Эгоист

***

Утром, у кладбища, они бросили машину и шли так долго, что Хэнк тысячу раз успел подумать, что это была крайне плохая идея, и как хорошо было бы сейчас ненавязчиво развернуться и зашагать в обратную сторону. Он хотел завернуть – не раз и не два, бетонные ангелы смотрели осуждающе, и хотя Хэнк на их мнение плевал, приходилось идти дальше. Первым, что он заметил, когда они оказались на месте, были цветы – два одинаковых, простых букета из мелких желтых звездочек в сине-серой обертке лежали и у его могилы, и у могилы Коула. Кроме Коннора некому было их сюда положить – и от этой мысли Хэнку сделалось погано. Даже не грустно. Погано. Вот оно. Момент истины. Судя по надписи, могила действительно была его. Всратая голограма была всратой, ну хоть фотографию они его сюда не прикрутили – а нет, подождите – чуть дрожащие надписи капсом: «ХЭНК АНДЕРСОН» и «1985-2044» - сменились его лицом. Его обычным, старым лицом, которое недовольно и упрямо смотрело куда-то перед собой, как будто за границы кадра. Это точно было что-то из конноровой памяти. Это таким он меня видел? Хэнк попытался незаметно кинуть на него взгляд – Коннор держался позади, так что незаметно не получилось. Могила действительно была его. Физическое подтверждение того, что он умер. И он должен был лежать там. Технически-то, он там и лежит. Гниет. Разлагается. А вот то, что даты на его плите не сходились, он заметил вторым и оскорбительно не сразу. – Какой, говоришь, сейчас год? – Две тысячи сорок седьмой. – Это что, три года прошло, с тех пор, как меня закопали? Черт знает, много это или мало для разработки новой модели андроида, но для человеческой жизни… Это столько Коннор сидел в том доме? Это сколько детям Фаулера уже должно быть сейчас? Коулу было бы… – Да, – лицо у Коннора на секунду стало почти виноватым. На секунду, но Хэнк успел это поймать. Что-то было не так. Он чувствовал это в земле, он чувствовал это в воде. К машине они возвращались в молчании. В салоне видавшей виды тачки Хэнк даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент остановился. Домой они ехали молча, радио никто не включал.

***

Жрать дома было нечего. Хэнк с порога безрезультатно сходил к холодильнику, хлопнул дверцей. Холодильник был пустой и не подключен к сети. Можно было, конечно, поискать, авось осталось что-то из консервов, он сейчас даже собачьи умял бы, старик Сумо вряд ли остался бы в обиде… А. Точно. Конечно. Он же больше не может есть. Хэнк отошел от холодильника, обернулся — за его спиной Коннор, с ровно-ровной спиной, присел за стол и теперь смотрел на него снизу вверх. По крайней мере, он сменил этот свой пиджак на худи. Маленькие победы. У Хэнка на сердце было тяжело — от этого взгляда, от этой могилы, от этой напряженной спины. Коннор смотрел на него и тревожно мигал желтым диодом. Жаль, что он так и не выбрал момента, или не нашел в себе достаточно желания, чтобы от этого диода избавиться. — Хэнк? Хэнк сглотнул. Ему не нужно было, но мозг среагировал быстрее. На столе лежали карпы, и Хэнк уцепился за них взглядом. — Ты собираешься их включить или нет? — сказал он и махнул рукой в сторону стола. Получилось хрипло и грубее, чем он намеревался, и ему сразу же захотелось эту грубость как-то сгладить. — Я думал, ты их включил еще вчера, ночью. Коннор кивнул: — Сейчас. Пока Коннор набирал воду, пока распаковывал рыб, Хэнк не мог избавиться от мысли, как бы тяжело все ни было, как бы ни было странно, но он был рад. Всё было мутно, но он был рад. Ему очень хотелось перехватить руку Коннора и просто подержать ее в своей. Но вместо этого он просто стоял, привалившись к раковине поясницей, и смотрел на эту домашнюю, бытовую возню. Мусора от них, наверное, теперь меньше будет. Они теперь с Коннором два экологически безопасных объекта. Если, конечно, какая-нибудь дрянь из них, как из батареек при неправильной утилизации, не выделяется. Они могут загрязнять источники? Как вообще утилизируют андроидов? Хэнк представил себе похороны, только в яму его андроидское тело спускали в небольшом свинцовом саркофаге. Он усмехнулся. Да, в свинцовом саркофаге, конечно, так и надо. Интересно, сколько их биокомпонентам разлагаться? Еще интереснее, сколько он теперь сможет прожить? Хэнк спросил:  — Чего было не вытереть мне память об этих тестах? По-моему я без них ничего, нормаль… Коннор сначала замер — Хэнк думал, что вот сейчас он уронит рыбу, но нет, его пальцы держали крепко — а потом поднял взгляд и посмотрел на Хэнка странно. — Ну, в смысле, — Хэнк пожал плечами, — могли бы все проверить, а потом сбросить до заводских настроек. Ну, в смысле, память мне потереть обо всех этих блядских тестах. Коннор всё это время не отрывал от него глаз, а потом произнес четко, как будто по инструкции: — Конечно же не могли. У вас нет заводских настроек, вы уникальная модель, Хэнк, таких, как вы больше нет. Уникальный, говоришь. Коннор смотрел на него еще секунду, а потом, кажется, всё-таки расслабился. Кивнул, не отвлекаясь от увлекательного процесса извлечения пластиковой рыбы из пластикового пакета. Хэнк подумал: нет, ну правда, мы теперь все здесь пластиковые — и тихонько хохотнул. Коннор на секунду поднял на него глаза, а потом сказал: — Я хотел бы включить вас в менее стрессовой обстановке, но Элайджа настоял, что мы должны для начала проверить, что все ваши системы функционируют как следует. В целом, я с ним согласен, все проверить было важно. Камски, значит, всё-таки в этом поучаствовал. Ага. Стоп, когда это для Коннора Камски стал «Элайджей»? Где-то во время этих прошедших трех лет? Хэнк искоса на него посмотрел — Коннор деловито опускал первого карпа в аквариум. Хэнк достал из стола пачку сигарет, вынул одну, помял ее в пальцах, положил обратно. С ним все было в порядке. С ними всё было в порядке. Возможно, из этого выйдет что-то путное — подумал Хэнк, — когда он, ну, привыкнет. Рыба плюхнулась в воду. Если привыкнет.

