Эгоист

Хэнку снилась какая-то дрянь. Причем воспоминания возвращались вспышками, как будто кто-то в полной темноте от скуки щелкал фонариком, и каждый раз свет выхватывал все новые и новые образы. Ему снилось лицо Коннора, которое, за неимением более подходящего слова, над Хэнком нависало, закрывая Хэнку весь возможный обзор. Выражение у Коннора на лице было странным: губы поджаты, брови нахмурены. Почему это? Что должно быть не так? Потом лицо Коннора трансформировалось в лицо Камски, длинное и сосредоточенное. Таким серьезным Хэнк никогда его еще не видел. Бледные рыбьи глаза смотрели ему куда-то на грудь, и Хэнку во сне хотелось приподняться, чтобы понять, что этого чокнутого так заинтересовало, но у него на эту самую грудь как будто уронили невидимый пресс, давящий его к земле, и он не мог, не мог… Снова смена ракурса — резкая, как бывает только во снах и в плохом клиповом кино: вокруг — люди в белых халатах. Один наклонился над ним, а другая что-то быстро-быстро набирала на планшете. Она подняла голову: это была одна из девочек Камски, такая, похожая на молодую и отфотошопленную Скарлет Йохансон. От вида ее лица у Хэнка похолодело внутри. Где-то в этот момент сон, кажется, начал перетекать в кошмар. Кто-то ковырялся в нем. Хэнк чувствовал, как к нему прикасаются изнутри, и от ужаса — от понимания, что чужие пальцы шевелятся в его внутренностях, подвижные, как черви — ему хотелось орать. Операция должна быть не у него, у Коула, займитесь Коулом, я обойдусь, уберите руки из моих органов, пожалуйста. Ни крикнуть, ни заговорить не получалось, так что Хэнк пытался встать. Тяжести на груди он больше не чувствовал, значит, можно было… «Какой беспокойный». Его бесцеремонно опрокинули обратно, и через секунду он больше не мог шевелиться. Совсем. Это был больше не невидимый пресс, нет. Паралич. Не проворачивались даже глаза, он готов был обоссаться от страха, он поседел бы, если бы уже не был насквозь седым. Он, благодаря нечеловеческому усилию, поднял глаза вверх - и свет погас. Когда он снова открыл глаза, Камски сидел у него на животе. Спокойно и бесстрастно, как будто всегда так проводил, скажем, пятничные вечера. У него с плеча почти сполз халат, обнажая белый бок в каких-то мерзких светлых полосах. На лице у него — неопрятная борода человека, который забыл, что люди моются и бреются. Хэнк ниже опустить голову не мог, поэтому видел только его плечи и руки, и сраный халат, стекающий с плеч. Камски приподнял руку, измазанную в какой-то дряни, и вытер ею лоб, размазывая грязь по коже. Это машинное масло, что ли? Какая разница, еще раз: сраный Камски сидел на его животе, сжав его бока бедрами. Чертов маньяк. Камски поднял на него свои рыбьи глаза (Хэнку от этого взгляда показалось, что в его собственные глаза впились две иглы), и сказал: — Поморгай. Давай, ну же. Хэнк не пошевелился. – Хм, подожди. Камски запустил отвертку — отвертку! — Хэнку в грудь и провернул. Хэнку хотелось заорать: не думай! Не смей! Я же не твоя кукла, я… Камски чуть склонил голову на бок: — А так? Хэнк заморгал, как заведенный, и Камски кивнул, мол, хорошо, и снова запустил руки ему в грудь, потому что, конечно, они были в его груди, конечно, это были его руки. Если бы только в этом сне чужая тяжесть на нем не умиротворяла, всё было бы значительно проще… — Хэнк? Хэнк? Лейтенант Андерсон? Уши как будто заткнули ватой, а его самого забросили куда-то на подлодку и откуда-то сверху, над многометровыми пластами воды его звал голос — вот так это ощущалось. И этот голос из прекрасного далека, кажется, замолкать не собирался. Хэнк надавил собственной лапищей на собственные глаза — кто-то на подлодке еще и врубил прожекторы, это, блядь, точно было лишним. Сраные сны. По крайней мере в этот раз был не тот, где Коул смеется и говорит, что разумеется — разумеется — он жив, а Хэнк отвешивает ему подзатыльник, потому что где его носило последние три года, если он всё это время был жив… Да, эти сны Хэнк не любил. Но какая же блядская чепуха ему приснилась сегодня. Он попытался растереть глаза до хоть какого-то рабочего состояния, приподнялся, ухватившись за край кровати, перекинул ноги вниз, попытался пальцами ног нащупать ботинки. Если Сумо снова упер их куда-нибудь в коридор, пожрал и обслюнявил, у псины будут громадные, огроменные проблемы. — Хэнк, — судя по голосу, это всё-таки был Коннор. Господи, ну разве не ясно? Он не хочет просыпаться, он не хочет вставать, он хочет спать. Ни в какой лес не убежит его работа. Люди всегда будут убивать людей, андроиды — андроидов, андроиды — людей, люди — андроидов, а они будут искать убийц. Всегда-всегда, пока не умрут. Пока он не умрет. Господи, ну и жесткий же у него матрац. Он бы сграбастал Коннора, не глядя, чтобы утянуть в кровать, но сил что-то не было и на это. Как тяжело быть старым. А вот чертовы шторы всё-таки стоит заменить. — Я в порядке, парень, не надо так кричать. Конечно же, он в порядке, что ему будет. Он приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на коннорово бесстрастное лицо. Коннор смотрел обеспокоенно. И Хэнк против воли от этого взгляда почувствовал себя легче. Старый дурак, ну вот что ты радуешься? Что ты радуешься? Коннор смотрел обеспокоено, как во сне. Чертов сон. Свет действительно был слишком ярким. И не только это было неправильно. То, где он очнулся, не было ни воображаемой подлодкой, ни домом. Хэнк быстро осмотрелся. Он сидел на жесткой голой койке, и её никак было не перепутать с его кроватью, когда сонное марево уже отступило, и он окончательно проснулся. Белый свет. Небольшое, ярко освещенное помещение с высоким потолком. Коннор молча смотрел, как Хэнк беспокойно оглядывался и пытался оценить обстановку.       