Fake Love

«Он не придет», — подумал Юнги, отхаркивая на землю свои мысли. Тело словно бы оцепенело, голова раскалывалась, а к вискам могильный воздух приставил револьвер. «Он не придет», — звучало, как посмертный приговор. Юнги захотелось откинуть собственную душу, захотелось исчезнуть, а еще больше захотелось разбить ему лицо, потому что он не имел права не приходить, потому что в этот день шесть лет назад они похоронили своих родителей, а он плакал громче всех, тяжелее всех. Его слезы напоминали мальчику сталактиты, со звоном падающие на пещерные плиты, разбивающие их и ломающие землю. Тогда для Юнги не было никого печальнее Чимина, ничего ужаснее его истошного крика, а теперь он просто взял и не пришел, не пришел и не придет. Четыре счастливых глаза на могильных плитах озаряли кладбище лунным сиянием сумеречного дня, одинокие ивы низко склонили головы и дрожали своими тонкими прозрачными телами. Время складывалось в ладонь и терялось в переплетениях линий, время исчезало и тихонько сходило с ума, как и сам Юнги — восемнадцатилетний старик в кошачьем обличье. Юноша низко поклонился двум могильным плитам, а те лишь одарили его своим пугающим молчанием — Юнги почувствовал его между своих ребер. Собравший с мыслями и тяжело вздохнув, он развернулся и медленно поплелся по узкой, похожей на смертельный путь дорожке, теряя по дороге последнюю надежду. Сердце подростка с каждым новым шагом заполнялось желчью и черной, похожей на мазут обидой — такой, от которой нельзя отмыться, нельзя спрятаться. Юнги шел среди сотен умерших лиц, чувствуя, как одиночество сдавливает на его шее петлю, чувствуя, как ненависть вытесняет весь кислород из легких, заполняет их и выливается горьким взглядом покрасневших глаз. Он устал, устал от этого. В нем не осталось сил, чтобы держаться на ногах, не осталось даже желания это делать — ноги сломались, сердце разбилось, смерть прильнула к губам. Слюдяной вечер вздохами сломал ему спину, а сотни могил, к которым уже давно никто не приходил, так и шептали ему: «Убеги от него». И Юнги бы честно убежал, оставил бы Чимина умирать в одиночестве, потому что он ненавидел своего брата, так сильно, как никогда еще до этого. И эта ненависть даже сейчас тянулась за ним мертвым грузом, словно мешок с костями, привязанный к ногам. Юнги бы убежал, но он все еще ребенок — некуда бежать. Поэтому он продолжал идти, проглатывая свою обиду. Идти среди этого могильного тумана. Вскоре дорожка закончилась, открывая двери в новый живой мир — в мир, где был Пак Чимин и был Чон Хосок — вшивый пес и его хозяин. Юнги, напоминающий тень, свернул налево, направляясь к автобусной остановке и нервно отсчитывая деньги. Ржавые копейки в руках были похожи на солнечные лучики, поэтому подросток на время задержал на них свой взгляд и пропустил через свое сердце детское глупое воображение, но сразу же запретил себе подобные мысли, утопая во взрослом мире обиды и ненависти. Убедившись, что ему хватит на одну поездку до квартиры, которую его брат так любил называть их домом, Юнги спрятал деньги в карман и стал дожидаться приезда нужного автобуса. Холод пробирал до самых костей, но юноша и без того знал, что такое мороз, поэтому он держался стойко, не позволяя своей коже свернуться в трусливый комок, а своему телу задрожать, словно осиновым листьям. Мороз — помещение, в котором он живет, мороз — его глаза цвета грязи. Юнги оглянулся, пытаясь увидеть хоть одну живую душу среди этого декабрьского мрака. Снег еще не выпал, но мертвенно-бледная земля уже подготовилась к спячке — вырыла себе могилу размером в три тяжких месяца. Убила всех вокруг подростка. Юнги тяжело вздохнул и, убедившись, что он один здесь, достал свою секретную пачку сигарет, украденную у Чон Хосока — их с братом хозяина. Юноше не хотелось их курить, не хотелось