***

Хэнк продолжал повторять про себя, как заведенный: он не чувствовал фантомного жара в груди. И не собирался разбирать себя на части, чтобы добраться до начинки. Он совсем не хотел подойти к зеркалу и посмотреть на свои мигающие, трубчатые внутренности, как будто каждый раз ему требовалось все больше доказательств, что это тело другое, тело не его, тело не живое. И просто убрать скин теперь было отчаянно недостаточно. Он совершенно не собирался повторять ничего из событий того дурацкого дня, когда он заперся в туалете, а Коннор вынес дверь. Абсолютно не собирался. Он запер дверь ванной на щеколду и подошел к зеркалу. Поиграем сам с собой в доктора, чего уж тут. Снимать скин с отдельных участков кожи было странно, как будто свежуешь себя живьем, хотя боли не было. Он стащил футболку и бросил её на пол, не глядя. Круглое отверстие в груди выглядело совершенно так же, как и в прошлый раз. Он вдруг осознал, что свое тело чистым от татуировок он не видел уже годы и годы. Только это же было другое тело, и никто никогда на нем не бил татуировок. Интересно, как именно нужно мысленно потянуться, чтобы нарисовать на скине партак? Он положил ладонь себе на грудь — она не двигалась, он действительно не дышал. А вот насос под ладонью перекачивал в груди тириум в мирном ритме, вполне напоминающем сердечный. Некстати вспомнилось: он и не должен так удивляться, у Коннора он уже слышал это мерное «сердцебиение». И эта пульсация, она немного успокаивала, она означала: его сердце все еще бьется, хотя оно и механическое. Даже если это всё просто сентиментальные глупости, ему, оказывается, очень нужно за них хвататься. — Хэнк, всё в порядке? — донеслось из-за двери, и он дернулся от неожиданности; сраное дежавю. — Хэнк? Настойчивый, зараза. Хэнк проговорил в ответ: — Если ты выломаешь дверь, будешь ставить её обратно сам. За дверью вздохнули. — И вообще, ты что, моя мать, которая контролирует, чтобы я в туалете не дрочил? Оставь мне немного личного пространства. — Вы можете себя повредить. Он должен был сказать: «себе навредить», правда? Или теперь уже нет? Хэнк ворчливо ответил:  — Я уж как-нибудь сам разберусь. — Хэнк, впустите меня. Неизвестно, как это звучало у Коннора в голове, но у Хэнка в голове это определенно звучало не так, как должно было. У него даже сбилось дыхание — технически не могло, он не дышал ведь — но в легких вдруг стало тесно. Хэнк сказал, смутившись, как подросток: — А если я хочу побыть один? — и тут же сам себя выругал: ебаный цундере. За дверью молчали. Так долго, что он уже успел подумать, что Коннор и не ответит. Но Коннор сказал коротко: — Я волнуюсь, Хэнк. Господи, еще лучше. Хэнк беззлобно рассмеялся, пытаясь скрыть неловкость: — Тоже мне, курица-наседка. — Так вы впустите меня? — прекрати это говорить. — Сейчас, сейчас. — Хэнк сделал пару шагов к двери и щелкнул задвижкой. Футболка осталась лежать на коврике у ванной, где он ее и бросил. Хэнку показалось, что Коннор, переступив порог ванной комнаты, покосился на неё неодобрительно. — Вам просто интересно, или что-то случилось? — А что могло случиться? — Хэнк. — Нет, серьезно. Коннор пожал плечами: — Технология далека от идеала. Возможны неожиданные сбои. — В этой твоей лаборатории, где меня, — он на секунду замялся, — включили, вроде кто-то упоминал обязательные проверки каждые два месяца. — Да, — Коннор кивнул. — Я знаю, что вы не рады, но они необходимы… — Нет, я... — ему сегодня как-то совсем не давалась связная речь. — Слушай, они ведь поправят эти сбои если что. Или если я что-то сделаю не так… Он замолчал, а потом сказал шепотом: — Я хочу посмотреть. Коннор поднял на него глаза, и Хэнк для ясности указал пальцем на собственную грудь: — Я хочу посмотреть, как это выглядит изнутри. Коннор успокаивающим жестом положил ладони ему на плечи: — Почти так же, как у меня, Хэнк, вы же видели. Хэнк выдохнул. Он правда должен всё проговаривать вслух в этом доме? — Ты — это ты. Я хочу на себя посмотреть. Внутрь себя заглянуть. Господи, ну что за ситуация. Коннор посмотрел на него, нахмурился, но кивнул. — Садитесь. Ладно. Хэнк едва ли не наощупь бухнулся на опущенную крышку унитаза. Коннор поддернул брюки — домашние, льняные, кто их вообще поддергивает? — и опустился перед ним на колени. Протянул руки, нажал Хэнку под ключицами, после щелчка поддел пальцами разошедшиеся створки, расширяя отверстие. Хэнк забыл, как дышать, и забыл, что дышать ему не нужно. — Вот так это делается, — негромко сказал Коннор, — но чтобы что-то рассмотреть, вам теперь нужно подняться и подойти к зеркалу. Вот же Капитан Очевидность. Тем не менее, Хэнк ответил: — Подожди, дай я посижу. Коннор казался таким спокойным, но ладони у него побелели. Хэнк неловко хмыкнул: — Будет очень неловко, если я запущу туда пальцы при тебе, да? — Ну, Хэнк, это вам решать. Его не только тестировали. Его не только при нем же отключали и отстегивали от его тела новые руки и новые ноги. Ему показали, что он может подключаться к любому другому андроиду. Этого он не хотел. Ни капельки не хотел. Совершенно. Ну, может быть, иногда? Когда видел парочки андроидов на улицах, ещё до своей смерти. Когда видел эту парочку, этих двоих лиц революции, прижавшихся друг к другу голыми белыми ладонями. Как это было? Как оно ощущалось? На что было похоже? В любом случае, вряд ли Коннору захотелось бы влезть в его голову, в ней было слишком много дерьма. Но это не значит, что иногда, только иногда, он не задумывался: как бы это было? С другой стороны, не каждый же акт оплаты, когда андроиды перемаргиваются, такой интимный, как это касание руками? У них же существуют разные виды подсоединения для передачи информации? Они ведь могут даже разговаривать без слов, как хреновы телепаты. Когда Коннор отвлекся, Хэнк положил свою голую белую ладонь на его и мягким движением переплел их пальцы. Коннор вырвался с такой поспешностью, что это уже никак нельзя было списать на случайность. Отшатнулся, все еще стоя на коленях, встревоженный настолько, что белизна с ладони рванула ему куда-то под рукав и только через пару секунд вернулась обратно и сделала его руки обычными, человеческими. Под взглядом Хэнка Коннор резко встал на ноги: — Ваш кофе кипит. Я должен… — Ага. Коннор быстро вышел из комнаты. Дверь за ним мягко стукнулась о косяк. Хэнк остался сидеть, где сидел. Вот как. Вот как оно. Коннор не хочет его в своей голове. "Кофе кипит", господи. Для Хэнка самого стало неожиданностью, насколько сильно его это ранило.

