Найдёныш

      Альфред боялся возникновения тишины. Даже намёка на появление её туманного призрака, который, зловеще нависнув над ним, приблизит опасность. Ужасно не иметь возможности повлиять на свою судьбу лучшим образом! В мыслях он уже, казалось, был готов забить последний гвоздь в крышку своего гроба и возвести над ним могильную плиту, под которой упокоится его тело. Может даже с колом в сердце. Так или иначе живым ему из этой комнаты определенно не выбраться, а значит есть два пути: опустить руки или бороться, даже когда нет ни единого шанса. Последнее стоит сделать хотя бы ради справедливости. Хоть немного потрепать вампира, прежде чем он вонзит клыки ему в горло. И Сара… как она там?.. Как профессор, остальные? Пощадит ли носферату Магду или, как закончит здесь, спустится в чулан её проведать? Липнущие отовсюду вопросы здорово мешали сосредоточиться на главном — к нему начали приближаться!       «Началось», — в панике пронеслось в голове у студента, и он поспешно сделал несколько шагов назад и в сторону, лишь бы не дать себя прижать к стене.       — Это произойдет не сейчас.       — Что «это», — нахмурился Альфред, дыша так часто, что крылья носа активно зашевелились от его судорожных вдохов.       — Твое убийство, конечно, — так, будто говорит наиочевиднейшую вещь, откликнулся Герберт.       — Зачем тянуть? — не нашел, что поумнее спросить молодой человек, готовясь, едва к нему приблизятся еще хоть на шаг, достать спрятаную за пазухой бутыль со святой водой, чтобы этот кровосос испытал на себе ядреные плоды абронзиуской школы.       — Затем, что невежливо сразу убивать человека, который так трепетно о тебе заботился. Сначала — благодарность, а высосать те жалкие несколько литров крови из него всегда успеется, — доходчиво разъяснил ему ласковым тоном блондин, в задумчивом жесте постучав себя ногтем по подбородку.       Тут снова произошло его перемещение, даже более быстрое, чем когда он подлетал к окну. Альфред инстинктивно сунул руку под рубашку к цепочке с крестом, готовясь дать отпор, но его руку ловко перехватили за локоть, прежде чем он успел совершить задуманное, стиснув достаточно ощутимо, чтобы сперло дыхание.       — Ты был очень нежен со мной, Альфред, — коленки студента позорно задрожали от интимного шёпота в самое ухо и едва заметно скользнувших по его ушной раковине губ. — Теперь нежен с тобой буду я.       — Ай! — вскрикнул несчастный ученый, когда почувствовал чужие руки на своей талии и стремительно приближающееся лицо к своему собственному. Носферату оказался-то на голову его выше! — Не надо мне таких благодарностей! Вы ведь всё подстроили, пребывая в здравии, чтобы я ухаживал за вами, а вы беспрепятственно втерлись за это время ко мне в доверие?       — И да, и нет, — весело ответили ему. — Я обещал отцу, что устраню помехи, которые могут помешать добраться нашему ужину на ежегодный бал в замок, но для этого мне пришлось немного поколдовать над собой, и как следствие мне понадобилась твоя забота.       Что за «бал» такой, юный охотник на вампиров понятия не имел, но, начитавшись литературы, предложенной когда-то Абронзиусом, понял — это некий ритуал, позволяющий прилюдно удовлетворить свою жажду человеческой крови, спрятанный под красивой обёрткой праздника по случаю самой долгой ночи в году. Уточнять, прав он в своих догадках или нет, определённо перехотелось, когда Герберт засучил свою белую рубашку до локтя, демонстрируя гладкую алебастровую кожу с красиво проступающими голубыми венами, очевидно собираясь показать, зачем ему понадобились ухаживания.       — Но вы же не ранены, — возмутился Альфред, пялясь на, с какой стороны не посмотри, здоровый участок тела, — если рана, которую получила летучая мышь, сохраняется, когда вы принимаете человеческий облик, то почему сейчас у вас нет никаких повреждений? На вас, должно быть, быстро всё заживает, но ведь я осматривал эту несчастную царапину на крыле нетопыря, она нисколько не уменьшилась с тех пор, как я увидел её впервые!       Вампир явно наслаждался видом сбитого с толку глупого смертного, который несмотря на то, что старался работать мозгами, постигая вампирскую природу, все же покраснел из-за своей неудобной позы в личном пространстве врага.       — А ты попробуй догадаться, — подмигнул Герберт, медленного проведя подушечкой указательного пальца от изгиба локтя к самой ладони, и, когда мыслительный процесс студента после этого ленивого маневра совсем не ускорился, резко вспорол длинным ухоженным ногтем свою кожу.       Черная кровь закапала на пол, и от её вида студенту подурнело.       — Не самая приятная часть моей операции, — состроил притворно-скорбную мину вампир, едва ли взглянув на то, что натворил. Видимо вид Альфреда с отвисшей челюстью его привлекал больше.       — Вы…       У Альфреда даже не сразу получилось сказать полностью всё предложение, так магнетически на него смотрели лукавые зелёные глаза, увы, уже не безобидной мыши.       — Вы делали с собой это каждый день, чтобы я дольше о вас заботился?       — Каждую ночь, — поправил его Герберт и закончил демонстрацию, пройдясь языком по поврежденной коже. Заживление началось мгновенно, и края раны скоро сошлись. Студент вспомнил, что читал о целебных свойствах вампирской слюны, которая выступает в роли катализатора при регенерации. — Не будем вспоминать маловажные детали. На снегу мне, знаешь ли, тоже не пять минут пришлось полежать, пока ты не нашёл меня. А пить молоко, все равно как тебя заставить пить столярный клей или жевать свечной воск. Всё это нужно было, чтобы наблюдать за тобой, не дав совершить глупости, пока выбранное «звёздное дитя» не придёт под своды нашего с отцом замка.       — Мне вас пожалеть ещё что ли, — взбрыкнул студент, пользуясь случаем, пока вампир раскрывает свои мотивы, чтобы выйти хотя бы на несколько шагов из вампирской «зоны». — Не слишком ли у вас был сложный план, когда, скажем, вы могли просто прикончить нас, едва мы с профессором разругались с хозяином трактира и достаточно далеко ушли от его жилья? Нас бы никто не спохватился, это точно, — горячечно отрапортовал свои мысли Альфред, у которого в голове не укладывалось, на что пошел этот бессмертный ради спасения какого-то бала. Да по его внешнему виду кажется, что он за каждый волосок на своей голове будет трястись, как мамаша над своим чадом, а уж тут, столько жертв все-то ради того, чтобы остановить двух приезжих ученых.       — Мы не действуем открыто, в противном случае рано или поздно из-за каких-нибудь просчётов такой же милый юноша, как ты, вбил бы нам в сердце осиновую деревяшку, нафаршировав после чесноком от греха подальше, — закатил глаза блондин, внезапно как-то интересно поглядев на молодого человека. Иными словами так, будто хотел сожрать, но Альфред почему-то не испугался, а будто «поплыл» куда-то. Видимо, вдогонку за своей поехавшей крышей. — Мне-то померзнуть не сложно, если это обеспечит безопасность нам с отцом, а также остальным, кто не бодрствует круглый год в отличии от нас. Когда впереди вечность, к неудобствам относишься иначе… А что это у тебя такое интересное на шее, а, мой хороший?       Студент опомниться не успел, как его собственная рука без согласия полезла под рубашку и через секунду сорвала крест, крепко зажав его к кулаке. Неведомая сила, управляющая его телом, на этом не успокоилась, а вынудила, как он отчаянно не пытался сопротивляться своему «послушанию», бросить цепочку под пыльную кровать, на которой любил миловаться Шагал со своей любовницей.       — Мне нравится, что ты полон сюрпризов, Альфред, — сменив свой подчиняющий взгляд на обычный — озорной и вполне дружелюбный, проворковал Герберт. — Но, надеюсь, своего наставника ты хоть немного, но слушал, и понимаешь, что в одиночку тебе против меня не выстоять. Так что даю тебе один единственный шанс добровольно сдать оружие и не портить наше уютное общение.       — Что, вам меня приятнее есть, когда я податлив, — буркнул юноша, сжимая и разжимая пальцы руки, которые слегка онемели после того, как ими управляли со стороны.       — Есть — не знаю, а вот заняться с тобой любовью я бы предпочел по обоюдному желанию. Но, к сожалению, чаще всего аппетит приходит во время еды, так что уверен, раньше чем мы начнем, от тебя взаимности ждать не придется…       — З-заняться ч-чем? — заикающимся голосом переспросил занервничавший Альфред, пытаясь себя успокоить в какой-то мере тем, что Герберт просто допустил во фразе «выпить твою кровь» в каждой букве по ошибке, поэтому сказал совершенно неподходящие слова. Не мог же он сказать «любовь»? Что вообще это может значить с вампирской точки зрения?       — О, ты не понимаешь, — иронично поджал губы Герберт, — видишь ли, поначалу тебя ждала весьма суровая перспектива… С той самой минуты, как ты со своим наставником прибыл в Трансильванию и зашагал в сторону трактира Шагала, на твоем будущем был поставлен жирный крест. И, поверь, тебе еще стоит быть благодарным за то, что твой приговор исполняю я, а не отец. Он взял на себя заботу оказать любезный прием «гостям», которые во главе с профессором, благодаря твоей болтовне, прибыли в замок, намереваясь освободить Сару Шагал. Если бы не ваше вмешательство, погибла бы только она, а так, — Герберт принялся загибать длинные гибкие пальцы, — Шагал, его жена, дюжина мужчин, которые были в трактире и твой наставник…       — Минуту! Но причем здесь Ребекка? Мне сказали, что у нее просто нервный срыв, — всячески стараясь отогнать от себя охватившие тело панику и отчаяние, воскликнул Альфред.       — О, — уголки губ Герберта дрогнули в подобии улыбки, — у этой женщины убиты муж, скоро погибнет дочка, все работники трактира и постояльцы. Из близких больше никого, разорение неминуемо. Как ты думаешь, долго ли она протянет? Если не веришь моим словам, то поверь опыту. Она не из тех, кто умеет начинать с чистого листа. А после такого потрясения и подавно утешиться не сможет. Так что в один прекрасный день на этом самом чердаке кто-то найдет повешенное на подтяжках любимого Йони Шагала грузное тело этой женщины.       — Замолчи! Ты… ты, — Альфред задыхался, а перед глазами стояла красная пелена.       — Что? Сказал чистую правду? — передразнил его вампир. Но в противовес его легкомысленному тону, глаза были серьезными и сочувствующими.       Все так чудовищно, но он говорит об этом таким ровным спокойным голосом, что Альфред не мог ему этого простить, даже делая скидку на ожесточившие его годы бессмертия.       — Не убивайся так. Поверь, не лучший вариант тратить последние часы жизни на убогие причитания по поводу того, что натворил.       — Натворил?       Юноша отказывался верить в свою прямую причастность к произошедшему. Только в этот миг он осознал истинное значение фразы «благими намерениями вымощена дорога в ад». Сам-то он сможет жить после такого? Простить себя? Хотя мысли о дальнейшей жизни слишком оптимистичны, кто ему жить-то позволит? Герберт, который спит и видит, как прикончить его, предварительно наигравшись?       — Хочешь сказать, что стёр мне память, это был ты, я точно помню (вампир пожал плечами, мол не отрицает), чтобы сократить количество жертв? Это значит моя вина, что я всё вспомнил, и предупредил профессора об опасности? Но ведь герр Шагал подозревал, что с его дочерью может что-то случиться, и он бы…       — Ровным счётом ничего не сделал. — развел руками Герберт, приобнимая одной рукой начинающего ученого за плечи, а другой рукой проводя по его дрожащей спине, — он бы поздно спохватился, и не узнал, куда она побежала. Ты же, в свою очередь, указал ему дорогу. И возникла угроза, что он перехватит свою дочь по пути в замок, и мне ничего не оставалось, как напасть на него.       — Ну, а почему я всё вспомнил?       — Тут уже мой просчет. Много ментальных сил я на тебя не тратил, поэтому существовала вероятность того, что память вернется, если ты испытаешь сильное потрясение. Я и представить не мог, что твоя рука не дрогнет, — уважительно посмотрел на него носферату, намекая на проколотое сердце Шагала. — Ты наставил много палок в колёса, Альфред, но вернемся к тому, с чего начали. Тебе всё же повезло. Пускай твоя забота о подобранном зимней ночью нетопыре сыграет для тебя добрую службу. Итак, пообещай, что не будешь сопротивляться, тогда и я тебе кое-что пообещаю. Пообещаю, что подарю тебе напоследок часы неземного удовольствия и, если хочешь, анестезирую боль перед тем, как оборвать твою жизнь. Я умею быть благодарным, Альфред. И я не забыл те теплые разговоры по ночам, которые ты мне подарил.       