Хоть бы не психушка. В этой стране, может, больше и нет карательной психиатрии, но он что, всё-таки попытался выстрелить? Хэнк потер лицо — бороды не было, это еще что за дела? Коннор открыл рот, и из его рта полилась привычная, деловая, совсем не вяжущаяся с его обеспокоенным видом речь: — Я ценю, что вам удается находиться в сознании, лейтенант. Мы должны провести несколько тестов и удостовериться, что с вашими когнитивными функциями все в порядке. Умник. Хэнк попытался аккуратно подбирать слова и поэтому проговорил медленно: — Коннор, у меня что, был инсульт? Коннор в ответ так же осторожно сказал: — Не совсем, Хэнк. А вот не надо меня зеркалить, это не шутки. — Коннор, — он проговорил он медленно, — что случилось? Что я сделал? Что ты сделал? Что? Ты тут сраный детектив. Догадайся. С ним самим было что-то не так? Он попытался прислушаться к ощущениям — и не чувствовал особенной разницы. Капельниц вокруг не стояло. Даже голова особенно не болела. Не ныло колено, которое он как-то выбил — хотелось бы сказать, что в драке или во время задержания, но нет, просто неловко навернулся со стремянки, когда чинил крышу. Может быть, ему всё-таки пересадили новую синтетическую печень? Он хихикнул нервно, и Коннор потянулся к нему: — Хэнк, всё в порядке? Ты мне скажи. Мда, Дороти, мы явно больше не в сраном Канзасе. Надо было что-то выдать, так что он хрипло ответил вопросом на вопрос: — Мы где? Коннор сказал, адрес Хэнку, в свою очередь, ни о чем не говорил. Господи, умеет же этот андроид быть сложным, когда хочет. — Ты же понял, о чем я спросил. Что это? — Исследовательский центр. Лаборатория. Еще лучше. Ладно, Коннор хочет играть в наводящие вопросы — сыграем. — Мы всё еще в Детройте? — Да. Хэнк, не вставайте. Хэнк проигнорировал его и его протянутые руки. Никаких ботинок около койки, разумеется, не оказалось, и Сумо тут был совершенно ни при чём. Конечно, Сумо был ни при чем, он умер два года назад. Коннор хотел кого-то взять, думал, что Хэнк не перенесет, но Хэнк никого брать не хотел. В конце концов, они купили механических карпов, Хэнк предпочитал считать это компромиссом. Их не нужно было кормить, да и Коннор был рад. А в итоге он и сам привязался к этим пестрым тварям. Пол был холодным. Не то чтобы неожиданно холодным, но Хэнк вздрогнул, как будто тронул пальцами ледяную воду. Ну что за глупости. Коннор стоял над душой, как охранник. Интересно, он постарается его остановить, когда Хэнк направится к двери? Дверь-то тут была. Вон она, белая. — Хэнк. Нам нужно поговорить. — Ну говори. — Вы должны меня выслушать. Я всегда тебя слушаю, невыносимый ты андроид, я слушаю тебя почти четыре года. Я терплю твое невыносимое упрямство и твою заботу. И я очень тебя люблю. Но чего ты опять от меня хочешь и какую дрянь вы в меня вшили, пока я спал? Противоугонную сигнализацию? Вай-фай? — Ну говори, — повторил Хэнк. — Я бы предпочел, чтобы вы присели. А я бы предпочел, чтобы ты засунул свои экивоки, куда солнце не светит. Хэнк резко сказал: — Со мной не нужно обращаться как с беспомощным, я не ребенок. Коннор, глядя на него с каменным лицом, просто и легко ответил: — Я знаю, — и Хэнк внезапно устыдился. Вот так говоришь, что не ребенок, а ведешь себя вполне по-детски. Впадешь в маразм, и скоро твой андроид станет толкать твою инвалидную коляску и кормить тебя с ложечки, а ты будешь безостановочно пиздеть о том, как в 2018 трава была зеленее, мемы смешнее, а о существовании вайнов еще никто не забыл. Хэнк вроде бы и подумал об этом не всерьёз, но представил и ужаснулся. Не дай бог. — Прости. Давай, я сяду, если хочешь. Он бухнулся на раскладной металлический стул, на котором, видимо, до этого сидел Коннор, и снова оглянулся. Комната была стерильной и пустой. Прожектора ебашили с потолка. Койка была хайтековской. Хэнк был в трусах и в футболке, опознавательных знаков на них не было. Кто-то тут всё замечательно подчистил, если в этом помещении вообще что-то когда-то происходило. Коннор присел на край койки, подтянулся на руках, умостился и слегка пошевелил ногами в воздухе, как будто тяжелый разговор, который он затевал, ему не давался. Как будто задерживал дыхание перед долгим прыжком в воду. Как будто собирался нырять и не решался. Коннор сложил руки на коленях и сказал, так, между делом, в рамках необязательного разговора: — Как вы себя чувствуете? Хэнк подумал: ага, значит, операция, всё-таки была. — Отвратительно. Коннор быстро поднял на него глаза: — Правда? — Да, ненавижу