдает за Ричардом.
Тот, в свою очередь, будто не замечает переполоха, продолжает заниматься «своей хернёй для усмирённых» и смотрит в ответ на храмовника. Последнему кажется, что в этом взгляде вперемешку со всепоглощающей пустотой плещется вызов, да и то чересчур спокойный. Кто же сдастся первым? У Ричарда нет души, которая могла бы застрять в Тени, у Гэвина отсутствуют тормоза, когда дело касается чего-то, что заходит за рамки его понимания, и клинок снова рассекает воздух, стремится к противнику, сливается с рукой; тело останавливается так же резко, как и сходит с ума, перед глазами мельтешит этот раздражающий образ, эти серые глаза, эта бесячая выбивающаяся из причёски прядь — нет, не-е-ет, он уничтожит это существо, вызывающее у него противоречивые чувства, лично, медленно и с ненормальным удовольствием. Гэвин улыбается своим мыслям и кивает в благодарность своему временному партнёру по тренировочному бою. На сегодня можно закончить.
Ему дают выйти из Башни всего на несколько дней, — проследить, чтоб прибывшие храмовники успешно добрались до острова — и Гэвин впервые за долгое время видит ночное небо. Странно, на звёзды он смотрит будто впервые, даже не замечает чьих-то пьяных криков из таверны неподалёку, и отрывается от возвышающейся мглы, когда к причалу подплывает очередная лодка. Кого-то из воинов он знает, — его погодки, с которыми он учился искусству боя бок о бок — о подвигах других слышал от других, остальные же совсем зелёные, поэтому грёбанной храбрости в них больше, чем мозгов. Гэвин храбростью тоже не обделён, но она переполнена больше расчётливостью с ноткой пренебрежительности к своей жизни перед поставленной миссией, нежели самодурством.
Каждые сутки напарники по посту сменяются на новые лица, и только Гэвин, как пошарпанная статуя на главной площади, неизменчиво стоит и от скуки пинает камни в воду. Ему не привыкать к вечному ношению доспехов, и спина побаливает больше от душевного безделья; несколько раз к храмовнику пытаются пристать с разговорами, и поначалу тот охотно отвечает, но потом задалбывается и начинает раздражаться даже от чужих голосов. С недовольством он вспоминает молчаливого Ричарда, который и бесил своей немногословностью, но в этот момент усмирённый превращается в частичку мира, по которому Гэвин начинает потихоньку скучать. Костяшки заживают и без целебных мазей чересчур быстро, зато множество шрамов по всему телу дают о себе знать — то чешутся, то болят по неизвестным причинам.
Как только Гэвин вновь оказывается в Башне, первым делом он идёт к лекарю. Тот в ответ на откровения говорит что-то чересчур заумное и даёт храмовнику вкусно пахнущие травы. Заваривает их воин сразу же и валится спать от приятного тепла по всему телу — до этого он, не замечая ничего, проходит ещё несколько этажей и снимает порядком надоевшие доспехи. От резкого осознания того, что Ричарда точно не было на привычном посту, растекается странное неприятное чувство, и шрам на носу неприятно покалывает.