***

— Здрасьте, я записаться хочу. На встречу. На разговор. Без разницы. — К кому? — К Камски. — Мистер Камски не принимает посетителей, — голос в трубке был бодрый, доброжелательный, женский, и сто процентов принадлежал андроиду. Хэнк вдруг понял, что, наверное, мог бы позвонить напрямую, без телефона. Потянуться сознанием. Ой, бля, как сраный медиум. Он не готов к этим магическим штучкам, он старый сраный маггл, которому так и не пришло письмо из Хогвартса вовремя. Может, он и вай-фай головой ловить может? Хорошо было бы, конечно, если бы вай-фай его мозги расплавил к херам. Он не должен так думать. Ой, нахуй. — Скажите ему, что его лейт… — он же больше не лейтенант, да? Но глупо было бы сейчас пойти на попятный. — Скажите ему, что его беспокоил лейтенант Хэнк Андерсон, и у этого лейтенанта к нему серьезный разговор. Если он откажется идти на контакт, я приеду к его дому и буду кричать: «Выходи, подлый трус» — пока он не соизволит передо мной появиться. Спасибо. — Я обязательно передам. Благодарю за ваш звонок. — И вам не хворать.

***

«Элайджа» был настолько сволочью, что даже не нашёл в себе достаточно такта, чтобы поседеть. Только осунулся, как будто попытался стать эргономичнее. Глаза запали, и под кожей четко обозначились кромки глазных впадин. Волосы-то он наверняка подкрашивает. В трезвом уме и светлой памяти Хэнк не видел его вживую почти лет десять (о том, сколько и при каких обстоятельствах они пересекались, пока Хэнк был в полувключенном состоянии измененного сознания, ему думать не хотелось), и Хэнк был бы рад не видеть его столько же. Чокнутый изобретатель со своими играми, смысл которых понимает только один человек, если вообще, конечно, понимает, изобретай их, пожалуйста, где-нибудь подальше. Хэнк не был против самого его существования, нет, Хэнк был против его существования где-то поблизости — рядом с ним, например. Или в Детройте. Или в Америке. Да, боже мой, на одной планете. И всё-таки вот он, Хэнк, стоит на его пороге. Потому что пришел к нему. Хорошо, что Коннор не знает, на что и на кого Хэнк тратит своё время. Мысль о Конноре отдалась тупой болью — не надо о нем думать, не сейчас. Хэнк всю дорогу до этого совершенно другого особняка, который от предыдущего, судя по всему, отличался только в самых общих чертах, крутил в голове возможные вопросы. «Ты действительно меня сделал, или я ошибаюсь?», «Если не ошибаюсь, то зачем, тебе-то какая выгода?» и «Что Коннору пришлось пообещать, чтобы ты меня сделал?». Он отчаянно хотел знать ответы и отчаянно не хотел задавать вопросы. А теперь он стоял перед Камски, тот смотрел на него выжидающе, а Хэнк не мог разжать рта. Камски стоял, сложив руки на груди, и смотрел прямо перед собой, изрядно осунувшееся божество. Ни грязной неряшливой щетины, ни грязных рук, ни жирных волос, которые падают на глаза. — Неплохо получилось, да? Мозг непрошенно подкинул ему картинку: Камски сидит у него на животе и сжимает бока бедрами, костлявый чёрт. Теперь эта картинка всегда будет возникать у него перед глазами в самый неподходящий момент?! — Не могу сказать, что доволен на сто процентов, но считаю, что, учитывая исходный материал, вышло неплохо. Хэнк почувствовал, как с дрожащих ладоней вверх ползет скин. Я тебе не материал. — Садитесь, лейтенант, чего вы? Камски поставил бокал с шампанским на стойку и указал на кресло. Кресло было такой формы, как будто тот, кто его проектировал, всю свою жизнь прожил в комнате метр на метр и никогда не видел людей. Хэнк проигнорировал его вытянутую руку и спросил натужно:  — Зачем это всё? — Простите? — Зачем было вот это, — он указал на себя рукой, — делать? И как тебя не линчевали после революции? Если не андроиды, то хотя бы люди. Камски легко улыбнулся:  — Профессиональный интерес. А потом добавил: — И наш общий друг, конечно, бывает очень убедительным. Хэнк сначала стиснул зубы, а потом попытался себя убедить: ему все интересно, он хочет тебя спровоцировать, спокойно. Спокойно. Спокойно. — И что он тебе такого наобещал, что ты кинулся меня строить? — Ну, лейтенант, это всё-таки наше личное дело. Зря вы не садитесь. Хэнк стоял посреди комнаты, сжимал и разжимал кулаки, пялился на серо-кровавое полотно у Камски за спиной и ужасался осознанию: ему не о чем было Камски спросить. Это всё было одной большой ошибкой. Всё, что ему хочется спросить, звучало глупо и наивно, а эта мразь в любом случае не станет отвечать ему прямо. Он попытался все равно: – Так ты вернулся к истокам и опять делаешь андроидов? — Можно и так сказать. Вы, вот, например, этически сомнительная разработка. Как будто предыдущие не были этически сомнительными. — Из-за того, что у меня воспоминания… ну, мои, человеческие? — Хэнка бесило, что он как будто забыл, как разговаривать. Камски улыбнулся. – В том числе. Сраный сфинкс. — Почему прошло так много времени с тех пор, как я умер? Камски приподнял брови:  — Много? Знаете, сколько времени у меня ушло, чтобы сделать первую Хлою? Хэнк не знал, но Камски уточнять не стал, так что, видимо, это был риторический вопрос. Или он действительно считал, что все обязаны знать, сколько он делал эту первую Хлою. Может, это сейчас в учебниках пишут. Камски легко постучал по столу кончиками пальцев:  — Чтобы чего-то добиться, нужно запастись терпением. Он поднял на Хэнка глаза и посмотрел на него со значением. Камски точно не менялся с годами. И каждая его фраза звучала как