не знать, что происходит. Коннор расправил только что напрягшиеся плечи, и Хэнк почувствовал себя уебком. Хватит Коннора пугать. Хватит манипулировать им с помощью своего собственного здоровья. Хэнк вздохнул и сказал: — Я нормально себя чувствую, но чем дольше ты тянешь, тем сильнее мне кажется, что произошло что-то серьезное. У тебя вроде бы все запчасти на месте и тириум не протекает, у меня, кажется, тоже все запчасти на месте. Он посмотрел на собственные руки, они лежали у него на коленях, ладонями вверх. Коннор молчал. Диод у него был желтым. — Так что я не понимаю, что могло случиться, и почему ты так обеспокоен. У нас тут что, снова Трамп? У андроидов отобрали права? Пока я спал, взорвалась ядерная бомба, а мы сейчас сидим в бункере? — тут он не смог не улыбнуться. – Я весь внимание. Колись, парень. Коннор моргнул, глядя ему в глаза, и раскололся: — Мы заменили ваше тело синтетическим. — Что? Нет, это неправда. Такого… Нет. — Мы заменили… Хэнк рыкнул: — Я понял, что ты сказал, я… Он помолчал. Нет. — Какого черта. Коннор, я же… Он сжал ладони в кулаки. — В смысле, «вы заменили»?! Что — всё? Коннор молча кивнул. Хэнк уставился на него во все глаза, а потом сказал беспомощно: — А где мое тело? Он представил, как его гнилые органы Коннор бесстрастно складывает в мусорный пакет и бросает в мусоросжигатель. Бесстрастно смотрит, как пакет от жара идет пузырями и тает, а мясо внутри покрывается горелой коркой. Конечно, почему он должен сентиментально относиться к чужим разлагающимся кускам плоти? — Вы в вашем теле. Оно новое, но оно — ваше. Меня насильно переселили, пока я спал, со всеми моими пожитками в новую, хай-тековую квартиру, а всё, что мне было якобы ненужно — выбросили. Хэнк посмотрел на руки, волосы на них были не седые, и он изумился тому, что сразу этого не заметил. Он посмотрел на них чуть дольше, и с них сползла кожа, обнажая бело-серый пластик, синие сочленения, искусственные фаланги. Он хрипло сказал, по-другому не получилось: — И какого цвета у меня диод сейчас? — У вас нет диода. Надо же. А диод-то ему и не поставили. Коннор быстро сказал: — Вы дали разрешение. Хэнк резко поднял глаза от своих белых рук на Коннора. — Вы дали разрешение. Я могу вас заверить, что вашу память перенесли в точности. Но первое время после включения она может сбоить. – Коннор говорил так быстро, как будто ожидал, что Хэнк постарается его перебить, но Хэнк молчал. — Вы первая модель такого типа, уникальная, это тоже может накладывать отпечаток, но я даю вам слово… Это «даю слово» звучало так убедительно, что даже подозрительно. Сраный детектив всё-таки был детективом. Верни мне мою умирающую тушку, глупый кусок пластика, который всегда хочет, как лучше. — И я даже контракт подписал? — сказал Хэнк язвительно, посмотрел в непонимающее лицо Коннора и с издевкой продолжил, — ты же не мог меня пересобрать в каком-нибудь подпольном гараже, значит в этом точно как-то замешан «Киберлайф», ну что, я подписал договор? Коннор сказал после заминки: — Да, конечно. Интересно, он врет или врет? — Ты что, на меня мою же пушку наставил, чтобы я его подписал? Коннор поморщился: — Почему вы думаете, что мне пришлось… — Потому что я этого не позволил бы, находясь в трезвом уме и светлой памяти. И потому что я этого не помню. — Я же говорил… — Да, баги в памяти, я слышал. – Вы вспомните, — Коннор сказал это так уверенно, что Хэнк на секунду засомневался в себе и в своей убежденности. – Вы все вспомните. Хэнк молчал. Молчал минуту, молчал две, так что Коннор соскользнул с койки и коснулся ладонью его плеча: — Хэнк? — От меня здесь, — он ткнул себя в грудь, — хоть что-то осталось? Мозг? Нога? Желудок? Я сраный киборг или кто? — Мы скопировали вашу память в точности, насколько только позволяет современная наука… — Подпольная и не всем доступная наука, да? Честно, не думал, что у тебя остались связи в «Киберлайф». Коннор мягко ответил: — Компания больше так не называется. — О, замечательно, — у Хэнка не было сил даже на издевательски радостный тон. Он подождал еще немного и сказал тихо: — Значит, ничего нет, даже мозга. — У вас теперь есть позитронный мозг, на который, как на любой другой носитель, записаны ваши восп… Хэнк его перебил: — Теперь у меня в голове винчестер. — Хэнк, человеческая память за пятьдесят семь лет — это очень много, её нельзя просто записать на обычный винчестер. — У меня хоть могила есть? Коннор молчал долго, а потом всё-таки ответил: — Да. Перспектива сходить к собственной могиле звучала безумно. Он же не пропавший без вести солдат, под плитой с именем которого скорбящие родственники похоронили пустой гроб. У него нет скорбящих родственников. К тому же его гроб совсем не пустой. Он разлагается в своем не-пустом гробу — и в то же время он всё еще здесь. Этого было достаточно для того, чтобы сидеть неподвижно и пялиться в стену, пытаясь осмыслить ситуацию. Он умер. Он умер. Он умер. — Вам нужно время. Хэнк поднял на него глаза и усмехнулся: — Да ну? Коннор в ответ смотрел серьёзно: — Да. И что бы вы сейчас ни думали — вы живы, Хэнк. Я хочу, чтобы вы это поняли.

