Найдёныш

      Альфред подул на свои окоченевшие пальцы. Тонкая струйка воздуха приятно пощекотала ледяную кожу, подарив на секунду желанное тепло, но потом ледяное дыхание сурового Трансильванского мороза вновь вступило в свои права.       — Профессор, ради всего святого, давайте вернемся в трактир?..       Это была уже десятая попытка юноши уговорить своего сурового наставника перестать шагать навстречу обморожению, однако, как и все предыдущие, успехом не увенчалась.       — С каких пор ты стал таким богопослушным, мой дорогой мальчик, — сухо каркнул на него профессор, с которым в данную минуту молодой человек был вынужден протаптывать одну тропу, мгновенно заметаемую снегом, — наука не признает никаких богов. Богохульство — тоже весьма отвратительная черта, так что потрудись следить за языком.       Старик смачно закашлял, удерживая свою шляпу от натиска ветра. Ругать за что попало своего ассистента было для Абронзиуса нормой, а уж если он был не в лучшем расположении духа, то под его конвой научной этики попадал любой, кто вставал на пути.       — Герр Шагал наверняка на нас уже не сердится… я перед ним сам извинюсь, если вы не хотите, — пропустив колкости профессора мимо ушей, снова вступил в словесный бой студент, с каждым мигом ощущая, что скоро превратиться в такую же заледенелую статую, какой был несколько дней назад сам Абронзиус. Пока Альфред не притащил его на закорках в трактир, где их любезно отогрели и приютили.       — Ты в своем уме, молодой человек? Не сердится на «нас»? Да все факты указывают на то, что сердиться в данной ситуации должны мы с тобой, так как нас неучтиво обвинили в том, что мы суем свой нос, куда не просят!       Альфред обреченно вздохнул, не став подмечать, что совал свой нос, куда не попадя, только профессор, а он ни с кем в конфликты не вступал. По правде, молодой учёный предпочел бы искать информацию о носферату аккуратно и ненавязчиво, а не напролом, потому что деревенские явно не горели желанием вываливать всё, что тут у них происходит, чужакам. А тем более тем, кто так открыто интересуется всякой нечистью. Старик не понимал всех этих тонкостей человеческого мышления и был как упрямый баран уверен, что хозяин трактира, герр Шагал, сиюсекундно поделится с ним всеми происходящими аномалиями в этой деревеньке. Каково же было его разочарование, когда этого не произошло, и на свои прямолинейные вопросы он услышал просьбу не лезть не в свое дело. Далее последовали угрозы от неугомонного старика, и в итоге все закончилось неприятной ссорой, (по правде это был почти скандал), в разгар которой профессор, схватив Альфреда за локоть, заявил, что они не желают делить крышу с людьми, чей ум настолько же скуден, как и у гуся, которого ощипывала одним чудным утром под окнами трактира Ребекка.       Насчет опасности Альфред не спешил быть полноценно солидарным со своим «мучителем». Да, чесноком в пресловутом трактирчике благоухало так, что глаза слезились, но ведь этого доказательства мало, чтобы судить водятся тут вампиры или нет. В любом случае замерзать из-за чьей-то вспыльчивости в планы студента уж точно не входило, однако все его просьбы вернуться пролетали со свистом мимо профессорских ушей.       — И жена его тоже умишком не отличается, — Альфред настолько ушёл в себя, что не сразу понял, что старик уже достаточно протяженное время что-то брюзжит себе под нос. — Слышал шум ночью? Этот ловелас с пейсами* изменяет ей с какой-то светловолосой девкой, горничной или кто она там! А та и честь свою отстоять не может, скалкой его по голове колотит, как будто там есть что выколачивать, ей богу!..       — Профессор! Вы что, только что помянули бога? — не без ехидства заметил Альфред, но тут его окатили таким презрительным взглядом, что вся радость от такого пусть и маленького, но триумфа над учителем, сошла на нет.       — Прикуси язык, не дорос ещё старших поправлять!       — Простите, профессор, — поспешил извиниться молодой ученый, вжимая голову в плечи, чтобы стало хоть немного теплее, — прошу, давайте все же вернемся в деревню, мы же скоро заблудимся на такой метели или замерзнем! Пусть вы правы, но разве истинные умы не жертвуют своими изысканиями во благо великой цели? Пропадете вы, кто сможет доказать существование вампиров и привезти доказательства в Кенигсберг?       — Своими изысканиями никогда нельзя жер-р-твовать! — противно закартавил старик. — Если не будешь стоять на своем, так и погибнешь среди невежд и плебеев! — внезапно поднялся такой сильный ветер, что Абронзиус решил сбавить обороты, сменив свою категоричность компромиссом. — Ну да ладно, ты еще зелен, и ради тебя я, пожалуй, соглашусь вернуться, — эпично смахнув со шляпы целую гору налипшего снега, он указал на обратную дорогу, — пошли обратно, мой мальчик! Извинишься перед тем невежей за свое недостойное гостя поведение, и, может быть, этот жид не оставит нас коченеть на морозе, как бродячих собак.       Они уже были на подходе к трактиру, в котором гостеприимно горланили песни и слышалась скрипка (похоже Шагал праздновал отъезд профессора), когда Альфреду почудилось, что он слышит чей-то писк. Причем жалобный звук доносился прямо из сугроба.        — Ну надо же, спровадили двух ученых на мороз и веселятся, — продолжал ворчать Абронзиус, не обращая внимания на то, что студент от него отстал.       Альфред же в это время медленно приближался к источнику звука. С каждым его шагом «нечто» все громче распевало свои жалобные симфонии, взывающие о помощи так, что ненароком сжималось от жалости сердце. Под свист ветра это воспринималось жутковато, но охотника за кровососами, который уже успел под тот же аккомпанемент ветра послушать пение Сары, такое обстоятельство совсем не испугало.       Пройдя ещё немного, студент остановился и был вынужден некоторое время тупо пялится на снег, ведь пищание доносилось прямо перед ним, но виновника видно не было. Только когда на снежном покрове что-то зашевелилось, юный ученый, наконец, разглядел попавшего в беду малыша. Или малышку. Это было пока непонятно. Через миг в руках Альфред держал замерзшую дрожащую летучую мышку, которая практически сливалась из-за своего белого цвета со снегом.       «Бедняжка», — посетовал молодой человек и бережно укрыл от холодного ветра своим шарфом это необычное ночное создание. Судя по слабому дыханию животное уже давно гибло на морозе, и причиной этого плачевного обстоятельства видимо было покалеченное крыло. Точнее плечевая перепонка, на которой была видна здоровенная царапина. Странно, почему летучая мышь не впала в спячку в безопасном месте, как все ей подобные твари, а бодрствовала в это время года, когда ей совершенно нечем питаться. На домашнюю, если такие вообще бывают, она была не похожа, так что студент был в недоумении.       «Если профессор увидит, кого я подобрал, то обвинит в несерьезности, — размышлял Альфред, догоняя решительно направляющегося к трактиру старика, — выхаживать беднягу придется тайком на чердаке, куда никто не захаживает, и, похоже, делать это придется только по ночам, когда все спят.»