даже брать их в руки, но больше у него не было ничего. Разве что печаль, спрятанная в морщинах на детском личике, но выкурить ее нельзя, насытиться ей невозможно. Ее можно только вытянуть из кожи ночью и расплакаться, закрывая рукой рот — Чимин не должен услышать, как Юнги ломается. Не успев достать зажигалку, Юнги подпрыгнул на месте и распался на куски. Машина, черная и огромная, напоминающая вражеский танк, надвигающийся на тебя в тупике, появилась среди слюдяной зимней дымки. Подросток нервно спрятал пачку в карман, чувствуя, как три последние сигареты ломаются в его пальцах. Дверь автомобиля открылась, неуместное адское тепло обожгло окружающий воздух, а Чимин, еле стоящий на ногах, выполз из салона и побежал к брату, словно верный пес. Юнги поежился и нарочито недовольно посмотрел в другую сторону, пытаясь игнорировать предателя своего, пытаясь одним своим взглядом вставить кол ему в сердце. Чимин снял с себя свою теплую куртку и попытался накинуть ее на плечи брата, но тот лишь сделал несколько шагов назад и злобно посмотрел на юношу перед собой, так злобно, что машущий своим хвостиком пес вдруг замер в оцепенении. — Ты злишься? — проскулил он. — Прости, знаю, что виноват… — Не разговаривай со мной, ничего не говори, я не хочу тебя слушать, — огрызнулся Юнги, отталкивая Чимина в сторону и замечая, как два огонька фар автобуса появляются где-то вдалеке, — ты даже про родителей забыл из-за того, что опять раздвигал перед ним свои ноги, да? — Не говори так, пожалуйста… — Почему? — подросток криво улыбнулся. — Почему я не могу сказать, что мой брат — шлюха, если это так и есть? Чимин на секунду опешил, а после кивнул и искренне улыбнулся, молча накидывая на ребенка свою куртку и чувствуя, как мороз пробирает все тело, чувствуя, как страх ломает кости. Юноша облегченно выдохнул и осмотрел Юнги на наличие болезненного румянца, а после, не найдя такового, погладил его по голове. Чимин запомнил, запомнил каждое грязное слово, что его брат говорил ему. У парня внутри был целый уродливый сад из них, целая библиотека, хранить которую в себе уже превратилось в чертову привычку. Эти слова — часть его души, часть Чимина, которую вырвать из себя он просто не в силах. Юноша взял Юнги за плечо и развернул к машине, где Чон Хосок сверкал своими ядовитыми глазами в недовольном экстазе. Подросток не хотел садиться к нему на цепь, не хотел идти туда и не хотел ехать в то место, что ему окрестили домом без его собственного желания. Он ударил Чимина по руке и развернулся в сторону подъезжающего автобуса, но, кажется, у жизни были совершенно иные планы. Потому что хозяин больше ждать не мог, потому что хозяева часто бывают жестоки со своими домашними питомцами, а Чон Хосок заводил их исключительно ради того, чтобы по частям их пожирать. Мужчина вышел из салона, а Юнги сжался от ужаса и ненависти. Острое лезвие — так бы он назвал этого человека, огромное лезвие, перерезавшее уже, вероятно, сотню глоток — вопрос времени, когда очередь дойдет до братьев. Чон Хосок был идеален во всех смыслах этого слова, потому что Чон Хосока знали как гениального сценариста, имеющего собственный театр, как прекрасного человека с изящными чертами лица, с красивыми живыми глазами и великолепными манерами. И не было ничего в нем, что могли бы посчитать за изъян. Но Юнги знал не такого его, Юнги знал хозяина с улыбкой дьявола, с мертвыми маками в глазницах, с сердцем, напоминающим черную дыру, и безумными мыслями. Подросток бросил мимолетный взгляд на Чимина, на губах которого резко заиграла эта наигранная кривая улыбка, на шее которого красовалась уже новая серебряная цепочка, напоминающая ошейник. Хосок продвигался медленно, изящно, но страшно, безумно страшно, словно в руках у него был нож, словно руки эти чесались и гудели — так им хотелось