Fake Love

Первое, что услышал Юнги, открыв глаза и врезавшись острыми зрачками в чужой потолок, — родное звучание постаревших нот, родной облик россыпи клавиш, черных и белых. Словно домино из сахара, они падали и таяли под жаром чужих пальцев. И мальчик не смог сдержать слез. Потому что он знал, как тяжело играть, потому что он знал это жжение в подушечках пальцев, когда игра превращается в петлю, когда затягивается на твое шее, но ты не можешь остановиться, потому что твои глаза закрыты, потому что в сердечной пустоте, в полом теле море огней превращается в розу, черную, расцветшую на губах ночным фонарем. Подросток закрыл лицо руками, закрыл, чтобы насладиться полностью. Игра была неумелая, но такая изящная и такая болезненная, что каждая новая нота выбивала дух, будто бы это и не мелодия вовсе, будто это бешеный пес, стая диких собак. И когда кто-то, кто осмелился погрузиться в музыку, кто осмелился с ней срастись намертво и забыться, похоронить себя в звучании нот — самоубийца — вдруг замирал, от Юнги будто бы куски отрывали дикие волки, будто бы все исчезало. А когда эти пальцы, неумело надавливающие на клавиши, начинали молниями бить по инструменту, водить туда-сюда и ломать собственные кости под напором небывалой боли, у подростка внутри все скручивалось, все органы изо рта вылезали и кровавой дорожкой в небо направлялись. Юнги повернулся лицом к соседней закрытой двери, откуда лился измученный свет, откуда шла печальная музыка, повернулся и больше был не в силах оставаться в постели. Мальчик поднялся на ноги и кротко, еле-еле слышно подошел ближе, прислоняясь ухом к проему — уши растаяли, ушли отрезало. Теперь подростку оставалось только беззвучно, протяжно выть. Его лапы были сбиты в кровь, когти с корнем оторваны, уши погрызены, а вся шерсть выдрана и выжжена. Но Юнги не мог остановиться, он скатился вниз по стене и стал слушать эту печальную эмоцию, стал впитывать в себя горящий крик. Почему так всегда? Почему слова о помощи — вопль? Почему печаль — иллюзия, продукт? Мальчик не знал ответов, по его щекам скатывались слезы, ведь именно эту одинокую мелодию он вечно играл, когда еще был полноценным ребенком, когда родители были живы, а мир был огромным, таким огромным, что и не выбросишь никуда, не скроешься. Мир всегда наблюдал через окно, но сейчас, в свои восемнадцать, старый котенок уже и забыл, что такое настоящая живая боль, ведь все свои эмоции он притуплял, потому что должен был быть сильным, потому что обязан был быть храбрым. Поэтому он забросил музыку, отказался от своей мечты и никому о ней не говорил. Музыка вечно заставляла его плакать, потому что через его пальцы и сквозь его сердце любые слова, что он хотел донести, превращались в грозовые тучи, в молнии и бури. И Юнги не знал, как перестать причинять другим боль своими печальными пьесами. Он хотел стать музыкантом, но в один момент понял, что превращается в носителя страшного вируса под названием отчаяние. Подросток хотел дарить людям радость, надежду и любовь, но в нем самом не было этого, поэтому он отказался от пианино. И поэтому сейчас, когда он впервые за несколько лет услышал его голос, терпкий и манящий, он не мог сдержать своих слез. Некто за той дверью не играл — рыдал. Каждая его нота — изумруд, скатывающийся по щеке, каждая клавиша под его пальцами — крик. Будто бы надавливая на эти белоснежные пластинки льда, он спрашивал небо: «Почему он меня не любит?» Будто бы кричал: «Разве я так плох? Разве я так ужасен? Почему моя любовь безответна?» Эти вопросы звучали тихо, спокойно, а после буря врывалась в пьесу, после люди прыгали со скал и падали в черное море, утопали в желчи. После мелодия превращалась в бегущего через бурелом голого человека — одни только раны да вопли, слезы и кровавые полосы, грязь и слизь. Юнги тяжело вздохнул, пробивая кинжалом сердца пелену воспоминаний, что закрыл от самого себя на замок. Он вспомнил, как в окно их маленького уютного домика постучало слюдяное утро, как небо будто бы из кувшина влило молочный свет только-только проснувшегося солнца, как первые лучики его коснулись