издевательство, скорее всего, потому, что каждую фразу он произносил, как издевательство. Нет, этот не ждёт терпеливо, этот только выжидает. — Думаете, сделать андроида с человеческой памятью — дело пяти минут? Лейтенант, — сказал он осуждающе. Не принижай, мол, мой гений и мой талант, не веди себя как грубый мудак, не удивляйся тому, что тебя три года делали, а твой андроид за это время… Так, хватит. Хэнк посмотрел на него снова и снова подумал: почему тебя до сих пор не убили? Не андроиды, так чокнутые религиозные фанатики, не фанатики, так борцы за права людей, или борцы за права андроидов, или пролайферы, или прочойсеры, или мормоны, или амиши. Что ты такое? Почему тебя все еще никто не убил? Неужели у тебя настолько хорошие охранные системы? Неужели ни один андроид не мечтает оторвать своему создателю голову и поцеловать ее мертвый рот? И за столько времени ни один так и не попытался? Не всякий человек бы сдержался. Вот только они умные. Они практичные. А он может прикрутить им какую-нибудь фичу по желанию и поработать над обновлением. Выгодно дружить с творцом. Выгодно не ссориться с творцом. Выгодно терпеть неприятного, но гениального батю, который время от времени подкидывает тебе ништяков. Наверное. Все-таки не все бати одинаково полезны. — Так в чем дело, лейтенант? У вас какие-то проблемы? Системные сбои? Провалы в памяти? Перегрузки? — он улыбнулся. — Судороги? — Я не помню, чтобы я на что-то из этого соглашался. — О. Вполне объяснимо. — Дай догадаюсь, потому что технология новая? Камски неспешно пожал плечами: — Можно и так сказать. Но благодаря вашему вкладу она, конечно же, развивается. Не забывайте тестироваться каждые два месяца. — И что, никак не проверить ничего? Я не помню ни как умирал, ни как соглашался, и считаю это таки довольно подозрительным, — вот, он наконец-то это сказал. Камски улыбнулся так снисходительно, но якобы участливо, что у Хэнка едва не свело зубы: — О, Хэнк, вы никогда не умирали. Чего? Он сказал, отупело: — У меня могила есть. А если она пустая? Всё-таки пустая? А если всё это — плохой сон? И Камски, и пластик, и Коннор… — У вас в голове оцифрованные воспоминания человека, который был жив, а потом умер. С его воспоминаний сняли копию за неделю до его смерти. У вас нет никаких воспоминаний об этой неделе, вы не переживали медленное угасание и смерть. Ergo вы никогда не умирали, все просто. Так, подожди, помедленнее. Коннор говорил о точном переносе воспоминаний, но ни разу не упомянул об этом недельном слепом пятне. Он говорил только о багах, которые мешают Хэнку вспомнить. Он не знал? Он соврал? Он решил умолчать? — Я давал на это всё разрешение? — Разумеется. — И я даже могу увидеть свою подпись? — Оригинальный документ находится в ячейке, но у меня есть копия. Он на что-то нажал, перебрал настройки и по стене, поверх кроваво-серого полотна побежали белые буквы, а после них подсветилась его закорючка в углу, довольно правдоподобная. Вот только это ничего не значило, кроме того, что с юридической стороны вопрос, судя по всему, улажен. Что они сделали с ним, что он на такое согласился? «На какое?» — спросил насмешливый голос в его голове. «На очень, очень долгую жизнь с твоим любимым Коннором? Он, может, и не хочет заниматься с тобой своим странным андроидским секс-коннектом, но он все еще готов быть с тобой рядом и ухаживать за вашими общими рыбами. Или за тобой, капризный ты престарелый ребенок». И теперь он явно всерьез и надолго к тебе привязан, раз ты больше не можешь просто взять и умереть — закончил про себя Хэнк с отвращением. Он ждал, что ситуация упростится. Ситуация не упрощалась. — И почему нельзя оцифровать воспоминания мертвого человека? Вынуть оттуда воспоминания об этой неделе и вернуть их мне? — Технология не позволяет, — Камски едва растянул губы в улыбке. — Пока. Но мы над этим работаем. Коннор из-за него теперь в ловушке. — Лейтенант. — А? Наплевать теперь на Камски, его поглотила беспросветность момента. А тем временем Камски стал к нему впритык и заглянул в глаза. Он был ниже Хэнка, и значительно. Выглядеть так, как будто он здесь хозяин ситуации, ему это не мешало. — Я вас сделал, потому что вы — челлендж. — Он замолчал, а потом рассмеялся. — Боюсь, это плохо прозвучало. Мудак, краем сознания подумал Хэнк, вот же ж мудак. — Раздевайтесь, — как у него только его отвратительное рыбье лицо не болит столько улыбаться? Хэнк осознал и возмутился:  — Чего? — Я собираюсь вас откалибровать, лейтенант. С восстановлением воспоминаний это не поможет, но тонкая настройка вам не повредит. — Это так теперь называется? Камски смотрел на него, не отрываясь:  — Снимайте футболку. — А «пожалуйста» не скажешь? — Не будете ли вы так добры раздеться, лейтенант? Хэнк вздрогнул, Камски в ответ смотрел довольно. — Ты сейчас хочешь сказать, что наворотил у меня в голове всякой хуйни, или ловишь старого гика на ретроотсылке? — Почему не то и другое одновременно? — Камски рассмеялся, а потом сказал, — Серьезно, лейтенант, у нас не так много времени, как вам кажется. Доверьтесь мне. — Ни за что, — сказал Хэнк приглушенно, стягивая футболку через голову. — Что ты вообще можешь проверить? Я же новая модель. — Ну, раз уж вы пришли, не отпускать же вас просто так, — окей, это звучало нехорошо. — Давайте. — Что, прямо здесь? — Нет, разумеется. А зачем было тогда говорить, чтобы я раздеваться прямо здесь?.. Камски улыбнулся. Ага, точно, больной ублюдок.