«К чёрту, потом разберусь», — усталость напоминает себе, ласковым ветром из открытого окна касается расслабленных мышц и утягивает в далёкие-далёкие дали — тьма неохотно расступается, даёт дорогу незамысловатым картинкам прошлого. Всё мешается: детство, учёба, истории о сильной ведьме, что обитает в лесах Диких земель Коркари («И кто придумал эту неправдоподобную чушь?»), первые годы в Башне…
***
… и Ричард, которого Тень заботливо подсовывает вместо желанного образа красивой дочки трактирщика. Конечно, первые несколько раз Гэвин возмущался. Вымещал злость на тренировках, оставлял синяки на усмирённом, пил настойки для более крепкого сна. Но время, как правило, лечит и позволяет смириться, привыкнуть по нескольку часов стоять на посте рядом с живой куклой, изредка видеть чуть ли не её копию, а потом забываться в фантазиях и снова просыпаться, чувствуя пронзительный взгляд серых глаз. И пусть в действительности в них нет ни капли эмоций — зато какой выбор предоставляет Тень!.. Хоть Гэвин и не уверен, что во всём виновата только она. Может быть это от недостатка свежего воздуха? Но даже суточное отваживание непрошенных гостей от Кинлох Холда, даже сильные летние ливни и редкие дружеские побоища среди храмовников не помогают. Запах настоек успел проесть доспехи и добраться до внутренних органов. Вслед за запахом — желание не то чтобы унизить, а подчинить, показать свою силу. И увидеть не только в забытье. Сначала Гэвин пытается уснуть. Потом встаёт смотрит в окно, на поблёскивающую водную гладь, понимает, что уже не может смотреть на это сраное озеро. Удобная для ничем не обязывающих прогулок храмовник может найти в комнате с закрытыми глазами, знакомый этаж, чутка надоевший, но после неожиданной встряски кошмарной погоды и бесячих новичков такой родной и уютный, «со старым-добрым уёбищем без эмоций» — тем более. И усмирённого, который делает всё тщательно и медленно, поэтому остаётся на ночь со своими поручениями. Вот только незнакомые голоса у цели сбивают весь добродушный настрой, и Гэвин внимательно вглядывается в силуэты храмовников. Тем, что знают его скверный характер, взгляд говорит о многих обещаниях, которые быстро придут в исполнение, если лаконично «не съебаться с дороги». Новоиспечённые храмовники инстинктивно вторят движениям старших — наверняка наслушались баек о злом и агрессивном даже с собратьями по оружию Риде, — и гул, что ранее отражался от серых неприкрытых полотнами стен, резко смолкает. То же место. Тот же усмирённый, от вида которого Гэвину кажется, что его жизнь вернулась в привычное русло. Сердце начинает биться быстрее, внутренний зверь (или демон?) в предвкушении скалит клыки; хочется утащить в укромное местечко, — что он и делает, — доказать, кто здесь сильнее, — рука сжимается на запястье, — напомнить, что от Гэвина Ричарду не скрыться ни в коем случае, — остатки сна покидают тело, — унять в душе беспокойство. Но неприятное подозрение вновь охватывает разум, и вместо удара вторая рука с небольшим усилием отодвигает ткань рукавов. Гэвина не было на посту всего несколько дней, но от может точно сказать, что синякам от силы несколько часов. И каким бы отбитым его не называли, как бы не сторонились и маги, и храмовники, он никогда не оставлял порезов. Его учили изнурять отребье, что может творить зло с помощью магии. Говорили, что пусть он несёт зло тем, кто способен причинить большее зло другим. И он прекрасно знает, что такие установки есть у каждого воина в Кинлох Холде. Но только сейчас он понимает, что этот никчёмный Ричард замалчивает побои от других. Ничего удивительного, вот только душу захватывает новый, ещё незнакомый Гэвину демон — страсть отомстить. И нет, месть — это не блюдо, которое следует подавать холодным. Это саднящая боль от разбитых костяшек, это сбившееся дыхание, это награда за старания и победу. В зале темновато — только на столе за спиной медленно догорает свеча, — но зрачки храмовника резко расширяются. На пол отбрасываются переплетённые тени. Одна напоминает статую, и если бы не небольшое покачивание от спокойно вздымающейся груди, то можно было бы предположить, что её обладатель — не живое существо. Другая тоже неподвижна. Но вот она размыкает серые губы (вторит человеку), и Ричард впервые за несколько дней слышит этот хриплый шёпот: — Кто тебя так украсил, ледышка? Тень не может издавать звуков. Она повторяет жесты, в зависимости от света удлиняется и наоборот, темнеет или становится почти невидимой, но лишь складывает слова в движения. У неё нет личности, нет воли. Как и у любого усмирённого. Так почему у них есть тень? Потому что истинная, что пишут с большой буквы, что не могут разгадать, закрыла свои врата перед ними, оставив напоминание о себе насмешкой? Или в качестве извинений? Чтобы у безвольного раба, который безэмоционально отвечает на поставленный вопрос, тоже был безвольный раб.