***

Хэнк хотел спросить, как и кто всё это устроил: как ему оставили квартиру, записанную на его имя, как сварганили ему вроде бы не поддельный ID, когда где-то на Олд Беливер лежит его старое тело? Как вернули его с того света? Как юридически обосновано его возвращение с того света? Он хотел спросить, но помалкивал, ответ напрашивался сам, один и универсальный: кто-то потратил на это много денег. Очень много денег. Что и кому пообещал Коннор за такие услуги, Хэнк думать не хотел, и это его злило. Его злила непрошенная доброта, его злило, что должником был он, и должником был Коннор, и он не мог понять, как им придется выбираться из этой долговой ямы и чем расплачиваться. Коннор подставился совершенно зря. Хэнк его не просил о таком и никогда бы не попросил — это он знал точно, так что дело было мутное и пахло керосином. Мечтать о том, чтобы его сразу же отпустили на все четыре стороны, было напрасно. Даже если большинства своих мучителей он был выше как минимум на голову, они этим совершенно не впечатлялись. Вполне вероятно, что где-то в складках их белоснежных халатов у них были размноженные красные кнопки от него самого. Он все ждал, что среди блондинок со знакомыми лицами увидит снулую рыбью физиономию Камски, но его нигде не было. Он пытался не думать о том, что в его «сне» происходило на самом деле, а что было причудливо спутавшимися воспоминаниями, но блондиночки в халатах были — вот они. Это заставляло задуматься, а Хэнк об этом думать не хотел. «Поднимите руки», «опустите руки», «посмотрите на объект», поставьте, блядь, ноги на ширину плеч. Они проверяли ему зрение, они проверяли хрен знает что. Он искренне ждал, что его вот-вот спросят, как он относится к тому, чтобы приобрести сумку из человеческой кожи, но то ли ни у кого здесь не было чувства юмора, то ли его чувство юмора скукожилось и подохло, а он все еще считает себя остроумным. Или просто никто больше не читает и не смотрит классику. Они тестировали его часами, и от скуки, от муторности процесса, от желания выпить он готов был взвыть. Когда ему наживую вынули глазницу, он таки взвыл, а ведь это даже была не пытка, ему просто демонстрировали возможности его нового тела. От неловких попыток Коннора предложить ему зеркало, Хэнк отказался. Он видел себя — смутно, в отражениях лабораторных дверей, в отражениях погасших экранов, даже мельком, на записи — они с какой-то стати записывали на камеру его тесты. Мда, очень вряд ли с каждым андроидом так же носились. Как там Коннор сказал? Он — «уникальный». Хрень собачья. Самому Коннору он сказал: — Я на себя смотреть не собираюсь, — а Коннор не стал настаивать. Он в целом был какой-то непривычно механический и закрытый, как будто последних четырех лет не было совсем, а ведь Хэнку в глубине души было очень важно, что они были. Может, ему одному. Господи, какая же он самовлюбленная сволочь. Камски он так и не увидел, может быть, его здесь никогда и не было. Они ни разу не оставили его по-настоящему одного. В любое время дня и ночи — а они устраивали ему ночь, возможно дело было в человеческих корнях его природы, возможно, они заботились, чтобы он не сошел с ума? Он вообще может сойти с ума? В любом случае, в любое время дня и ночи поблизости кто-то был. Если не девочки, то Коннор, если не Коннор, то девочки, и эти, тоже светловолосые, Саймоны – вряд ли, конечно, каждого из них звали Саймоном, он даже не помнил, как звали девочек. «Они» и «они», всё абстрактные «они». Возможно, они не оставляли его одного из-за Коннора, из-за того, что Коннор знал о его… наклонностях. Возможно, потому что они ковырялись в его памяти и видели там некоторое дерьмо. В любом случае, рядом постоянно кто-то был. Коннор перенес стул в дальний угол комнаты и по ночам сидел там, с занавешенными веками, привычно подсвечивающий голубым собственный висок и немного — комнату, как разумный ночник в спящем режиме. По-настоящему темно не было. Койка была жесткой. Ослепительные лампы на потолке в выключенном состоянии казались странной инсталляцией из разноразмерных кругов. Хэнк не мог спать. Ему показали как, но он просто не мог. Он боялся закрывать глаза и нырять. Боялся запускать процесс дефрагментации. И к этому моменту, к третьему дню без сна, фокусироваться ему стало окончательно тяжело. Ему хотелось бы считать это бессонницей, бессонница была чем-то привычным, знакомым, но бессонницей это не было. Он просто изо дня в день отказывался закрывать глаза и… — Хэнк, — позвал Коннор в полной темноте, не открывая глаз. — Что? — ответил Хэнк хрипло и уставился в потолок, пытаясь не выдать того, что его застали врасплох. — Хотите поговорить? Хэнк беззлобно хмыкнул: — Сейчас же ночь. — Вам, судя по всему, не спится, — это была шутка. Коннор