Напоминание о тех душевных слабостях, которые он себе позволял в присутствии летучей мыши, задело молодого человека за живое. Воспоминания жгли не хуже раскаленной смолы, о том, как он советовался, как поступить с Сарой, жаловался на Абронзиуса, нёс в конце концов что-то о побеге. О несчастный глупец, разве мог он даже в кошмарном сне представить, что все откровения станут ему поперек горла?       — Не надо мне этого обещать, — надтреснутым голосом вымолвил он, глядя прямо Герберту в лицо. — Какая разница между действием и бездействием? Для вас дело трёх секунд усмирить меня и, возможно, ещё столько же, чтобы овладеть…       — Тут ты меня обижаешь, — притянул его к себе блондин, таким образом, что их губы находились слишком близко, благо высокий вампир наклонился. — Трёх секунд, чтобы взять тебя, мне не хватит, и, поверь, с этим делом я никогда не спешу. Что ж, продолжай, ты ведь не закончил.       Будто в подтверждение этого заявления о вампирских способностях, Герберт вновь постучался в сознание смертного, очевидно раскусив, что в его арсенале припасено ещё кое-что, и возможно студент специально завёл этот разговор, чтобы отвлечь вампира. Рука Альфреда, как бы между прочим, извлекла из-под пиджака бутыль со святой водой и равнодушно швырнула ее в дальнюю стену, что та разлетелась на тысячи кусочков, красиво засверкавших в следующий миг в отблесках свечи. Пропорционально тому, как испарялась с пола святая вода, стиралась и последняя надежда юноши. Кто бы мог подумать, насколько бессильным он окажется перед с легкостью овладевающим его телом носферату.       А снежные хлопья по-прежнему тихо, успокаивающе бились об оконное стекло. Будто не существовало смертельной опасности, и череда зимних дней для студента вовсе не собиралась прерваться сегодняшней ночью.       — Я прошу вас, чтобы вы пообещали мне быть «к ней» милосердней, — даже не просит, а умоляет Альфред, не решаясь произнести имя той, чья судьба уже предрешена. — Пусть она умрет без мук, а лучше вообще без осознания того, что на самом деле происходит. Вы ведь можете?.. Ваш отец…       Он подавился собственными словами, резко устремив взгляд на носки своих старых ботинок, соображая, что ещё можно сказать для придания своей просьбы большей убедительности. Только бы его последнее желание сбылось! Это же такая мелочь для тех, кто каждый год насыщается кровью невинных, а возможно, что даже и чаще.       — Благородный мальчик.       Герберт бросает короткую улыбку, чем-то схожую с усмешкой, и его брови сходятся у переносицы в порыве раздумий. Как распоряжаться судьбой Сары Шагал судить отцу, и даже он не вправе вносить в его решения коррективы. Даже как бы между прочим вставить слово не получится, ибо раньше он никогда графу ничего не советовал. И все же он не может ответить Альфреду категорическим отказом.       — Почему вы молчите? — обреченно выдохнул студент, который покорно ждал несколько минут ответа, отчаянно стараясь отыскать в зелёных глазах хоть малюсенький намек на положительный ответ.       Откуда взялось у него это героическое пренебрежение к смерти? О, он честно был готов в эту минуту принять истину, что проживает сейчас последние мгновения и полностью покоряется судьбе, если только есть надежда на смягчение участи Сары.       — Я не могу сказать тебе наверняка, что у меня получится, ибо дара ясновидения у меня нет. Однако, сделаю все, что в моих силах. Знаешь, отец сам не сторонник старых традиций, и верещания юных разодетых в шелк девиц, до которых дошло, куда они попали и что их ждет, ему никакого удовольствия не доставляют. Для неё на балу всё произойдет быстро. Даю слово.       Рука невесомо подталкивает начинающего ученого к кровати, и тот запутавшись в ногах падает на жесткую поверхность, ощущая знакомую легкость в теле. Им снова манипулируют?       — Я всего лишь хочу, чтобы всё сдвинулось с мертвой точки. Ты нерешителен, а с чего-то надо начать, — Герберт больше не намерен медлить не секунды. Пальцы проворно расстегивают рубашку на молодом человеке, сжавшемся точно стальная пружина, и стаскивает ее вместе с пиджаком, затем отбросив в сторону.       Альфред сбивчиво дышит, испуганно глядя на бледную кожу жилистых рук, которые скользят по его телу, исследуя каждый её участок от груди до живота.       Он не может сдержать сладкого стона, когда язык блондина проникает в его рот, желая взаимности на свой головокружительный страстный поцелуй. Вожделеющий Герберт подчиняет его податливое, благодаря собственному ментальному контролю, тело, нависая сверху, а после ловко седлает его бёдра.       — Не бойся, это не та боль, которую стоит страшится, — привычно мягко успокаивает его вампир, подкрепив свои слова очередным выбросом подчиняющей энергии, которой открытая смертная душа физически не способна сопротивляться. — Помнишь, как твоя голова после потери памяти постоянно болела, и боль стихала лишь на чердаке? Не стоит благодарностей, облегчить твои муки для меня было пустяком, так что мне ничто не стоит снизить твои болезненные ощущения и сейчас.       И руки начинающего ученого ложатся на его спину, когда бессмертный снова занимает их губы ненасытным поцелуем, плавно скользят вдоль позвоночника, мелко трясясь. И эта дрожь белокурому вампиру до ужаса приятна, ведь если бы этот маневр был продиктован его же воздействием на организм Альфреда, то его пальцы бы скользили по коже уверенно, твердо и не настояще, а так… Герберт нежно прикусил его губу в награду за первую инициативу.       — Готов поспорить, что ты и не догадывался, как хорошо может быть двум мужчинам вместе, — любуется покрасневшим лицом начинающего ученого Герберт, соблазняя его дьявольскими искорками своих глаз. — Да, природа предусмотрела и такой вариант отношений. И уже скоро ты убедишься, что мужеложство ничем не хуже традиционной пары, а то и лучше.       — Мне не с чем будет сравнить, — впервые за всё время на лице Альфреда проскользнуло подобие улыбки, — я ни разу не был с женщиной.       «А то я не знаю, — про себя рассмеялся вампир, нарочно медленно проведя по щеке молодого человека тыльной стороной ладони, — у меня была возможность рассмотреть тебя целиком в ванной комнате, а за десятки лет бессмертия у меня уже имеется опыт отличать девственников от имеющих хоть какой-нибудь опыт.»       Скованность так и бьёт в Альфреде ключом. И хоть его насильно пытаются убедить, что его первый и, увы, последний раз будет незабываем, юноша всё же не питает романтических иллюзий к этой предсмертной любовной агонии. Неуверенность медленно, но верно норовит перерасти в панику. И это ещё ему не дают думать обо всём, что происходит за пределами чердака…       — Тебя нелегко контролировать, Альфред, — тягучий низкий голос завладевает вниманием смертного, которому это признание чем-то напоминает комплимент. — Ты никогда не ставил свои желания на первый план. Вечно в раздумьях о других. В тебе зачали такой порядок мыслей с раннего возраста, так как у тебя большая семья, где ты самый старший, и с тех пор ты всегда находился в такой среде, где ты, не то чтобы мог находиться впереди остальных, даже помышлять быть на одной линии с ними не мог. Сейчас всё не так. Только «ты» имеешь значение, и в эту ночь лишь вокруг тебя вращается земной шар, сметая своей осью любые препятствия, мешающие стать твоим спутником.       И Альфред начинает смотреть на Герберта по-другому. Стираются, точно следы на песке после сильного прилива, тревожащие мысли, и их власть над еще секунду назад пытающемся выпутаться из-под вампирских чар разумом спадает. Он сдается. Теперь он позволяет себе прикусывать в ответ на поцелуи мягкие прохладные губы блондина, затем принимать его щедрую ласку, которая обрушивается на область шеи, а самому с упоением скользить ладонями по бархатистой коже спины, чувствовать сведенные лопатки, каждый играющий мускул, оживающий под его руками. Герберт принимает сидячее положение, откидывая назад длинные, практически достигающие талии белокурые волосы, запрокинув при этом голову, чтобы не единого локона не осталось на груди. Альфред не помнит, когда тот успел раздеться… Он рассматривает его с глубоким интересом, про себя отмечая, что перед ним будто красивое наглядное пособие эталона сексуальности, которое лениво потягивается, точно дикая гибкая кошка и непроизвольно играет мускулами рук, выпивая из него остатки замкнутости. Приподнимаясь, начинающий учёный прикусывает нежную кожу его сосков, нахально проходится руками по подтянутому животу, переходит на бёдра, и испытывает странный трепет, когда слышит его стоны. Он не ожидал, что ему принесет такой накал страсти изучать бессмертное тело, определять его самые чувствительные точки на свои прикосновения.       — Ты меня приятно удивил, шерри, — задыхаясь смеется Герберт и внезапно меняет роли в их любовной игре, сомкнув свои пальцы вокруг налившегося члена своего смертного любовника, собирая капельки вязкой смазки, дразня его как следует, чтобы, обезумив от возбуждения, он отчаянно умолял подарить ему выход своим плотским желаниям.        И мольбы не заставляют себя долго ждать. Естественно, ориентированность в постельных утехах юного вампиролога категорически пасует перед многолетним стажем Герберта, который хищно поедает глазами невинно взирающие на него голубые глаза мальчика и припухшие от ненасытных поцелуев губки. Как же ему повезло наткнуться в этим местах на такую прелесть! В последнее время за сокровищами подобной ценности приходилось шагать, грубо говоря, на другой конец земли.       Альфред распростерся по всей длине кровати и выгибается всем телом, когда влажный рот блондина припадает к головке. Неспешность, с которой Герберт то работает языком, то, расслабив горло, вбирает член полностью, сводит с ума.       — Боже, как же хорошо, — шепчет Альфред жадно ловя ртом ставший тяжелым и горячим воздух, нечаянно вспоминая, как недавно ругали его за поминание господа всуе. Только вот как же иначе выражать ту неописуемую эйфорию, которая теплится в каждой клеточке души, полыхая огнём.       Герберт прекращает ненадолго своё интересное занятие, чтобы бросить студенту укоризненную реплику.       — Ты потрясающий человек, мой сладкий. Поминать бога при вампире, да ещё в такую минуту… Сейчас я как никогда рад, что на меня уже любые подобные высказывания не действует, и не вызывают дискомфорт, как в первые годы после обращения.       — Прости пожалуйста… Ой!       Не успел Альфред по-настоящему раскаяться, как вампир вновь принялся баловать его своими «способностями», в очередной раз заставляя забыть всё на свете.       Юноша гладит его распущенные волосы, пробирается пальцами к его затылку. Его попытку ускорить процесс, подавшись бёдрами вперед, Герберт отвергает, продолжая томить мальчишку на медленном, но разжигающем все внутренние рычаги, огне.       — Я хочу тебя, — шепчет точно в бреду Альфред, венчая работу бессмертного сильным оргазмом.       Он прекрасно видит, что Герберт тоже возбужден, и ему требуется разрядка, а посему послушно позволяет уложить себя на живот полубоком.       — Я говорил, что ты прекрасно сложен сзади, м, — ехидно спрашивает вампир, не удержавшись от лёгкого щипка своего ненаглядного за вожделенное мягкое место.       — Нет, — дернувшись не то от испуга, не то просто от неожиданности, отвечает Альфред, — мышью ты был более тактичен, и телосложение мое мы не обсуждали.       — И зря, — спешит уверить его Герберт, — твоя попка просто прелесть! — игриво поглаживает он его упругие ягодицы.       Вампир ненадолго покидает их ложе, лишь для того, чтобы извлечь в складках скинутой в попыхах на пол одежды специально припрятанный для этой ночи флакончик с лубрикантом. Эссенция приятно пахнет. Альфред почувствовал этот аромат, едва Герберт открыл пробочку, встав на одно колено на кровать.       — Смазка будет немного жечь, но ты ведь потерпишь ради меня? — обезоруживающе улыбается блондин, и студент ничем кроме кивка головы не мог ему ответить. К этому моменту он ради этой улыбки, казалось, был готов и горы свернуть, лишь бы было и дальше так тепло на душе.       