вонзить оружие в душу. Старший из братьев завилял хвостиком и, отпуская Юнги, двинулся к своему хозяину, когда тот остановился и усмехнулся, глядя то на мальчика, то на свою самую главную игрушку. — Ну и почему ты такой упрямый? — спросил Хосок, заглядывая в глаза подростка. — Тебя согласились подвезти в уюте и тепле, а ты строишь из себя недотрогу? Глупый ребенок. — Извини его… Он не хотел, ты же знаешь, — неуверенно начал Чимин, сминая руками подол теплой толстовки, — он просто еще… — Не можешь уследить за своим собственным братом, малыш, да? Может, его наказать нужно хоть раз? Хочешь, это сделаю я? — Нет, не нужно, он ведь не сделал ничего плохого, — заскулил он, — он хороший мальчик, просто непослушный, правда хороший, честное слово. — Ладно, — вздохнул мужчина и оценочно посмотрел на Чимина, — кстати, пока я был в машине, заметил, что на фоне Юнги ты смотришься каким-то жирным. Тебе стоит похудеть, а то мне теперь даже не хочется тебя трогать. — Я похудею, клянусь… — Не могу вас слушать! — вскрикнул парень, закрывая уши руками. — Вы отвратительны. Вы оба, я ненавижу вас, ненавижу! Юнги сорвался с места и ринулся к открывающимся дверям автобуса, запрыгивая туда и даже не глядя на его номер. Хотелось просто уехать, уехать и быть как можно дальше от всего этого кошмара, в который его жизнь превратилась после прихода Чимина и Хосока в его уютную тихую душу, в его спокойствие и мечту. Автобус тронулся с места, а подросток скатился вниз по сидению и рухнул на грязный пол, пытаясь объяснить себе, что он должен держаться, пытаясь не вспоминать, как сегодня утром он проснулся от стонов собственного брата в метре от себя, как Хосок вдруг скинул с себя юношеское тело и заставил его пойти и прямо сейчас перекрасить волосы в русый. И ужаснее всего было то, что Чимин так и сделал. И теперь Юнги наблюдал, как эта самая русая голова скрывается в салоне машины своего хозяина. Подросток закрыл лицо руками и попытался вздохнуть, но в горле застрял такой огромный ком обиды, что проглотить его уже так просто не получалось, проглотить его уже было невозможно, поэтому ему оставалось только вырывать из себя собственные мысли, выкидывать их через окно пустого холодного автобуса и пытаться похоронить собственное «Я» в зимнем пейзаже. Думать тяжело, жить — еще тяжелее. У Юнги нет дома, никогда не было, никогда не будет, но есть лекарства, которыми можно заполнять пустоту внутри себя хотя бы на несколько часов, что он и собирался сделать сейчас, что он и делал всегда, когда мысли превращались в осиный разъяренный рой, а душа — в виновника их ярости. А у Чимина лекарств не было, не было ничего, кроме Юнги, что так отчаянно его ненавидел, поэтому юноше оставалось только упиваться настоящим, больно режущим стенки сердца. Он сидел в машине, вжимаясь в мягкое сидение и чувствуя, как аромат дорогого одеколона мужчины заползает ему под ребра и ломает их, крошит их — парень забыл, как дышать. Хосок ехал плавно, но быстро, потому что знал: сидящий рядом с ним пес боится ездить на большой скорости. И поэтому нога будто бы сама давила на педаль, будто бы заставляла пугать его, ломать его, ведь это так интересно. Так интересно наблюдать, как с увеличением скорости движения Чимина все больше и больше страх придавливает к спинке, как по его лицу скатывается холодный пот, но на губах сохраняется эта кривая улыбка. И Чон Хосок, имеющий ясный орлиный взгляд, скрыться от которого не было никакой возможности, точно знал, что все эти эмоции фальшивы. Точно знал, зачем сейчас этот юноша сидит с ним, а сам он везет его в дом — в дом, купленный на его деньги. Затем, что Чимин боится бедности, затем, что Хосок любит играться. И оттого, что Хосок все это прекрасно понимает и в чувства он совершенно не верит, он позволяет себе все. И сейчас он тоже