***

Хэнк лежал на металлической койке и ловил весьма неприятные флэшбеки. Если Камски сейчас на него залезет… Господи, если он продолжит эту мысль, он сам себя ударит по лицу. Смесь трубок, проводов, ноутбук, какая-то неформатная дополнительная клавиатура, пучок проводников. — Если ты собираешься все это ко мне подключать… — Не волнуйтесь, лейтенант, я знаю, что делаю. — И что? — Посмотрим общий отчет о работе систем. Проанализируем. — Такой хуйней со мной в твоем центре не занимались. — Да? — безразлично спросил Камски, не отрывая глаза от мелкого экрана. — Удивительно. А теперь не двигайтесь. — А я не могу просто закрыть глаза и отправить тебе этот… — Не двигайтесь. Хэнк замер. Отчитал себя мысленно, но замер. — Не такая уж у тебя большая лаборатория. Камски усмехнулся: — Она и не обязана быть большой, в маленьких комнатах творится история. Датчики мигали, Камски смотрел на экран. Воткнутые Хэнку в грудь зажимы расползались из круглого отверстия сетью проводов и трубок. Он как будто попал в сай-фай категории «б». А, подождите, он живет в сай-фае категории «б». Зачем он сюда пришел? Ему вообще дадут отсюда уйти? Он поднял на Камски глаза. — Что ты из этого имеешь? Камски на секунду даже отвлекся и посмотрел на него в ответ:  — Патент. Технологию, — отвлекся снова. — Чем Коннор мог тебе заплатить? В смысле, я знаю, что у него есть деньги, он их честным трудом заработал. Но ты — сраный миллиардер… Подожди, это что, сыворотка правды? В смысле, ты что, нажал на какую-нибудь кнопку, и я начал тебе всё выкладывать? А можно Камски такую залить, чтобы наконец-то добиться от него нормальных ответов? — Нет, Хэнк, это всё вы. — Что он тебе пообещал? Камски посмотрел на него — сверху вниз. Тени делали из его рельефного лица жуткую диспропорциональную маску с блестящими глазами. — Материал для работы. Официальное согласие, официальное же разрешение не останавливаться, какие бы проблемы в процессе работы не возникли. Хотя нет, это было условием: не останавливаться. — И? — Пока что не останавливаюсь. Хэнк резко почувствовал холод койки под спиной.