Почувствовав внутри себя скользкий палец Альфред вздрагивает, но под внимательным взглядом бессмертного соблазнителя успокаивается и дает ему добро продолжать дальше. Субстанция, которую Герберт предварительно вылил на пальцы, действительно слегка жжёт, но это лишь снижает порог чувствительности, сводит неприятные ощущения, которые доставляют уже три пальца, на нет. Свободная рука вампира проталкивается ему под грудь, чтобы приобнять, и молодой человек в благодарность за этот жест прижимается к нему затылком. Так спокойнее. А у Герберта в этот момент вскипает ледяная кровь.Трепетно прижимающийся к нему юноша неумолимо рушит все барьеры его выдержки. Так ещё немного, и он будет сам себе не хозяин, как такое вообще может произойти с вампиром, которому уже не одно столетие? Альфред громко дышит, ощущая влажный поцелуй на своей шее и счастливо улыбается. Герберт невольно задумывается, как быстро сползло бы это радостное выражение лица, если бы смертный увидел, во что превратился его любовник. Его удлинившиеся клыки и безумные глаза, ставшие почти чёрными…       В порыве этих философских раздумий Герберт ощутил укол несправедливости. Несчастные дефекты природы! Некоторым из них дарована поистине короткая жизнь, которую никто и ничто не может спасти, так разве можно было выпускать в мир созданий, абсолютно не приспособленных к переменам природы? Они могут все вымереть, как мухи, за несколько часов, если случится какая-то неприятность глобального масштаба. Почему же они называют себя венцом творения какого-то деда, сидящего на небе? Отец справедливо заметил однажды, что тот, в кого верят их теплокровные жертвы, мёртв, а на земле святость неумолимо иссякает. Скоро никакая вера не спасет никого от их с отцом намерений. Распятия, чеснок, святая вода — всё будет в прошлом. Это и будет началом конца.       Решая, что с Альфреда достаточно подготовки, блондин медленно входит в него, ощущая, какой он до боли узкий и горячий. Медленные, бережные движения всё равно причиняют Альфреду страдания, так что на первые несколько фрикций его тело отвечает спазмом, и вампир немедленно подключает себе на помощь ментальный контроль над своим любовником, постепенно завладевая его разумом, чтобы предотвратить превалирующее ощущение болевого дискомфорта.       — Как ты? — интересуется он, прерываясь.       — Хорошо, это не так… как я себе представлял, — голос мальчишки стал хрипловатым и низким. Через секунду его рука дотягивается до поясницы блондина, имитируя объятия, и движения возобновляются.       Расслабившийся юноша впускает Герберта в себя глубже, шепчет что-то о том, что ему мало, и снова ставит выдержку вампира под вопросом, так аппетитно демонстрируя свою шею, запрокинув голову слегка назад. Сбивчивый ритм дыхания жжёт ему легкие. Оба стонут от удовольствия, сопровождающегося легкой болью. Полностью её устранять Герберт не стал по причине того, что это ощущение добавляло процессу своеобразной изюминки, разжигало ещё больше страсти. Увидел бы он на лице Альфреда эту похотливую улыбку, будь всё не так, как сейчас? Удовлетворял бы себя так бесстыдно этот юнец, лаская своё возбудившееся достоинство, приближая себя к пику? Срываясь в более откровенный страстный темп, Герберт добивается того, что вскоре они оба кончают одновременно, распластавшись после этого в свободной позе на кровати, наслаждаясь послевкусием сладостной увертюры.       Герберт рад, что измотанный юноша засыпает, отмечая про себя, что вульгарно лохматые запутанные волосы, хаотично торчащие в разные стороны, ему очень идут. Жаль, что насладиться этим зрелищем больше никогда и никому не удастся. Надо спешить, ведь его ещё «ждёт» девчонка в подвале, с которой надо разобраться, прежде чем лететь к отцу.       Убедившись, что разум человека далёк от реальности, вампир ловким движением открывает себе доступ к заветной жилке, в которой активно пульсирует кровь, и наклоняется, чтобы завершить своё ночное путешествие не менее приятным, чем-то, что было до этого, делом. Альфред даже вскрикнуть не успел, когда его пронзили острые как бритва клыки. Его пьют так быстро, что долго терпеть в сознании эту пытку, ему не приходится. Натянутый до предела горизонт за окном будто рухнул и провалился в мягкую бесконечность, погребая под собой эту роковую ночь.