***

      Если молодому ученому и приходилось когда-то так сильно краснеть до кончиков ушей, то происходило это нечасто. Даже в ванной комнате, когда он впервые встретил Сару, которая, как он думал, пытается его толкнуть на «решительный» шаг в их ещё даже не начавшихся отношениях, а не всего лишь спокойно понежиться в горячей ванне с пеной, он вполне смог сохранить нормальную температуру тела, контролируя пар из ушей. Но сейчас же, Альфреду пришлось преодолеть пекло девяти кругов ада, когда он как болван стоял и извинялся перед Шагалом при всех за свое якобы непотребное поведение, а профессор с чванным видом молча стоял рядом, будто он не при делах. Конфликт был улажен, двоих ученых особ вновь поселили в ту же комнату, что и до этого, рядом с ванной (на счастье Альфреда), из которой, как дежавю, вновь доносилось девичье пение.       Воспользовавшись предлогом, что ему нужно в уборную, студент пробрался на чердак, где было сухо и тепло, и оставил там, завернутого в своем шарфе (скажет, что потерял его на улице) нетопыря, пока не стемнеет.       Едва наступила ночь, юноша с первым храпом профессора поспешил туда, прислушиваясь через каждый свой шаг, не заметит ли кто его крадущуюся поступь. Он слабо себе представлял, как обращаться с ночным зверьком, и был рад тому, что тот вёл себя тихо, и Абронзиус не заметил, кого принёс с мороза его ассистент.       —Попробую раздобыть тебе молока, — взволнованно прошептал Альфред, как только убедился, что с животным всё в порядке.       Он читал в одном из докладов Абронзиуса о том, что мыши могут долгое время обходиться без пищи, но из-за большой площади крыловых перепонок быстро теряют влагу и без свободного доступа к ней могут погибнуть от обезвоживания. Что ж, раздобыть какую-нибудь жидкость было не так проблематично, как еду. Насекомые все в спячке, а что ещё может сгодиться в качестве кормежки для этого малыша?       Животное будто понимало, что ему говорят, и одарило Альфреда благодарным взглядом, таким выразительным, что юный ученый на секунду даже опешил. Он всегда считал, и не без оснований, что глаза у этих созданий должны быть маленькими, так как никакой решающей роли не играют, у этой же летучей мыши они были будто больше положенного.       — Какие у тебя глаза, — заговорил он со своим приёмышем, не в силах оторваться от завороживших его зеленых бусинок-глаз. — Не знал, что у мышей такие бывают… Как и не знал, что бывает такой цвет шерсти. Профессор бы тобой заинтересовался, но мы с тобой смолчим о твоём присутствии, — тут он аккуратно погладил двумя: средним и указательным пальцами белую мягкую шкурку, от чего животное издало неопределённый высокочастотный звук, чем-то напоминающий урчание.        На кухню пробраться сразу не получилось. Ребекка там бренчала сковородками. Пришлось топтаться около двери, ожидая пока женщина закончит с мытьем посуды и отправится на боковую.       Её долгая возня вынудила Альфреда задуматься о том, что стоит выйти из укрытия, чем прятаться тут за углом, как вор, и попросить молока для себя, ведь наверняка это не будет выглядеть подозрительно, но, к счастью, сковородки уже своё отгремели, и территория кухни оказалась свободна, чем он и поспешил воспользоваться.       Спустя минуту с кружкой молока он крался на цыпочках в сторону чердака, предварительно убедившись, что профессор по-прежнему сопит в обе дырочки и не спохватился своего помощника. Так же юноша захватил с собой ещё кое-что. Решив позаботиться о том, чтобы животное смогло пить молоко, Альфред нашёл в своих вещах пипетку от каких-то капель от насморка. Однако вскоре его ждало новое, куда более опасное, чем Ребекка на кухне, препятствие. На чердаке кто-то был!       — Старый развратник! Жена ещё не спит, а он уже руки распускает! — услышал Альфред приятный женский голос за дверью, ведущей в желанную комнату, и замер как вкопанный, оторвав руку от дверной ручки, которую, на счастье, не успел повернуть. Пришлось ретироваться в сторону, чтобы в случае чего, открытая дверь послужила ему укрытием.       — Магдалайн, душечка, значит когда моя жена спит, ты не против немного пошалить на сон грядущий? — смеётся Шагал и тут же охает. Похоже что его душечка от души отвесила ему оплеуху.       — Ой, кобель, и как таких земля носит? — судя по звукам, Магда не особо сопротивлялась напору своего обожателя, мокрый звук поцелуев и шуршание юбок свидетельствовали как раз об этом. — Жена есть, дочке скоро восемнадцать! Молись, чтобы ей порядочный и достойный женишок нашелся, а не такой как ты!       — Честь и достоинство, моя драгоценная, понятия относительные. Взять хотя бы этого Альберта… фу… Альфреда. С виду мальчик-бутончик, но на грудь твою как настоящий хищник пялился. Следовательно любой скромняга раскрепостится, если наткнется на такую красоту, так что встретить порядочного и достойного — это из разряда сказок.       Тут его тирада прервалась еще одной звонкой пощечиной, а потом чердачную комнату заполнили стоны и довольные охи, так что став невольным слушателем всего этого безобразия, Альфред стал красным как рак и несколько раз подумал развернуться и уйти, но не мог же он оставить там покалеченную летучую мышь до следующей ночи? К тому же, если её обнаружит Магда или Шагал, нужно попытаться упросить их оставить животное здесь, пока не заживет рана. Не прибили бы они только её с перепугу…        — Кстати, о Саре кое-что хотела тебя спросить, — подала голос Магда, когда любовный «шум» за дверью стих. — Девка твоя, хочешь ты того или нет, созрела. И чем дверь ее комнаты досками заколачивать, лучше бы объяснил ей, с кем водиться стоит, а кого обходить надо за тридевять земель.       — Это ты о чем? — враз утратив весь свой задор, насупился мужчина. Когда речь шла о Саре он всегда превращался в другого человека: строгого, серьезного. Если он и не любил давно Ребекку, то в дочери души не чаял, ибо если бы это было неправдой, давно бы сбагрил её богатому жениху, охотников на его красавицу-дочку было пруд пруди, подыскать кого-то с толстым кошельком шибко много времени бы не составило.       — Да видела на днях, как этот твой Куколь знаки ей какие-то своими ручищами показывал, будто зазывал куда-то. Что если граф, кому ты гостинцы вместе с его горбуном шлёшь, Сару твою себе приглядел?       — Не болтай! Как он её углядеть-то мог? Думаешь я ее из дома не выпускаю и чесноком спальню обвешиваю, чтобы ты сейчас отцовское сердце так вот просто калечила своими догадками? Не получит он мою дочь! Ишь слетелись пчелы на мёд! Студент этот, теперь вот ты про его сиятельство вспомнила! Нетушки!       — Куда ты? — испуганно взвизгнула Магда, очевидно пытаясь остановить своего любовника.       — Дверь в её комнату забыл заколотить, так к тебе миловаться спешил, — примирительно чмокнул её хозяин трактира.       Итак, едва чердак освободился от голубков: сначала от Шагала, затем через несколько минут и от Магды, Альфред мигом туда прошмыгнул, кинувшись к спрятанному в углу собственному шарфу, в котором, как ни в чем не бывало, так и лежало ночное создание.       — Молодец, что тихо себя вёл, — бережно подняв в вертикальное положение летучую мышь, студент набрал полную пипетку молока. — Вот что тебе принёс, ты ведь голодный?       Показалось ему или нет, но большие глазки белокурой мышки и впрямь как-то голодно блеснули, а розовый язычок коротко облизнул губы.       Послушно выпивая из пипетки молоко, мышь нежилась в его руках, пока Альфред обдумывал подслушанный разговор. Не нравилось ему всё это. Претензий на дочку Шагала у него особых не было, но то, что рыжеволосая красавица может оказаться втянутой в авантюру какого-то графа, его мягко говоря злило.       — Как думаешь, дружок, если я опережу этого графа, согласится ли фройляйн Шагал убежать со мной? — сам до конца не понимая, зачем он затеял советоваться с нетопырем, спросил юный ученый.       По сути, где ему найти должного собеседника, не с профессором же совещаться в таких деликатных вопросах? Тут нужно самому найти ответ. Но все же полезнее выговориться и выговориться какой-нибудь живой душе.       «Живая душа» фыркнула, на что Альфред удивлённо поднял брови.       — Ах так, считаешь, что я ему не ровня? — подыгрывая этому одностороннему диалогу, спросил он, наблюдая как снисходительно смотрят на него бусинки-глаза. На секунду ему показалось, что он в них тонет, так одурманивающе они на него глядели, будто гипнотизировали.       — Ты пойми, я не сдамся, даже если, как ты выражаешься, и шансов у меня меньше. Разве стала бы она дарить мне губку, если бы я ей не нравился, а? Вот то-то!       Тут летучая мышь закатила глаза, отчего студент совсем растерялся. Понимают его что ли в самом деле?       — А я всё равно предложу ей сбежать. Сара сама говорила, что не дело то, что отец ее тут взаперти держит. Стать тем, кто подарит ей свободу, чем не разумный шаг к покорению её сердца? И не надо так осуждающе на меня глядеть! Я ее связывать по рукам и ногам не собираюсь! — принялся оправдываться он, прочитав неодобрение в зеленых глазах, которые, хитро сощурившись, потихоньку вытаскивали из него все мысли, все потаенные желания.       Альфреду уже давно хотелось спать, но он почему-то не мог себя заставить встать и уйти. Продолжал обдумывать вслух свои планы на дочку трактирщика, а так же незаметно для себя перешёл на более личные темы.       — Знаешь, будь у меня выбор побогаче, я бы за господином профессором не пошёл…       Пустую чашку из-под молока студент поставил на пол, а своего собеседника принялся гладить, дивясь, как раньше мог бояться этих созданий. Наверное все дело в цвете шерсти. Чёрный цвет воспринимается как опасный, в то время как белый — безобидный. К тому же, нетопырь в целом на хищника не смахивал. Да и откуда в этих местах взяться мышам, пьющим кровь?..       — Познания моего учителя, конечно, меня восхищают, но порой он такой зануда… Честное слово, мне слабо верится, что мы найдем здесь кого-то опаснее серого волка, однако Абронзиус уверен, что здесь водятся вампиры.       Нетопырь невинно похлопал ушками, так заискивающе на него посмотрев, мол «какие такие вампиры», что студент невольно с ним согласился.       — Да-да, многие тоже в их существование не верят, но есть множество трудов, доказывающих, что это не сказки. И мы с профессором хотим напасть на их след. Знаешь, а ведь есть легенды, в которых носферату принимают облик летучих мышей…       Животное мило пискнуло, будто обижаясь на такое обвинение.       — Ой, конечно же это не намёк, — рассмеялся студент, примирительно почесав своему другу за ушком (видимо, ему всегда хотелось завести домашнее животное), — как кровожадный монстр может превращаться в такое очаровательное создание…       Мышь расправила свои крылья, демонстрируя их внушительный размах, и закуталась ими, создав себе убежище наподобие кокона, из которого теперь видны были только глаза, кокетливо смотрящие снизу вверх на ученого.       — Ты что же, меня кадришь? — Альфред и впрямь не мог по другому истолковать этот откровенный взгляд на себе. — Уверен, будь ты человеком, ты бы мне понравилась… Понравился… Черт, я так и не разобрал девочка ты или мальчик. Судя по грации, все же первое.       Мышь на это лишь фыркнула, снова расправляя свои крылья, и вспорхнула, правда как-то неуверенно, к потолку. Видно из-за царапины ей было пока трудно летать.       На этом Альфред и покинул чердак, с чистым сердцем и воспрявшей духом душой. Все-таки после того, как он озвучил все свои планы, стало легче.       Итак, Сара… Снова голова была забита тем, как предложить ей сбежать. Смеет же её отец так несправедливо поступать с ней. Альфреду не были чужды мечты о свободе, и факт того, что он понимает, как отвратительно чувствует себя девушка, расстрачивая свою молодость в этой глуши с чесноком в изголовье, будто объединял их.       