***

Они сидели вдвоем с Коннором на диване перед телевизором, и Хэнк думал: почему они не съебали в Канаду сразу же после революции? Не взяли пожитки, не взяли Сумо и не съебались? Вся эта ерунда с халупой и небом сейчас была бы совершенно реальной. А он бы к этому моменту вообще умер — такой расклад был бы совсем уж идеальным. (делать вид, что ничего не произошло, было мерзко, но Хэнк предпочел подыграть; он сидел справа и коннорова диода ему не было видно; от его бедра до коннорова бедра было не меньше пятнадцати сантиметров, Хэнк никогда не замечал, какой у него огромный диван) Ясно было почему, конечно. Потому что с Детройтом, с целым сраным городом, нужно было что-то делать, а просто сбежать — было бы как-то глупо, жалко даже. Вот история творится на твоих глазах, считай, с твоим участием, и кажется даже, что жизнь начинает налаживаться — а вот ты съебываешь через границу, чтобы оказаться подальше от этой волнительной, нормальной жизни, в которой наконец-то снова делаешь что-то полезное? Представить смешно. Но если бы они сбежали, может быть, всё было бы по-другому. Хэнк постучал пальцами по быльцу дивана, а потом прочистил горло (последнее было необязательно) и спросил, перекрикивая голос диктора:  — Хочешь собаку? И тут же подумал: ну что за срань, он же не сыну-подростку предлагает купить щенка. Коннор отвернул голову от телевизора и развернулся к нему всем корпусом. Политическая ситуация мало отличалась от того, что происходило в Детройте три года назад. И да, новости заебали, но они все равно по вечерам смотрели новостные каналы вместе. Бессмысленно, они оба теперь могли подключиться к сети и просматривать новостные сводки. Но они все равно садились по вечерам у телевизора. Традиция, чего уж тут. Помогает поддерживать иллюзию нормальности. Ерунда, нормальным это всё не было никогда. У Коннора на щеке лежал синий отсвет от телевизора, а висок подсвечивался желтым, теперь Хэнку это было видно. — Хэнк, вы же были против собаки. — Я подумал… Не знаю. Так хочешь или нет? Коннор наморщил лоб и вместо ответа спросил:  — Вы ходили к Элайдже? — Нет, а что? — ты врешь, и он знает, что ты врешь. Хэнк не был в состоянии ни говорить, ни думать о Камски сейчас. Когда единственное существо в мире, которое знает тебя по-настоящему, это мерзкий зарвавшийся недобожок… Если это не пиздец, то Хэнк не знал, что такое пиздец, а он сына потерял, собаку, а потом сам умер. Ему о стольких вещах нужно было подумать, и он так не хотел о них думать. Однажды он пожжет себе все платы, потому что на автомате выльет в рот за раз полбутылки вискаря и поймет, что что-то не так, только когда станет поздно. Ну, или станет в самый раз. — Ладно, — он хлопнул себя по колену, — я устал, я спать. В смысле. Ну ты понял, — Хэнк махнул рукой. Лежать в постели и тупо пялиться в потолок — звучало замечательно, именно этим он и собирался заняться. Коннор окликнул его у самой двери:  — Хэнк. — А? — он обернулся и оперся плечом о косяк. — Я хочу собаку.

***

Когда дверь скрипнула, Хэнк попытался сделать вид, что ничего не заметил. Что он спит. Отключился. Перешел в режим гибернации. Получилось только напряженно замереть, уставившись в потолок. А Коннор не стал стучать, просто приоткрыл дверь и мягко прикрыл её за собой. Чертова машина для убийства — с нервным смешком подумал Хэнк. Взгляда от потолка он отрывать не стал. Негромко ступая, Коннор подошел к кровати, потом, как будто засомневавшись, развернулся обратно. Хэнк скосил взгляд — Коннор снял с кресла одеяло (с нормального кресла, не такого, как у некоторых), подошел к кровати вплотную и накрыл Хэнка этим одеялом, аккуратно расправив и тут же поправив на плечах. Хэнк смотрел на него, теперь не скрываясь, прямо, но в темноте коннорового лица все равно было практически не видно. Хэнку оно больше не нужно было, это одеяло, чтобы согреться, он мог просто выкрутить температуру до необходимой отметки, они оба это прекрасно знали. А одеяла — это такой никому не нужный пережиток прошлого. В будущем никому не будут нужны одеяла. У всех будут синтетические тела с настраиваемыми температурными датчиками и… Кажется, его понесло. Коннор присел на краешек кровати, как будто сложился пополам, а потом слегка толкнул Хэнка в бок и лег рядом, обхватив руками, прямо поверх одеяла, в странном подобии объятий. Одна рука — поперек груди, вторая — на плече, лицо — тоже где-то у плеча, частично в собственной ладони. Хэнк закрыл глаза. Что это было, что это должно было значить, и так ли его это волновало, чтобы начать вслух задавать вопросы? В его молодости такое называли противоречивыми сигналами. Тяжесть чужого тела была приятной. Интересно, у него теперь могут затечь передавленные руки, или даже синтетическое тело от такого не спасает? Хэнк несколько минут вслушивался в мерную ритмическую пульсацию их тириумных насосов, и это было неплохо, а потом Коннор сжал руки сильнее — Хэнк скосил на него глаза, в темноте комнаты конноров висок теперь светился как фонарик, и этот фонарик Коннор старательно прятал, сильнее вжимаясь лицом в его плечо. Туда же, в плечо, Коннор пробормотал ему что-то неразборчивое — Хэнк почувствовал только щекотную вибрацию от его голоса. — Эй, — хрипло и тепло сказал он. — Знаешь, говори громче, или не говори вообще. Коннор приподнял лицо — одеяло осветило синим — положил подбородок на его плечо и посмотрел на Хэнка прямо — черноглазое чудовище с мягким изгибом лица и круглой ямочкой на подбородке. — Ну? — поторопил Хэнк, на самом деле наслаждаясь моментом. — Чего тебе? Повел плечом со смешком, так что конноров подбородок дернулся и соскользнул с его плеча. Будь Коннор человеком, у него бы от такого точно клацнули зубы, но Коннор только опять положил подбородок ему на плечо, чуть склонил голову и сказал очень серьезным тоном, глядя ему в глаза: — Я рад, что вы есть, Хэнк. Чёрт. Хэнка как будто обдало холодной водой — и сожалением: какого черта ему нужно было переспрашивать? Пару звенящих секунд он просто продолжал смотреть Коннору в глаза, а потом хрипло сказал: — Будешь говорить такие вещи — спихну тебя с кровати. Пожизненно. Коннор продолжал на него смотреть, и тогда Хэнк цапнул свободной рукой край чертового одеяла, раскрылся сам, перекинул одеяло на Коннора, а потом обхватил его руками поверх одеяла и крепко сжал. Чужие волосы лезли ему в рот, но жить можно было. От Коннора пахло синтетическим очистителем, и это был знакомый запах. Коннор не имел никакого морального права говорить ему такие вещи.