позволил себе все, потому что знал, что этот мир его любит и простит любые грехи. — Эй, — дьявольски улыбнулся мужчина, резко останавливаясь на красный свет, — малыш, эй, ты чего такой бледный? Испугался чего-то? — Н-нет, все хорошо, — солгал юноша, растягивая губы еще шире, так, чтобы те сломались. — Нравится ездить на большой скорости? — Очень нравится, пейзаж за окном превращается в одну сплошную линию, да и сердце будто бы замирает. — Ну тогда я поеду еще быстрее, все ради тебя. — Спасибо… Мужчина надавил на педаль что есть мочи — и автомобиль, сорвавшись с цепи, взлетел над трассой, оставляя за собой частички души перепуганного парня. Чимин сцепил руки в замок и впился ногтями в собственную кожу, закусил губу и надавил на нее так, чтобы рот наполнился не немым криком, а металлическим вкусом. Чон Хосок ненавидел страх, Чон Хосок ненавидел слабых и некрасивых, а Пак Чимин попадал под все эти критерии, и поэтому ему было безумно страшно. Страшно, что он потеряет этого мужчину, что снова будет голодать, что мечта Юнги никогда не исполнится. И все это из-за того, что у юноши не хватило сил идти до конца. Парень устало закрыл глаза и попытался уснуть, надеясь, что его за это не накажут, надеясь, что ему приснится сладкий сон — единственное, что у него было, за что он цеплялся. — Чимин, знаешь, — начал Хосок, когда машина наконец прекратила эту скоростную пытку и остановилась около многоэтажного дома в спальном районе, — посмотри на меня. Юноша послушно открыл глаза и повернулся к своему хозяину, натягивая уродливую фальшивую улыбку. А Хосоку все это только в радость, ведь чем больше яда в чужих глазах, тем интереснее. Чем страшнее и ненавистнее он кажется, тем больше в нем загорается желание. А Чимина хотелось ломать, хотелось прямо сейчас и здесь, потому что он был запретной игрушкой, потому что мужчину ждала еще и его вторая жизнь, связанная с тем, кого ломать не получается, кто себе цену знает точно и кого ломать нельзя. Поэтому сейчас по разуму Хосока лился яд, заполняющий в нем все живое, все хорошее. Мужчина оценивающе посмотрел на Чимина, провел рукой по его волосам, по линии стройных ног, а после замер и резко убрал руку, заставляя юношу вновь усомниться в себе. Так забавно, так весело наблюдать за теми, кто себя не ценит, кто в себе не уверен, за тем, кого назвали Пак Чимин. — Ты поправился, — опустил свои чугунные слова на разломанную улыбку Хосок, — сколько ты набрал? — Я не набирал… — Сколько? — железным тоном спросил он, заставляя кровь в жилах парня застыть. — Может, два килограмма… — прошептал Чимин, нервно закусывая губу. — Прости меня… Я не хотел… — Что ж, раз ты не хотел, — он улыбнулся и погладил своего верного пса по головке, против шерсти, — тогда похудей для меня до сорока пяти килограммов. — Но это ведь нездорово, ведь я выше ста семидесяти, я- — Хочу, чтобы когда я делал так, — мужчина опустил свои руки на юношеские ключицы и провел по всей их длине большими пальцами, — твои косточки резали мне кожу, а когда я делал так, — его пальцы забрались на скалистые колени и очертили линию до паховой области, останавливаясь на внутренней части бедра, — мои руки могли охватить всю твою ногу. Понимаешь, о чем я прошу? Сделаешь это для меня? — Конечно, хен, я сделаю. — Хороший мальчик, — мужчина облизнулся и подарил ядовитый поцелуй юноше, а после выгнал из своей машины и умчался вдаль. А Чимин так и остался на улице, не зная, что ему делать дальше, не зная, где Юнги и как на себя теперь смотреть. Юноша тяжело вздохнул и направился в свой постылый дом, где без памяти свалился на пол и, погружаясь в собственное одиночество, уснул. И ему приснился этот счастливый сладкий сон, такой сладкий, что у него из глаз полился сахар, а руки превратились в карамель и растеклись по паркету. Вот бы не просыпаться.