обветшалого старенького инструмента. Юнги, будучи мальчиком десяти лет, тогда уже не спал, он репетировал, он играл, будил природу своей мелодией, напоминающей морскую волну. Тогда его любимый старший брат подошел к нему и сказал: «Когда-нибудь о тебе обязательно узнают. И я тебе в этом помогу». Но о Юнги никто не узнал. Но Юнги сам бросил игру, потому что переживать все это сложно, потому что музыка заставляла сердце биться чаще, а глаза наливаться гарью, потому что всякий раз, когда нотная россыпь его окружала, всякий раз, когда он закрывал глаза и просто играл, его кожа сползала с тела и падала. И всякий раз было так безутешно плохо, так страшно, что легче было бросить, чем в конечном итоге сойти с ума, глядя, как безразличная серая толпа проходит мимо тебя и твоей боли, что ты решился вынести на свет. Юнги знал, что так устроен мир, знал, что у него ничего не получится, поэтому и потушил в себе всякую надежду. Но сейчас, вслушиваясь в чужую игру, всматриваясь в налитое кровью голубое полотно, мальчик вдруг обо всем этом вспомнил. И так безумно ему захотелось вновь коснуться клавиш, так захотелось поздороваться и попросить прощения за свою звериную тоску. Но он не мог себе этого позволить. Потому что Пак Юнги должен быть сильным, и он будет таким до конца. Дверь тихонько открылась, и темная комната залилась добродушным светом. Мальчик незаметно стер свои слезы и поднял голову вверх, вглядываясь в лицо незнакомца. Юноша перед ним — скопление всего, что он ненавидел, юноша перед ним — главная причина злости Хосока и боли Чимина, потому что в этом дверном косяке стоял Ким Сокджин с расцветшим на губах дурманом. Второе, что услышал Юнги, — слова смирения. Актер присел на корточки рядом с мальчиком и, оглядев его, улыбнулся еще шире. А подросток стал буравить старый линолеум и хмуриться, не зная, что сказать и что сделать. И уж тем более не зная, зачем этот человек его спас, если сам Юнги угрожал ему, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте. Сокджин не стал ничего спрашивать, ни слова не произнес, юноша схватил ребенка за запястье и осмотрел руки, больше напоминающие две обглоданные дикими гиенами косточки. Соединив большой и средний пальцы в петлю, актер утопил в пустоте чужое предплечье и нахмурился. — Не знаю, кто ты такой, Пак Юнги, но питаешься ты точно не очень. — Ну извините, — вдруг огрызнулся подросток, — меня Чон Хосок не откармливает. — Меня тоже, — грустно улыбнулся Джин и вздохнул, — ну и что мне с тобой теперь делать?.. — Зачем вы меня там подобрали? И где я? — В доме моих родителей, я хотел побыть здесь один, но увидел, как кто-то лежит на земле. Ты потерял сознание, а я не знаю, где ты живешь, так что я мог только принести тебя сюда. Почему-то мне показалось, что вызывать скорую не лучшая идея. Или мне стоило это сделать? Или стоило сообщить в полицию? Тебе хоть девятнадцать есть? — Мне двадцать один, — соврал Юнги, — так что не нужно тут строить из себя невесть кого. — Ну и вредный же ты, зачем про возраст врешь? Давай, скажи честно. — Почему вы пытаетесь мне помочь? — Юнги поднялся на ноги и обнял себя руками, делая несколько шагов назад, — глупо, я вам такого наговорил. И все было правдой. — Ну, полагаю, — юноша слегка улыбнулся, — полагаю, у тебя были причины такое сказать. Я мало что знаю о Хосоке, мы с ним практически никогда не разговариваем. Так всегда было. — М, ну повезло, во век бы его мерзкого голоса не слышал. Ненавижу его. «А я люблю», — хотел было сказать Джин, но промолчал, проглотил пламенные слова и обжег свое горло — больше говорить не хотелось. Юноша еще пару раз тяжело вздохнул, а после схватил ребенка за руку и силой потащил на кухню, где усадил за стол и накрыл теплым пледом. В душе актера была буря, но он идеально умел лгать, он потрясающий лжец. Потому что в собственную ложь он сам верил, сам целовался с ней в темных переулках и спал с ней в одной кровати. Ким Сокджин — самый лучший актер, гений, ведь даже собственное отчаяние он может поменять на самое настоящее счастье. Вот и сейчас так же. Вообще-то, ему хотелось схватить этого бездомного