***

– Зачем мы вообще встали так рано? — спросил Хэнк. Учитывая, что предыдущие пять часов они просто лежали, обнявшись и напрямую не соприкасаясь кожей, было даже странно, что он был не против еще так полежать. Рано, поздно — какая разница? Он просто хотел поворчать. Расцепляя руки, выползая из-под одеяла, опуская ноги на пол, ему просто хотелось быть старым недовольным человеком. А вот Коннор, наоборот, казался полным энтузиазма:  — Работа не ждет, Хэнк. Ждет, конечно. Неделю ждала. Но теперь, видимо, заждалась. А полицейский-андроид должен идти и спасать мир — или хотя бы в участок прийти к девяти. Коннор поднялся и вышел, Хэнк остался лежать, но уже через пару минут и сам встал, покачиваясь — и очнулся только в ванной. По утрам нужно умываться, это все знают, особенно твой глупый мозг. Он по привычке холодной водой сполоснул еблет, вытер его полотенцем и только потом посмотрел на себя в зеркало. Потер лицо. Снова посмотрел. Занавесить бы его как-нибудь, конечно. Он вспомнил, что ему заливал Коннор. Нанокожа, говоришь? С третьей попытки у него получилось что-то похожее на нормальные человеческие волосы нормального человеческого оттенка. С пятой попытки он дорастил их почти до подбородка, и они даже слегка завились, как будто он простоял минут двадцать под карнизом, спасаясь от дождя. Мысль о том, что стоит ему утратить концентрацию, они исчезнут, была откровенно жуткой. Постоянно, каждую секунду думать о своих волосах, чтобы они не исчезли? На каком круге ада такое проходят? Он подумал о белой обезьяне — волосы не исчезли. Это точно можно было назвать прогрессом. Новенькая трехдневная щетина на щеках заставила его почувствовать себя лучше. Он потерся ладонью о колючую щеку — да, определенно лучше. — Хэнк? В зеркале он кинул взгляд себе за плечо: в проеме дверей предсказуемо оказалось обеспокоенное лицо, на дверном косяке расплывалась желтое пятно от лампочки диода. «Ну чего ты хочешь?» — подумал Хэнк беспомощно, а потом повернулся к зеркалу спиной и пожал плечами: — Ну как? Коннор долго смотрел на него, чуть склонив голову, что Хэнк не выдержал и нервно хохотнул:  — Что, так плохо? — Я бы скорее сказал непривычно. — Ага, то есть на мое новое лицо тебе смотреть было не непривычно? Серьезно, — он запустил руку в волосы, — я чувствовал себя голым. Коннор утянул его в кухню, и всю дорогу Хэнк представлял себя домохозяйкой из пятидесятых: «Дорогой, ты аккумулятор зарядил?», «Тириума выпил?», «Табельное не забыл?» — человеком, который много улыбается, и тем временем стремительно катится к депрессии и алкоголизму. Жаль, с алкоголизмом теперь покончено. Ты, кстати, револьвер мой вместе со мной не закопал? Хэнк уже раскрыл рот, чтобы спросить об этом вслух, но Коннор его перебил: — Все после работы, Хэнк. Он собирался как человек, и Хэнк подумал, что, может быть, это из-за того, как они вместе собирались последние несколько лет. Что-то в этом было хорошее. Милое почти. Он готовится выйти из дома, а ты смотришь и подсказываешь варианты, где могут валяться ключи (зачем ему ключи, он может выключить сигнализацию одним движением глаз). Хоть бы только Коннор ни делал вид, что не знает, где они лежат, только чтобы Хэнк мог ему «помочь». Но вот чего Хэнк сейчас действительно хотел бы, так это выпить кофе. Эх. Да, кофе бы сейчас. Даже самого мерзкого. Точно. Мерзкий кофе. — Как там в участке? Коннор пожал плечами. — Два нераскрытых убийства. Хэнк хотел знать подробности. Хэнк не хотел знать подробности. Интересно, чем Хэнк теперь будет себя развлекать в его отсутствие? Пытаться проявить на коже старую татуировку? Отличное хобби, замечательное, можно «набить» себе: «Гэвин Рид — малолетний придурок», можно: «Хэнк Андерсон: бесполезный кусок пластика и труп под могильным камнем – един в двух лицах». Коннор перехватил его взгляд и сказал: — Помогите мне с галстуком, — и поправил удавку на плече. — Знаешь, парень, это уже что-то из плохих, дешевых ромкомов, — проворчал Хэнк в попытках не улыбаться слишком широко, отбирая у него галстук и приподнимая пальцами конноров воротничок. Его скачки настроения напоминали качели. Коннор в ответ смотрел прямо, спокойно и нечитаемо, так что Хэнк только хмыкнул и, чтобы остаться серьезным, уставился на верхнюю пуговицу его белой рубашки, как и положено, застегнутую. Остаться серьезным не получалось, губы разъезжались в улыбке. Старый дурак. — Я прекрасно знаю, что ты можешь завязать его с закрытыми глазами, — сказал Хэнк, пытаясь не отвлекаться от узла, — стоя на одной ноге. В выключенном состоянии, — черт, он бы на это даже с интересом посмотрел. Пиджак, может, и был новым, а вот эту чертову дешевую удавку Хэнк помнил. Они вместе купили её в круглосуточном магазине, и Коннору она почему-то нравилась. Черт знает чем, всратым кислотным узором что ли? Бог с ним, Хэнк не собирался его винить, от плохого вкуса в одежде еще никто не умирал. Даже он сам не от этого умер. Хэнк затянул узел, опустил воротник, провел ладонями по бортам пиджака, как будто мимоходом, легко хлопнул Коннора по плечам. Убрал руки. — Ну вот, нормально? Коннор задумчиво поправил узел с очень профессиональным, очень задумчивым лицом человека, всерьез проверяющего: нормально ли? Если не присматриваться, можно было и не заметить, что уголки губ у него подрагивали. Наконец он утвердительно кивнул:  — Нормально. Говнюк — подумал Хэнк с чем-то опасно напоминающим обожание, — говнюк. Он окинул его коротким взглядом с ног до головы — что-то было не так, и он не сразу понял, что именно, но потом вдруг понял. Хэнк поймал пальцем шлёвку на конноровых брюках, у самого значка, и потянул на себя. Коннор носил значок на поясе — вот что значит дурное человеческое влияние. — Ты — лейтенант! — настроение у него вдруг сделалось каким-то совершенно по-дурацки игривым. — Слушай, серьезно. Дай глянуть. — Эй! — Здесь указано, что ты андроид, я даже не знаю, по-расистски это или нет. — Хэнк. — Мы хоть обмыли это событие? — он постучал ногтем по значку. Лицо Коннора на секунду застыло, диод окрасился желтым, и Хэнк осекся: — А. Ясно. Значит, к этому моменту я уже умер, — он, кажется, за эти недели видел у Коннора желтый диод чаще, чем за всю их совместную жизнь до этого. А еще, кажется, его теперь постоянно будет швырять из модуса «флиртую с андроидом» в модус «ненависти к себе». Хоть эта динамика в его жизни присутствует стабильно. Хэнк хрипло сказал: — Ладно, до ночи только не сиди. Шли на хуй Фаулера, если он попытается заставить тебя пахать сверхурочно. Ебал я его норму раскрываемости. Коннор посмотрел в ответ непонимающе, а потом сказал: — Нет, нет, Хэнк. Вы идете со мной. А? — Мне нужна ваша помощь. Пойди туда, не знаю куда, забери то, не знаю что. «На город посмотрите», — сказал Коннор, как будто город мог измениться так уж сильно за последние три года. Только стоя в пробке на третьем повороте, до Хэнка дошло, что все дела, которые точно срочно нужно было за сегодня сделать, Коннор для него выдумал. Иногда собственная догадливость Хэнка поражала.