шутил, это было уже что-то. Причем о том, что Хэнк пялится в потолок, Коннор явно знал предыдущие оба дня — обе ночи, — но молчал, а заговорил только сейчас. Хэнк раздумывал: побыть сложным или ответить прямо? Он выбрал компромисс и решил промолчать. — Хэнк? — Что ты хочешь услышать? — Правду. Хэнк вздохнул. Встроенные в него системы давали ему возможность вздыхать вполне натурально, и даже не фиксировать этого. Он теперь состоял из команд, как Коннор? Из строчек кода? Из чего же, из чего же, из чего же… — Не думаю, что хочу говорить, Коннор. Не думаю, что я вообще чего-то хочу. Коннор помолчал, обрабатывая информацию. Потом сказал: — Это может быть проявлением процесса коадаптации. Это… — он замялся, — это здоровый симптом, Хэнк, не стоит волноваться по этому поводу. — А я могу? — Что? — Волноваться? Коннор молчал. Хэнк вдруг понял, что он сказал: — Нет, стой, я не хотел. Прости. Я просто не привык. Просто ты — девиант, и нарушил рамки программы, чтобы им стать, да и до этого творил всякое. А я что такое? Будь я киборгом, все было бы проще. У меня был бы мозг, и я не загонял себя во всякие экзистенциальные кризисы, — он криво улыбнулся. — Хотя все равно наверняка загонял бы, чего уж тут. — Ваш мозг умер, Хэнк. — Да я понял уже. — И в ваши 57 при вашем образе жизни у вас был 43% риск развития Альцгеймера. Хэнк усмехнулся: — Это была бы очень недолгая киборгская жизнь. Кожаные мешки такие жалкие, да? — Нет, Хэнк. Вы не жалкие. Молчание. — И мне не нравится, когда вы называете людей кожаными мешками. Хэнк снова усмехнулся. На этот раз было как-то легче. Немного, но легче. — Прости, не думал, что мне когда-нибудь придется извиняться за то, что оскорбляю при тебе человечество. Они приятно помолчали. Полумрак обволакивал. Можно было мысленно настроить температуру тела — ему показали как, это было удобно. Странно, но удобно. И слишком нормально. — От чего я умер? Коннор ответил: — От аневризмы. У вас был геморрагический инсульт. Хэнк выдохнул, сдерживая дрожь, и рассмеялся: — Значит, по поводу инсульта я был прав. Коннор молчал. Потом сказал: — Вам нужно поспать. — Ты же сам знаешь, что это не сон, просто… — Хэнк, нет особенной разницы, как это назвать, особенно, если функции у процесса те же, звать его «сном» в вашем случае вполне разумно — да и проще. — Ты упрямый, знаешь ли. — Вы тоже, Хэнк. Но вам нужно систематизировать информацию, полученную за день, и давать возможность основному процессору остыть. — То есть даже после смерти я должен спать. — Да. — Вот тебе и плюсы кибержизни в кибертеле. Молчание. — Это была шутка, — отчасти это действительно была шутка. — Я… догадался. Коннор вдруг сказал: — Я беспокоюсь. — А? — О вас. Я беспокоюсь. Я не хочу, чтобы всё было зря. Это же я тебя подвожу, да? — подумал Хэнк с неожиданной горечью. — Надо же, вот так умрешь, а совершенно ничего не изменится. — Я тоже о тебе беспокоюсь, между прочим, — сказал он тише. — Мне не нравится это место, мне не нравятся эти андроиды, мне не нравится вся эта ситуация. Мне здесь совершенно ничего не нравится. — Я понимаю ваши чувства, но… — Сбежать ты мне не поможешь? — Нет, Хэнк, — мягко ответил Коннор и улыбнулся.

***

Дни не всегда были хорошие, а Хэнк не всегда был в состоянии послушно выполнять все, что от него требовали. Или принимать все, что ему давали. Или постоянно находиться с кем-то в одном помещении. — Я могу получить немного личного пространства в этой сраной психушке? — рыкнул он на подошедшего «Саймона», который смотрел озабоченно, конечно, андроид-сиделка же. — И не зовите Коннора, я хочу побыть один. Подгоняемый смертельно горячим желанием расправиться с этим наконец, он заперся в туалете, краем сознания отмечая про себя, что, видимо, обычные люди здесь всё-таки были, или здание было спроектировано в расчете на то, что они здесь будут. Сел на опущенную крышку, снял скин, и следом стащил и скинул одежду и оставил её валяться неопрятной кучей на полу. Посмотрел на себя сверху-вниз. На свою новую белесую оболочку. Макушкой он перекрывал свет от лампочки, и ноги казались совсем темными. Кто-то же это всё спроектировал. Это. Зачем только было так заморачиваться? Стыки, просвечивающие синим. Фаланги. Круглые сегменты на плечах, стыки в местах, где конечности крепились к телу. Он провел ногтем по мелкой щели, между плечом и шеей — и снова посмотрел на свои руки, потом — на ноги. Выступающие кости на щиколотках, как кости на локтях, были частью этой плавной, гладкой оболочки, прохладной на ощупь. То есть где-то глубже, в его начинке (звучало это отвратительно), он был теплее, конечно, но оболочка была прохладной. Как он не заметил всё это сразу? Всего этого? У него ведь даже вес должен был измениться, а он и не придал этому