Как гром среди ясного неба возникшее еле слышное пение в ванной комнате заставило Альфреда мигом очистить свою память от волнующих мыслей и подкрасться к желанному месту, чтобы послушать любимый голос, пусть даже их будет отделять дверь. Храп профессора с одной стороны, дивный голос с другой. Нет худа без добра, как говорится…       Увы, долго наслаждаться музыкальными способностями дочери Шагала студенту не посчастливилось. Пугливый вскрик, плеск воды, и тишина. Хотя нет. Прислушавшись, юноше удалось разобрать чей-то вкладчивый шепот, правда что именно он означал, студент не понял. Насторожившись (кто мог, черт побери, забраться к Саре в ванную и что-то ей нашептывать), он наклонился к замочной скважине, и его будто приморозило к месту. Сначала он увидел огромную тень, отбрасываемую на бедняжку Сару, которая испуганно прикрывала свою наготу пеной, а затем он увидел темный силуэт черноволосого мужчины, закутанного в огромный плащ, который, стоя на самом краю бортика ванны, что-то втолковывал юной особе.       Как не старался, Альфред не мог разглядеть лица ночного гостя. Оно было затенено, и из кромешной тьмы лишь вырисовывались неясными очертаниями рот и лоб, воспринимаясь как нечто расплывчато-бледное и темное. Слабый свечной свет в ванной комнате отражался в голубых глазах незнакомца, чей холодный блеск пробирал до мурашек.       Альфред не мог произнести ни слова, а ведь нужно было разбудить кого-нибудь, сообщить, что Саре грозит опасность! Какого рода молодой человек начал понимать, лишь когда этот загадочный господин проворно наклонился, взяв маленькую ручку фройляйн Шагал в свою, и потянул девушку на себя, так что та, забыв про стыд, поднялась из воды, демонстрируя свое невинное нагое тело этому проходимцу. Онемение все никак не спадало. Впечатление было такое, что увиденный взгляд голубых глаз этого мужчины придали всему естеству юноши какую-то заторможенность. По крайней мере он уже раз десять мог что-нибудь предпринять, но голосовые связки будто ссохлись… Но тут мужчина обнажил из-под ярких выразительных губ белые зубы, среди которых явственно выделялись клыки, и догадка обожгла всё нутро юного охотника на вампиров. Вот же это существо, которое они с Абронзиусом надеялись найти и обезвредить! Страх липкой паутиной заплел разум, но ярость за любимую девушку, которую вот-вот укусят, будто отрезвила его. На периферии мыслей возникла ясная картинка, где он, как герой с колом на перевес врывается в ванную и вонзает свое орудие в плоть кровопийцы, а далее по сценарию: Сара в восторге (то есть скорее в обмороке), на шум сбегаются родители девушки и профессор, который в последствии жмёт Альфреду руку, а Шагал, смахивая скупую слезу, отдает свою ненаглядную дочь достойному молодому человеку в жёны. Всё это пронеслось в голове в мгновение ока вместе с упомянутыми словами хозяина трактира.       «Это тот самый граф, о котором говорил Шагал! Он с помощью своего слуги-горбуна разведал обстановку в деревне, чтобы нанести визит той, кто придется ему по вкусу!»       Ужас был в том, что это в прямом смысле…       Крик о помощи не успел вырваться наружу, ибо на студента кто-то налетел сзади. Было слышно лишь хлопанье крыльев, которые били его по лицу, вынуждая пятиться назад, и чье-то зловещее шипение.       Тщетно пытаясь прикрыть свое расцарапанное чьим-то острым коготком лицо, юноша, собрав всю свою силу духа, наконец, подал голос.       — На помощь, — крикнул, что есть силы он, падая навзничь, ибо ночное создание нападало на него, пока он не споткнулся о сумку с осиновыми кольями, лежащую на полу.       Затылок обожгло болью, но не на ней сконцентрировался рассудок. Взгляд Альфреда поймал перед собой узкую мордочку летучей мыши, что скалила на него вполне себе внушительные клыки. Её глаза были темными и опасными, но все же в этом темном оттенке молодой человек смог угадать ещё недавно кокетливые, озорные зеленые глаза нетопыря, спасенного от холода. Мысли закрутились, завертелись и внезапно рассыпались миллиардом осколков, которых вынесло из головы так скоропостижно, что молодой ученый и опомниться не успел. Он забыл, что здесь был граф, он забыл его интересную природу, а главное то, что все это только что стерло из памяти недавно спасенное им животное.