***

Этот дом — пламя, этот дом — безразличие. Небо над ним вытянулось в окоченении трупа, сад, что громоздился вокруг, напоминал петлю. Из этого дома пахло морской свежестью и гнилью сточных вод. Будто бы на первом этаже, где обитал Чон Хосок, все погибло, разбилось и сломалось, будто бы одни только его ядовитые глаза могли испепелить все вокруг, сжечь все дотла. И сожгли, и испепелили — ничего не осталось. Хосок открыл тяжелую дверь и, сняв с себя верхнюю одежду, направился к своему кабинету, однако путь его был совершенно точно омрачен и испорчен. Потому что змея, выедающая в нем нервы, была здесь. Змея по имени Ким Сокджин — известный актер, с которым они состоят в отношениях вот уже пять долгих мучительных лет. Хосок бы их разорвал, ведь он с самого начала не чувствовал ничего к этому человеку, он бы еще и глотку этому юноше разорвал, чтобы неповадно было портить такой идеальный вид из окна своими широкими плечами каждый чертов вечер. И чтобы не бежал он к нему, как сейчас, словно собака, потому что Хосок с ним играть не станет, потому что Хосока не интересует ничего, что нельзя было бы сломать. Но он лишь улыбнулся, устало и измученно, улыбнулся и принял чужие объятия. И поцеловал через силу эти щеки, и даже поцеловал эти мерзкие пухлые губы, хотя и не хотел этого, хотя и ломался под ними. Он просто продолжал это делать, потому что никогда не знаешь, когда именно появятся камеры, когда именно эта бомба взорвется — и Хосок убьет Джина собственными руками. Но пока этого не произошло, мужчина будет играть в этот сладко-горький квест. Юноша набросился, любовно оглядел вечно уставшего сценариста, оглядел и попытался показать себя с самой лучшей своей стороны. Но Джин знает, он всегда это знал: Хосоку наплевать. И это было безумно больно, безумно страшно, потому что он всегда отвечал на поцелуи, всегда сжимал его руку, всегда делал с ним в постели все, о чем только бы актер ни попросил, но всегда это было так бесчувственно, что любое наслаждение терялось в этих грязных глазах. Как и сейчас. — Хочешь я сделаю тебе кофе? — мило пролепетал Джин, отрываясь от молчаливых губ. — Не хочу, — отрезал он, — дай пройти в кабинет уже, сколько можно. — Ну… Я могу тебе в кабинет принести кофе, ты же его любишь, да? — Твой кофе всегда невкусный. Мужчина недовольно сверкнул глазами и оттолкнул от себя юношу не в силах больше терпеть наличие этих ледяных рук на своем дорогом костюме — чертова дешевка. Джин тяжело вздохнул и отошел к стене, позволяя Хосоку пройти в свою закрытую ото всех комнату, где он ночует, где он пишет и где пропадает все время, проваливаясь в эту кротовую дыру, убивая себя, чтобы ни секунды лишней не провести с юношей. А ведь на камерах он такой ласковый, такой хороший, такой правильный и заботливый. Только одно небо знает, сколько же раз Джин порывался всем все рассказать и расплакаться, сколько раз ему хотелось опускаться в эти теплые объятия в их доме и не чувствовать, как фальшь разрывает кожу. — Ты был на работе, да? — поинтересовался актер, когда Хосок уже почти закрыл дверь. — Да, на работе, где же я еще мог быть? Или ты глупый? — Ты можешь все, — тихо произнес Джин, буравя взглядом свои босые ноги, — разве нет? Если бы мне сказали, что в свое свободное время ты убиваешь людей, я бы поверил. — Ты обо мне такого плохого мнения? — Вовсе нет, я люблю тебя. Всегда любил, ты же знаешь. А ты меня любишь? — Конечно же люблю. Разве ты не заметил? «Нет», — хотел было произнести Джин, но произнес лишь тихое «заметил». И дверь закрылась, и мужчина снова исчез, снова пустился в безумный пляс с темнотой и безразличием. От Хосока все время пахло чем-то странным, чем-то чуждым, но юноша всячески запрещал себе думать об этом, потому что он смотрел на весь этот мир сквозь