***

— Ну что, как в участке? — спросил его Хэнк, когда они сидели вечером на кухне за столом. Коннор выглядел так, как будто хотел что-то сказать, но потом сдержался. Лицо у него стало сосредоточенным, почти грустным даже. Хэнку ужасно захотелось поймать его щеки ладонями, сжать легонечко и целовать его сосредоточенное лицо, пока оно не перестанет быть таким сосредоточенным, а диод снова не станет голубым. Притираться заново, по второму кругу, было трудно и тяжело. Нужны ли ему вообще теперь поцелуи, кстати? Ради бога, у него теперь даже члена больше не было — прощай фаллоцентрическое мировосприятие — вот где должен был случиться кризис личности, а он думает о том, нужны ли ему поцелуи — и нужны ли Коннору поцелуи. Раньше он думал, что да. Теперь — он накрыл лицо ладонью и смял усталым движением — теперь он был не уверен. В целом, всё ведь на удивление осталось похожим на то, каким было до его смерти. Он был собой, он чувствовал себя собой. А вот с телом было немного сложнее. Хорошо, что Хэнк не помнил в мельчайших деталях, какой его мясная оболочка была лет тридцать назад — мозг милостив и стирает такие вещи из памяти. Но отдельные вещи он все-таки помнил. Однажды он смотрел на свое предплечье не менее пяти минут, потому что вдруг понял, что на нем должна была быть родинка — вот здесь, почти у локтя — но её не было. Никто не сканировал его, когда ему было двадцать, чтобы сделать по его образу и подобию андроида через овердохуя лет. Это «как бы его» тело в мелочах было совершенно не похоже на то, что у него было. Это, новое, было приблизительное, льстящее, механическое. Родинку он нарисовал. Но потом еще несколько дней его потряхивало от того, что она теперь была приблизительно на нужном месте. Приблизительно. Не совсем там, где должна была быть, но приблизительно. Им, наверное, с Коннором теперь даже не нужно было заниматься сексом, хотя Коннору ведь нравилось то, как они занимались сексом раньше — все эти ковыряния во внутренностях? Вроде бы? В любом случае, всё еще была одна штука, которую они могли сделать вместе и которая требовала определенного уровня интимности. Этот их коннект через руки. Когда два андроида очень любят друг друга… Да, да. Как только об этом спросить-то теперь? Неужели прямо? Хэнк открыл рот и понял, что его несет и он не может остановиться: — Слушай, мы могли бы, я не знаю, если теперь я андроид — как вы это делаете? Когда пропадает скин и можно, ну, подключиться друг к другу? Не хочешь? Мы могли бы… Я тут как раз грыз себя, что нарушил этикет и полез к твоей руке без спроса… Только когда Хэнк замер, пытаясь сохранить самое незаинтересованное лицо из возможных, он решился и кинул взгляд на Коннора. Коннор смотрел загнанно, как будто он в эту секунду что-то исключительно быстро высчитывал. А. Вот, значит, как. Радостным согласием это точно было не назвать. Хэнк мог ходить вокруг да около, он, черт возьми, хотел ходить вокруг да около. Невыносимо, ужасно сильно хотел, но вместо этого сказал тихо и поразился сам, как несчастно это прозвучало: — Ты теперь видеть не можешь мою пластиковою рожу, да? Я думал, ты этого хотел, — и под "этим" Хэнк имел в виду сразу очень многое: всю эту их жизнь вдвоем, все эти глупые и нелепые вещи, которыми они могли заниматься вместе, его, Хэнка, общество. Всю эту гору металла и пластика с его, Хэнка, мозгами внутри. Зачем было меня возвращать, если это причиняет тебе так много неудобств? Зачем? Коннор молчал, глядя прямо перед собой и не моргая. Диод у него мигал красным, как яростное колечко загрузки. Хэнк считал секунды. Через тридцать две Коннор отчеканил: — Я хотел, чтобы вы не были мертвым, — он замолчал, и Хэнк понял, что задержал дыхание, которого у него не было и которое ему было необязательно задерживать. — И я не представляю себе сценария, в котором я не хотел бы смотреть на вашу пластиковую рожу. Это был полный пиздец.