значения. Больше всего жара было над круглой крышкой на груди. Он вспомнил инструктаж, который в двух словах можно было свести к: «у вас в груди дыра, если все работает, руками туда лезть не нужно, подпускайте к своим внутренностям только квалифицированный персонал». И подумал против воли, о Камски, запихнувшего свои руки ему в грудь чуть ли не по локоть. Камски-то, наверное, в первую очередь подходил под определение «квалифицированного персонала». И о Конноре. И о том, как он собственными руками лез под чужую обшивку во время секса, потому что Коннору это нравилось. Ну, он вел себя так, как будто это ему нравилось, он говорил, что ему нравится — Хэнк сейчас был в отвратительным состоянии, когда сомневаться хотелось во всем. Последние дни он вел себя с Коннором отвратительно, да? Похоже на то. То, что он собирался делать, считалось мастурбацией? Он не собирался ничего трогать, хотя бы только посмотреть. Хэнк не дышал. То есть, конечно же он не дышал, ему больше не надо было дышать, всю работу, раньше возложенную на его легкие, теперь исполнял тириум. Но мозгу было все равно, он вдруг зафиксировал это отсутствие дыхания, ему захотелось зайтись в приступе паники, так что он зашелся. Чертов мозг. Тихо, тихо. Нормально всё. Вот, легкие есть. Хочешь дышать — будем дышать, вот так, спокойно. Не обращайся к самому себе во втором лице, ты еще не совсем ебнулся. Из-за двери донеслось: — Хэнк, всё в порядке? — знакомым, полузадушенным голосом. Он не ответил. Он мог сколько угодно пытаться напрячь мышцы на ногах — ноги слушались, двигались, как он хотел, но внешне это выглядело странно. Он был пластиковым. Из-за двери донеслось: — Хэнк, у вас повышен уровень стресса. Ему ужасно захотелось поддеть сегменты корпуса на предплечье, чтобы посмотреть, что под ними. Он уже видел во время теста, ему наглядно показали, как отстегиваются его конечности, но при этом он никогда не снимал скин полностью, только на шарнирных стыках. И никогда без надзора. Ему важно было посмотреть, важно было хотя бы оставить на руке чертову вмятину, чертову царапину, хоть бы сжать кулаки так, чтобы на ладонях остались следы-полумесяцы. Убедиться в своей реальности, убедиться в реальности того, что его руки не были кукольными. Он не мог. Его новые ногти даже острыми не были, какие уж тут следы. Следом дверь в туалет вышибли с грохотом. Вместе с дверью, шумом и пылью от вырванных из стены креплений, в туалет ввалился внешний мир — и Коннор. Хэнк просипел: — Какого хрена ты творишь?! Коннор поднялся, механически как-то, неловко, но уверенно. Смерил Хэнка оценивающим, сканирующим взглядом, глянул на брошенную на пол одежду, отряхнул совсем не воображаемую пыль с пиджака, не обращая внимания на свое неестественно вывернутое плечо или на валяющуюся на полу дверь — и продолжил смотреть на Хэнка, кривой и смертельно серьёзный: — Вы в порядке? — Какого хрена ты творишь?! — повторил Хэнк немного спокойнее, самую малость. — И что за вечная необходимость ломать двери и окна?! Коннор смотрел на него. Хэнк смотрел на Коннора в ответ, и только через секунду понял, что не сообразил вернуть себе скин и сидел перед Коннором полностью голый. Максимально. Перебарывая мимолетное желание вернуть скин на место прямо сейчас, он сказал хрипло: — У тебя плечо перекосоебило. Коннор глянул на свое плечо, смещенное под настолько неправильном углом, что Хэнка затошнило, потом — на Хэнка, и сказал: — Не имеет значения, — таким тоном, что у Хэнка по пластиковому загривку поползли мурашки. Интересно охлаждающая программа, чем бы она ни была, реагирует на стресс. — Очень даже имеет, — сказал он неуверенно. Что он должен был сказать: ты похож на Терминатора, прекрати это? — Вы в порядке? — повторил Коннор. — Ну как тебе сказать. Конор смотрел прямо и мерцал желто-красным диодом. Под этим взглядом было неуютно. А Хэнк вдруг вспомнил, как язвить: — Не дают поковыряться в собственных внутренностях, — он цокнул языком. – Брось мне футболку. Хэнк кинул взгляд на его плечо и осекся: — Нет, стой, не трогай. Я сам. Но серьезно, — вдруг подумал он, натягивая футболку на свои пластиковые плечи. – Вообще-то неплохо, когда совсем ничего не болит. Только не включай скин, пока трусы не наденешь. Коннор симулировал вздох: — Пожалуйста, оставьте ваши внутренности специалистам. — Не будут же эти специалисты постоянно под рукой. За ручку держать не будут. Мне в этом теле жить, я его знать хочу. — С дверью ты что делать будешь? — Хэнк кивнул головой в сторону дыры. И почему в проёме не виднеются лица других андроидов, которые задавали бы тот же вопрос? Коннор обернулся, посмотрел на остатки двери и безразлично пожал плечами (в том числе вывихнутым, так, что Хэнк снова поежился): — Что-нибудь придумаю.