кота за шкирку и расспросить обо всем, спросить, откуда он знает Хосока и почему говорит о нем так, будто бы этого человека он наизусть выучил, словно стих, почему говорит так отчаянно, так ненавистно и почему на самого актера смотрит, как на главный источник собственной боли. Хотелось взять и задушить этого подростка, но одного только взгляда юноше хватило, чтобы понять, что этот ребенок не умеет сдаваться, что этот мальчишка пойдет до конца и легче ему уничтожить всю землю, чем его одного. Чон Хосоку нравится такое? Чон Хосоку нравятся те, кого невозможно сломать? Поэтому прогибающийся под него Джин вечно вызывает лишь пульсацию безразличия в глазах мужчины? Юноша добивал сам себя мыслями, засовывал иголки под ногти, а на губах его сияла добродушная улыбка, а руки его ставили на стол перед тем, кого хотелось избить, горячую еду. И одно только радовало измученное сердце, радовало, что этот мальчик смотрел на блюда, как на амброзию. Джин так и видел, как с этих губ слюна течет, как живот подростка скручивается и делает сальто, как эти тонкие ручки так и тянутся к еде. Но разум Юнги явно был против этого, гордость била желания плеткой и кричала гестаповским голосом: «Ни за что, никогда, нигде». И мальчик стоически не трогал и даже не смотрел в сторону горячего ароматного мяса, в сторону сладкого десерта и мятного супа. Джин придвинул тарелку ближе к гостю, но тот лишь ниже опустил голову. Юноша тихо засмеялся и, достав плед, накрыл им дрожащие плечи ребенка, а после закинул ногу на ногу и подпер рукой щеку, рассматривая этого Пак Юнги, удивительным образом ворвавшегося в его жизнь. Подросток был похож на двадцатый век, на испорченные сладости, на заброшенные заводы и помехи в радиоэфире. Его глаза были карими, но ни с медом, ни с крепким чаем сравнить их было нельзя. Это был именно цвет грязи, осенней грязи, застывшей на черных замшевых ботинках. От грязных радужек тянулись недлинные ресницы, а уголки глаз были по-лисьи опущены вниз. Странной формы брови расходились чайками сверху, водопадом снисходил маленький нос вниз, а тонкие неживые губы, искусанные и синие, озером разлились по лицу. Кожа была настолько бледна, что до нее было страшно дотрагиваться, ее не хотелось касаться — вдруг рассыпется, вдруг исчезнет. Джин искренне не понимал, что в этом ребенке особенного, что сам Чон Хосок обратил на него свое внимание, Чон Хосок, который на новости о терактах, насилии, массовых самоубийствах и военных выступлениях реагирует так, будто бы ему мало сахара положили в чай. Юноша на секунду посмотрел на себя, пытаясь заглянуть в свою душу и увидеть через призму собственного сердца. Но тут же вынырнул из своего сознания: стало страшно. Это не кухня — лес, Джин в нем — падаль, Пак Юнги — хищный зверь. Умирать под его клыками не хотелось, попадаться ему на глаза — опасно. — Поешь, специально ведь для тебя поставил, — подал голос актер. — Не хочу, — ответил Юнги, пытаясь унять свой голод, — я не голоден. Я вас не просил меня кормить. Скажите просто, где я и сколько сейчас времени. — Нет, сначала ты поешь. Потом я вызову тебе такси. — Вы со мной играетесь? Да? Думаете, я ничего не понимаю? — усмехнулся подросток. — Теперь понятно, почему Хосоку наплевать на вас. Вы ведь все время играете. Маску бы свою для начала сняли, а то тошно смотреть. — Такой ребенок… — Почему мне все время это говорят? — он тяжело вздохнул и скрестил руки на груди. — Потому что во взрослом мире все друг другу лгут. Это нормально. На правде нельзя построить свою жизнь, потому что ложь есть ложь, она едина для всех в своей сущности. Истина для каждого своя. Существует огромное количество истин — ни одна не является собой до самого конца. Может, когда ты подрастешь, ты поймешь. — Мне двадцать один, я и так вырос. — Мне двадцать пять, я ни на йоту не повзрослел, — искренне улыбнулся юноша, — так сколько тебе на самом деле? — Не скажу. — Ладно, — кивнул Джин и придвинул к парню миску супа, — давай тогда так. Я не безвозмездно накормлю тебя. Идет? Я сделаю это для того, чтобы получить ответы на некоторые вопросы. — Нет, я вам не хочу