призму влюбленности к своему дорогому сценаристу, потому что для него не было ничего дороже его искренней улыбки, видеть которую ему, правда, довелось лишь однажды — на похоронах господина Чона. Джин запомнил, как счастливо и как облегченно выгнулись эти губы, что всегда целовали его шею, но никогда не целовали его не через силу. Квартира была погружена в ночной мрак, но огонь в ней только-только начал разгораться. Потому что живое вытеснялось болью, потому что стены начинали давить. Юноша выдохнул из себя обиду, а после скинул тяжелый халат, позволяя изящному телу, облаченному в шелковую ночную рубашку, насладиться свежим воздухом. Джин встал напротив окна и, закрыв глаза, вновь начал репетировать. Словно дельфиниум, актер вытянул свои руки, касаясь темноты пальцами, поглощая эту пустоту и заполняя ее своим преданным сердцем. Маска мыслей сама себя завязала крепким узлом, новая кожа сама выросла, сама окрасила его бледное лицо в чужой лик. Отныне он Ким Тэхен, повидавший все ужасы войны. На его лице — кровь родной сестры, на его руках — племянник с оторванными ногами. Отныне не существует ничего, кроме этой ужасающей боли, кроме оглушающего крика и сирены. Натяжной потолок квартиры в мгновение ока превратился в открытое кровавое небо, полотно которого так небрежно и так рьяно разрывали вражеские самолеты. Вокруг — взрывы, вокруг — минное поле, внутри диким маком расцвел страх. Тэхен нагнулся над детским телом и подарил ему свой поцелуй, чтобы согреть и попрощаться, чтобы навсегда унести его в мир иной. Джин подарил поцелуй пустоте, почему-то ощущая родной вкус. Пустота была похожа на Чон Хосока и на его безразличные губы. Тэхен собрался с мыслями, закрыл свои уши руками и выбежал с поля боя, чтобы отыскать убежище, ведь все остальные там, ведь он не может умереть здесь, на этой войне чужих идеалов. Он не погибнет из-за чужого безжалостного расчета, потому что ему еще многое хотелось сказать, многое хотелось сделать и многое хотелось полюбить. Потому что ему было, что терять, ведь память его червем проедал образ ободранного голодного ребенка, из-за которого до начала войны сам юноша не умер от голода. Ему хотелось поблагодарить мальчика, хотелось спасти его, но Тэхен понятия не имел, где его искать. Потому что война разделила всех, потому что с приходом войны созидание и надежда погибли, сгорели в адском пламени печей в концлагерях. Джин слишком заигрался, переутомился. Юноша с грохотом свалился на пол, заставляя Хосока выйти и недовольно цокнуть языком. Мужчина закрыл дверь и стал медленно продвигаться к лежащему безвольному телу, охваченному другой жизнью, завороженному еще недописанным сценарием. Джин не хотел вставать, он хотел, чтобы его подняли, но безразличные глаза, сотканные из грязных нитей, никого не могли поднять, могли только разрушить. Юноша вдруг улыбнулся, глупо и совсем немного отчаянно, а после длинными пальцами провел по своим выступающим ключицам и жадно облизнулся. — Думаешь, я красивый? — спросил актер, заглядывая в чужие болота. — Красивый. — А ты любишь красивые вещи? — Люблю. Но ты не вещь. — А кто я? — Человек. — Любишь красивых людей? — Нет. Юноша немного опешил, но решил не отступать. Он поднялся на ноги и повис на шее сценариста, нежно целуя его и массируя кожу пальцами. Хосоку было наплевать, он лишь ждал просьбы, потому что любой отказ этому наглому актеришке грозил ему срывом нового спектакля в два действия. Нельзя было это допустить. Но Джину безумно не хотелось ни о чем просить, хотелось, чтобы мужчина сам обо всем догадался, чтобы прочел по глазам, чтобы сам захотел. Юноша мечтал о том, чтобы ему отдали приказ, чтобы поставили на колени и сказали, что нужно делать. Чтобы его сломали. Но он сам ломался, стоило одному только тяжелому