***

Это звучало как полнейшее безумие, но в какой-то момент его — их — все-таки отпустили. Выдали ID, три пакета с синей кровью, одежду, ключи от дома, ключи от машины — и помахали ручкой. Хэнк был удивлен, что перед тем, как отпустить его с этого явно довольно секретного объекта, ему не завязали глаза. Детройт мало изменился. Все та же дыра, у которой, впрочем, появилась надежда на что-то. Дыра с надеждой. Восхитительно. Коннор вел — видеть его за рулем было хорошо, привычно. Правильно. Коннор уже пару лет как отвоевал право водить его старую тачку. Он был ужасным водителем, слишком законопослушным, в другой ситуации Хэнк бы обязательно по этому поводу съязвил. Но не сейчас. Сейчас он просто молчал, он и так наговорил Коннору вещей за последние два дня, нужно было прекращать быть вечнонедовольным стариком, с его новым телом, если он не прекратит, он будет таким вечно. А вот когда они переступили порог дома, на Хэнка навалилась усталость. Без Сумо дом был пустым. Хэнк, наверное, к этому моменту должен был уже привыкнуть возвращаться — и не слышать цокота когтей по паркету, но не мог. В каком-то смысле, он, конечно, привык – это больное, тянущее чувство внутри притупилось, но вот ощущение неправильности осталось. Дома был бардак. Часть вещей была выстирана и сложена идеально, часть упакована в прозрачные пластиковые пакеты, часть — лежала, как была, сваленная бессистемно. — Я здесь жил некоторое время, –сказал Коннор, — пока не перебрался в Лаборатории, к вам. Но я пытался поддерживать дом в надлежащем состоянии. В надлежащем, да? Миска Сумо была на месте, там, где она и лежала последние годы. В аквариуме не было воды, механические рыбы, аккуратно сложенные, лежали в персональных коробочках рядом. Нужно было снова распаковать свою жизнь, чтобы продолжить ее жить. Я не умер, меня просто поставили на паузу. Он зашел в ванную, чтобы отлить и помыть руки, и только когда поднял стульчак, вспомнил, что отлить больше не может, да ему и не нужно. Бросил взгляд на стекло, подошел ближе, мыть-то руки ему всё еще можно было. Стикеры давно должны были отвалиться. Он подцепил один за краешек и посмотрел на оборот – всё лишь бы не встречаться глазами с тем, кто в зеркале — пожелтевший и покоробившийся листок не желал отцепляться, его как будто приклеили к зеркалу намертво. Хэнк против воли усмехнулся. Никаких «как будто», их действительно посадили на какой-то более надежный клей. Кто это мог быть, если не Коннор. Это так нормально и ненормально со стороны Коннора. Как он только не превратил всю эту квартиру в музей, в которой два раза в неделю вытирают пыль с совершенно одинаковым рвением как с его хипстерских пластинок, так и с грязных носков? Хэнк усмехнулся, а потом его затошнило от мысли о музее, о своей смерти, о Конноре, который почему-то дорожит вещами, которые должен был сложить в мешки и вышвырнуть на помойку сразу же, как только Хэнк откинулся. Он жил здесь «некоторое время». Он против воли представил, как Коннор механическими движениями достает из аквариума механических рыб, отключает их, промокает салфетками, просушивает, складывает одну за другой – сначала в пластиковые пакеты, потом каждую — в свою оригинальную упаковку. Складывает их ровной стопкой рядом с отключенным аквариумом, а потом сидит, сложив руки на коленях, посреди его абсолютно пустой квартиры, в которой умерли все, кто только могли умереть, и остались только те, кто умереть не могут. Один, в темноте, пока единственный слабый свет исходит от его диода. И так изо дня в день. «Некоторое время». Хэнк поднял глаза. Этот, из зеркала, выглядел так, как будто сошел с его выпускной фотографии из академии: чистое лицо, гладкие щеки, короткие волосы слегка вились, даже не седые, кожа на горле и не думала провисать. Если попытаться, то наверняка получится изобразить самоуверенную улыбку. Отвратительно. Коннор тихо сказал у него из-за спины: — В базе были ваши фотографии. Ну вот не мог не подкрасться, так ведь можно и приступ схло… Хэнк мысленно осекся и положил ладонь на грудь: его тириумный насос пульсировал медленно и размеренно. Четко, даже деловито, без перебоев. Какой там у него срок службы? Овердохуя лет? — Мы решили, что неразумно делать новое тело… — Коннор замолчал. — Что, — сказал Хэнк со смешком, — старым? — логично, конечно, тело приблизительно похожее на тело человека, которым он был тридцать лет назад для Коннора должно выглядеть эстетически приятнее. Да для любого здравомыслящего человека. Или андроида. Если бы еще андроиды что-то понимали в людях. Ладно, у него больше нет права такое говорить. Коннор сказал коротко:  — Изношенным. А потом симулировал вздох и дальше повел, с обычным своим выражением пай-мальчика, который всегда умничает и этим бесит других: — На самом деле скин можно деформировать и модифицировать по желанию: изменить длину и цвет волос, добавить или убрать морщины, шрамы. Точно, Хэнк вспомнил следы от его собственных зубов у Коннора на коже, любовно сохраненные на пару дней, а потом потихоньку бледнеющие и пропадающие, как будто действительно могут выцветать и проходить. Так, эта мысль сейчас была несколько некстати. Коннор продолжал:  — Если хотите, вы всегда можете сделать свою внешность любой, — звучало это как плохой рекламный слоган. Хорошо, что у андроидов есть ID, и так просто смена внешности смене личности не помогала, но эти модификации всё-таки здорово мешали расследованиям. Вот, что Хэнк должен