отвечать. Мне лучше уйти. Я в ваши игры играть не хочу. Юнги отложил в сторону плед, которым его укрыли, аккуратно сложил его и, не оглядываясь, поплелся дальше по коридору к выходу, пытаясь открыть дверь, но та, как на зло, совсем не хотела выпускать ребенка из этого обветшалого дома. Джин глубоко вздохнул и направился по кошачьему следы, останавливаясь в коридоре и прислоняясь плечом к стене. Актер достал из кармана ключи и помахал ими в воздухе, привлекая внимание гостя, но тот неожиданно схватился за уши и присел на корточки, с болью зажмуривая глаза. Юноша осторожно подошел ближе и положил руку на плечо ребенка, чувствуя, как косточки мальчика режут ладонь, как тело, охваченное неожиданной, неизвестной болью, трясется. Но вскоре все прошло. Юнги оторвал от себя чужие руки и резко выпрямился, вновь начиная бесплотные попытки открыть дверь. — Т-ты в порядке? — неуверенно спросил Джин, стоя за спиной ребенка. — В школе меня как-то раз пихнули, я ударился головой о парту и что-то себе там повредил. С тех пор такое часто, оно быстро проходит. — Над тобой издевались? — Нет, — отрезал мальчик, выхватывая ключи из чужих рук, — а над вами, а? Издевались? — Да, — кивнул актер, — меня защитил Хосок. — Защитил?! — Юнги резко развернулся лицом к Джину. — Он?! — Ну да, до смерти матери он был совсем другим. — А как умерла его мать? — Покончила с собой. Как и мои родители. — Ясно, мне наплевать, — мальчик уже собирался выйти, как его схватили за руку. — Постой, давай я дам тебе одежду свою старую. Нельзя же тебя так отпускать. — Вам не нужно быть со мной добрым, вам со мной никаким не нужно быть, просто отпустите. Спасибо, что не дали на снегу замерзнуть, прощайте. Надеюсь, вы скоро уйдете от этого мудака. — Почему? Хочешь с ним быть? — О да, еще как хочу. Хочу его убить. Юнги вырвал свою руку из чужой хватки и, с силой закрывая за собой дверь, побежал дальше по тамбуру, дальше от этой квартиры, дальше от этого душного человека. Опять бежал от всего, что заставляло сердце болеть. Снова босиком и снова в никуда. Мальчик остановился на первом этаже и присел на ступеньку, не зная, куда конкретно он сейчас должен бежать, куда должен идти и что должен делать. Мальчик просто подогнул под себя колени и замер, пытаясь придумать план действий. Он стал бессознательно разглядывать окружающие предметы и задержался на табличке с адресом, облегченно вздыхая: он не так далеко от дома. У Юнги не было денег, не было даже ботинок, он был голоден, его предал тот, кого он безумно любил и с кем мечтал провести всю оставшуюся жизнь, кроме того он еще и вспомнил о своей бездыханной глупой мечте — мечте, которую он надеялся навечно захоронить в магме разума. Подросток закрыл глаза и тяжело вздохнул. Что ему делать? Куда идти? Что будет если он вернется в свою будку? Что будет, если он туда не вернется? Откроют ему дверь? Что с Чимином? Как он? Он его ищет? У Юнги голова шла кругом, тело цепенело. Он лишь нервно качался из стороны в сторону, нервно грыз свои губы и пытался успокоить обезумевший рассудок. Ничего не получалось. Мальчика затягивало в болото, в трясину. Он словно оказался в самом центре песчаной бури. И хотелось спрятаться, хотелось, чтобы хоть кто-нибудь помог, пригрел и сказал, что он может отдохнуть. Но кровать Юнги — ларец смерти за семью замками, любовь его — бездонная яма, наполненная битым стеклом, его привязанности — разрушенное кольцо Сатурна, гигантский ожог на теле Юпитера. И сам он был лишь мусором, гигантской свалкой на прекрасной девственной земле. Входная дверь открылась — и три нелепые тени ввалились в подъезд, обходя стороной всеми брошенного Юнги. Мальчик и головой не повел, продолжая сидеть на своих оголенных нервах. В голове то и дело мелькали картинки мертвого Чимина, кричащего Чимина. Если бы только подросток мог принять на себя его боль, если бы только он мог подставить свое собственное тело под эти удары, если бы он только был сильнее и взрослее. Юнги так безумно хотелось вырасти, так по-сумасшедшему сильно хотелось взять все мировое время и повернуть его в свою сторону, указать на себя пальцем