вздоху сорваться с чужих губ и упасть на его еле живую грудь. — Я устал, отпусти меня, — произнес Хосок и оторвал от себя руки актера. — От чего ты устал? — улыбнулся Джин. — Хочешь, я сделаю тебе массаж? Хочешь, я сделаю тебе приятно? — Не хочу. — А чего хочешь? — Чтобы ты играл лучше. Из тебя никакой Ким Тэхен. — Правда? — юноша отстранился и потупил взгляд, теряя уверенность. — Ага, просто отвратительно. Когда я уезжал, ты ведь тоже репетировал эту сцену, да? Ну, честно говоря, ужасно. Тебе стоит поработать над собой лучше. Сколько ты там репетируешь? Часов восемь? Думаешь, этого достаточно? Хочешь, чтобы тебя выкинули, как твоих родителей? Не забывай, что этот театр принадлежит мне. — Я… Прости! Я стану лучше, намного, честное слово. — Обещаешь мне это? — Конечно! Джин сорвался со своего места и скрылся в коридоре, чтобы снова запереться в подвале и стоять еще несколько часов перед этим пыльным зеркалом, чтобы еще раз прожить чужую жизнь и забыть о своей, потому что его счастье строилось на лжи, а верить в это вовсе не хотелось. А Хосок тем временем снова направился к себе в кабинет, закрыл на ключ дверь и обессиленно сваливаясь на кровать, тайно установленную здесь еще два года назад. Мужчина устало прикрыл глаза, но тут же дьявольски рассмеялся, схватился за телефон и стал набирать сообщение своей игрушке, потому что завтра он точно должен посетить ее, потому что он хочет видеть, как эти неуверенные в себе глаза будут скатываться по разуму вниз, падать и разбиваться отчаянием от стыда. И поэтому он уже не мог остановить свои пальцы, поэтому ему уже хотелось перемотать эту ночь и увидеть, как его Чимин, такой маленький и такой невинный, будет сидеть на кровати с раздвинутыми ножками в одном женском шелковом белье. Уже была поздняя ночь, а в том доме, что он оплачивает исключительно из своего же азарта, нет ни одной женской вещи, а в самом этом псе нет ни капли храбрости, чтобы заговорить с продавщицами по этому поводу. Если бы Хосок мог, он бы еще и полюбовался бы, как это самое белье этот парень будет покупать, чувствуя, как паническая атака проедает его тело. Но мужчина решил, что должен быть в своем доме хотя бы несколько часов в сутки, иначе Джин, пусть он и по уши в него влюблен, начнет подозревать что-то. А если этот глупый бездарный актер еще и расскажет прессе о своих подозрениях, то беды и разгрома не миновать. Ведь все знают Чон Хосока как прекрасного и светлого человека, даже не подозревая, что за своей нежной любящей маской он скрывает окровавленные клыки.

***

Юнги знал, что отсюда его никогда не прогонят, знал, потому что это было невозможно, ведь подросток был единственным светлым лучиком, попадающим сюда. Даже если мальчик просто искал в этом доме лекарства от собственной ненависти. Он вошел тихо, незаметно, подкрался, словно бездомный кот, к хозяину и набросился на него с крепкими объятиями. Мальчик зарылся в чужую спину и с облегчением выдохнул, чувствуя, как вся эта тревога, как вся эта грязь, стонами упавшая ему на сердце, в мгновение ока исчезли. И так хорошо, так сладко, как всегда бывает, когда он оказывается здесь. — Намджун, это опять случилось… — прошептал подросток. — Что, солнышко? — юноша улыбнулся и потрепал гостя по пушистым черным волосам. — Они опять сделали это прямо при тебе? — Да, боже, я ненавижу их. — Не стоит ненавидеть Чимина, думаю, у него есть свои причины делать это. — Я люблю его, но и ненавижу. Я не знаю, как объяснить свои чувства. Может, я просто ненавижу то, что происходит с ним, и то, что он делает. — Переезжай ко мне. — Господи, зачем ты опять? Я бы переехал, если бы мог. Сотню раз уже говорил, что не могу оставить брата. — Да, я уже много раз слышал про его астму, но это не приговор, Юнги, он может жить