был вспомнить в первую очередь, а не укусы и не засосы. Хэнк снова встретился глазами с — кем бы он ни был, тот, что по ту сторону. Точно. Кожа-нанокожа, всё по секретным документам. Он вспомнил свои новые белесые пластиковые руки, ноги, чертову дверь, вспомнил это чувство полнейшей беспомощности, с которой он на них с Коннором пялился — и убрал кожу совсем. Из зеркала на него теперь смотрела бело-серая пластиковая кукла с живыми глазами. Тоже длиннолицая и носатая, и черты его, в целом, даже без кожи в этом пластиковом лице вполне угадывались. Лицо тоже было сегментированное, как и все остальное тело. Вдоль брови тянулся крохотный порядковый номер, а за ним — штрих-код. От глубинного чувства неприятия Хэнка чуть не скрутило прямо там, над раковиной. Это было значительно хуже, чем просто смотреть на свое пластиковое тело. Ему не просто нечем было блевать — он физически был не в состоянии блевать, просто его новый дурацкий мозг помнил ощущение подкатывающего к горлу склизкого комка и приблизительно помнил, какие ситуации его могут вызвать. Хэнк прохрипел: — Если Фаулер не обосрется, когда меня увидит, то я уже не знаю, — это была проба, а Хэнк пытался пальцами нащупать дно. Он снова посмотрел в зеркало, выражение лица Коннора у него за спиной стало совсем сложным. Ага. Дна не было. — На работу, значит, меня обратно не возьмут. Что, я настолько секретная разработка? А что ж тогда лапу не окольцевали? Коннор молчал некоторое время, а потом сказал: — Вам нужно отдохнуть, Хэнк. От работы в том числе. Значит, его всё-таки спихнули на пенсию. Посмертно. Хэнка разбирал нервный смех. Логично, на самом деле, вряд ли, пока он был в разработке, люди в Детройте изменились так сильно, чтобы спокойно отнестись к заявившемуся в участок помолодевшему покойнику. Так что же теперь, ему придется от них скрываться? Избегать их? Ну, тогда всё осталось по-старому. А мог бы сделать вид, что ничего не случилось, сделал бы себе старое лицо, ходил бы на работу, ну, не ел бы на обеде, никто бы от этого не умер. А, да, он же умер. Интересно, Фаулер плакал у него на похоронах? Он снова кинул взгляд в зеркало и пронаблюдал, как кожа послушно затопила его лицо, вернула ему ресницы, губы, волосы. Новая жизнь, новое лицо, хуле. Коннор открыл было рот, но Хэнк его перебил: — На мою могилу сходим? — да, отличное начало новой жизни. — Хэнк. — Она моя, имею право. — Уже поздно. В смысле? А, сегодня уже поздно. — Ладно, завтра значит. — Может быть, потом? — Коннор точно не горел желанием ехать на его могилу. — Нет, — надо с этим разобраться наконец.

***

Спать он не хотел. Есть хотел, но не мог, а пить — тем более. Кто бы только объяснил это его тупому мозгу? Мозг как будто не собирался отказываться от идеи, что для поддержания жизни ему нужно есть, и теперь кричал: вставай, ты умираешь! Вот так доживаешь до момента, когда тебя ломает и корежит от желания впихнуть в себя что угодно, хоть прошлогодние хлопья, если бы они только где-то здесь завалялись и нашлись — но уж что-что, а еду Коннор из этого дома вымел подчистую. Можно было бы съебаться отсюда. Навсегда. Махнуть в другой штат, да хоть в Нью-Йорк. Что там делать, правда? Или в Канаду. В Канаде любят андроидов. Купить на сбережения, которые он не успел пропить и уже не пропьет, какую-нибудь конуру на отшибе. Смотреть на небо, завести собаку, выращивать — что там выращивают люди с доступом к земле? Он бы, наверное, сошел с ума со скуки, но сойти с ума со скуки в каком-нибудь живописном месте, с Коннором и псом под боком, звучало довольно заманчиво. Это определенно было бы лучше, чем лежать в темноте и одиночестве на своей старой постели, от которой пахло пустотой нежилой квартиры, и думать о том, как завтра он пойдет смотреть на свою могилу. Или — там же — думать о том, почему Коннор сегодня не стал составлять ему компанию: он как-то нерешительно потоптался у дверей спальни, даже пожелал Хэнку доброй ночи, не заглядывая внутрь, остался, невидимый, где-то в проеме. Пожелал — и ушел, медленно прикрыв за собой дверь и провернув ручку. И что это должно было значить? Коннор уважает его границы и дает ему возможность акклиматизироваться, или Хэнк его так уже заебал, что он радуется возможности побыть с самим собой наедине? Думать о Канаде, да и вообще о любом переезде было глупо. Его лапу хоть и не окольцевали, а выезд из Детройта для них теперь определенно был бы сложным, и под «сложным» стоило понимать: никакого выезда, никогда. Да и кто знает — смысл кого-то окольцовывать, если можно вшить какой-нибудь маячок непосредственно в систему? Мысль о маячке вызвала у него фантомный зуд по всему телу. Может ли он теперь слушать музыку прямо в своей голове? Было бы интересно попробовать, но от такого он точно бы ебнулся. И где Коннор откопал этот строгий пиджак? Не тот, в котором он протаскался всю свою додевиантную андроидскую жизнь, другой, темно-серый, обычный, человеческий, в котором он теперь щеголял. Ему шло — что Коннору только не шло? — но Хэнк успел уже так привыкнуть к тому, что парень носит слишком большие, растянутые худи, что видеть его таким было, как будто откатиться на четыре года назад, во времена революции. Ночь была долгой, а думать о всякой хуете времени у него было достаточно — в этом плане тоже ничего не поменялось. Только пить, чтобы заглушить эти мысли, он больше не мог. Может быть, этот андроидский «сон» и правда был решением? Пробовать его Хэнк, конечно, не будет.