самостоятельно. — Нет, не может, он к врачу боится ходить без меня. Он же дурак! Он боится других людей. Точнее, он боится того, что о нем могут подумать. Юнги прислонился к стене, но юноша сразу же опустил его уставшую измученную голову к себе на колени и зарылся в волосы пальцами, массируя кожу. Подросток был готов замурлыкать от удовольствия, но не мог позволить себе пасть лицом в грязь, только не при других людях. Даже при Намджуне, чьи пальцы — проведение искусства, чье сердце — изумрудная долина, накрытая губами солнца, он не мог себе этого позволить. Этот юноша так прекрасен, что у Юнги всякий раз перехватывает дыхание, когда он его касается, когда эти ресницы опускаются вниз, а после, словно бабочка в своем последнем полете, взмывают вверх. Подросток не мог до конца ему довериться, не мог рассказать обо всех своих чувствах, а особенно не мог рассказать о том, как сильно ему порой хочется исчезнуть, потому что он знал, что Намджун не поймет. Потому что Намджуну будет больно, потому что ранить его совсем не хотелось. — Бля, — тяжело вздохнул Юнги, закрывая лицо руками, — боже, я опять вспылил и наговорил ему всякого. Он же сейчас запомнит… Надо завтра извиниться обязательно, а то он потом доведет себя, я его знаю. Нет, ну зачем я вообще сказал ему, что он шлюха, я же так не думаю, ну вот что я за дурак, а? — Да, ты у меня такой дурак, — Намджун солнечно засмеялся, — даже не знаю, что тебе еще сказать. — Скажи, что никогда меня не бросишь. — Ты еще такой ребенок, так мило… Я не могу тебе этого пообещать, сам же знаешь, что в жизни не бывает вечной любви. Все когда-нибудь заканчивается. — О Господи, все, хватит, я понял, — снова вспылил подросток и обиженно надул губы, — когда-нибудь, ты меня обязательно бросишь, хорошо. Знаешь что? Хорошо. Пусть так. Хоть сейчас бросай, пожалуйста, мне вообще все равно. — Самый настоящий ребенок. И Намджун поцеловал его, так нежно, так чутко, что у Юнги все внутри перевернулось. Хотелось еще, хотелось больше. Эти губы были похожи на карамель, смешанную с успокоительным, эти губы — очертания дома. Пока что только очертания, но мальчик так безумно надеялся, что когда-нибудь он сможет погрузиться в этот сладкий поцелуй полностью, отдать всего себя. Он так хотел раскрыть свои ребра, разорвать сердце и показать Намджуну всю ту бурю, что творится в его душе, но пока что он не мог этого сделать. Но даже если он не мог пока что показать всю свою жалкую сторону, Юнги любил этого человека, так сильно любил, что все в нем замирало и расцветало, когда он мог вот так просто лежать в крепких руках, когда мог уснуть на чужих коленях, зная, что за ним ласково наблюдают и мечтают увидеть тот же сон, что и он сам. Юнги нехотя оторвался от любимых губ и, тяжело выдохнув, посмотрел в глаза юноши, чувствуя, как улыбка сама по себе по лицу растягивается, сама по себе разливается солнечной долиной на румяных щеках. Мальчик смущенно спрятал лицо в ладошках, пытаясь не запищать, как девочка на первом свидании, хотя так хотелось. Может, если когда-нибудь они станут ближе, если когда-нибудь их сердца начнут биться в унисон, он обязательно по-детски наивно завизжит от радости, начнет прыгать на месте и капризничать, потому что порой ему так хотелось это сделать, так хотелось, но морщины на восемнадцатилетнем лице прожигали всякую радость. Юнги знал, что это не навсегда, знал, что он может провести здесь одну ночь, но на рассвете он должен будет покинуть этот теплый уютный дом, должен будет придти в свою постылую квартиру и развалиться там на мертвые гнилые ошметки, потому что по утрам Чон Хосок желает насытиться игрой со своим псом, потому что Чон Хосок не знает, что такое отдых и личное пространство — он везде, он всегда, он бесконечен. Подросток боится его ослушаться.