и поставить наконец над своим именем галочку о совершеннолетии. Потому что тогда он, наверное, смог бы что-нибудь изменить, тогда он, наверное, не тонул бы в этом отчаянии, не зная, как защитить своего единственного брата. Мальчик еще раз тяжело вздохнул и разлегся на холодном полу, всматриваясь в поднимающиеся по лестнице тени, мелькающие в переплетениях пролетов между этажами. Уши подростка резко налились алым, стоило только мерзким вязким словам коснуться барабанных перепонок, звоном пройтись по организму: — Так что Хосок сказал сделать? — Убить его надо, говорю, убить. Никак иначе, сказал, что никак иначе нельзя, понимаешь? Самому страшно, очень страшно, руки трясутся, никогда не убивал. — Ради роли кого хочешь убью и искалечу. А если будете мешаться, ублюдки, то я и вас прикончу. Меня этот выскочка Сокджин уже тоже достал. Юнги бы стоило наплевать, но он не мог так поступить, не мог просто взять и бросить кого-то, поэтому он резко поднялся и стал осматриваться: ничего. Нечего было взять с собой, нечем было защищаться, поэтому мальчик взял с собой только лишь свою храбрость и глупое дурацкое желание защищать всех вокруг, даже тех, кого защищать вовсе не хотелось. Подросток, крадясь, тенью поплелся за незнакомцами. Послышался грохот и чей-то сжатый крик, задавленный чужими руками — Юнги его хорошо знал, много уже раз слышал, много раз Хосок его губы сдавливал между собой и велел навсегда замолчать, много раз он душил Чимина и ломал его. У мальчика все передернуло от этих воспоминаний, но он стоически шел дальше, несмотря на страх. Юнги было что терять, было, потому что если бы с ним вдруг что-то случилось, больше у его брата никого бы не осталось. Кто бы тогда его защитил? Подросток не имел права становиться слабым, поэтому действовать ему нужно было быстро. Он тихо поднялся на нужный этаж и прошелся по тамбуру, а квартира с лишь слегка прикрытой дверью и звуками смертельной возни все приближалась и приближалась. Юнги с горечью сглотнул подступающий ужас и осторожно заглянул в щель между замком и косяком, чтобы убедиться в том, что теней с мерзкими голосами нет в коридоре. Было темно, слишком темно и ужасно страшно, но мальчику и этого хватило, чтобы убедить в своей правоте и аккуратно заползти в квартиру. Кошки отлично ориентируются в темном пространстве, кошки жестоки и смелы, а этот мальчишка — лучший из лучших. Посему он осторожно проскользнул в одну из жилых комнат, где стоял алтарь с обрамленной громоздкой рамкой фотографией двух пожилых людей с усталыми взглядами — такие бывают, когда теряешь мечту. Напротив места памяти стояло то самое такое родное пианино. Мальчик не мог позволить себе даже коснуться его — ни время, ни место были неподходящими. Но клавиши так и шептали ему: «Остановись, не губи себя». Юнги так не умел. Он всегда хоронил себя в чужом горе, утопал в чужой боли, словно муха в сладком нектаре. И поэтому он лишь низко поклонился инструменту и решительно стал оглядываться в поисках хоть чего-нибудь, чем мог защититься. Но комната эта так и пестрила одиночеством и пустотой, так что ему не оставалось ничего, кроме как взять картину с алтаря и, повернув ее острым углом, пойти дальше по коридору. Юнги остановился около поворота и прижался к стене. На секунду он оторвал свой взгляд от пола и высунул голову так, чтобы увидеть происходящее в единственной осветленной комнате: три тени, нелепые и какие-то кривые, стояли над лежащим Ким Сокджином. «Идиоты, — подумал подросток, — даже не хватило мозгов поставить кого-нибудь, чтобы следил за дверьми». Подросток крепче сжал в руках тяжелую рамку и резко выскочил из-за угла, с одного удара снося сразу двоих. Третья тень, облаченная в черный спортивный костюм, оскалилась, глаза ее налились кровью. Мужчина нахмурился так, что, казалось, его вены скоро вырвутся из-под кожи и задушат его самого, но вены не вырвались, они спрятались глубоко-глубоко, а вот руки его вытянулись и выставили окровавленный нож вперед, нацеливаясь на страх Юнги. Но ему было не страшно, потому что Ад он уже видел, а чья-то трясущаяся рука и глаза, напоминающие скопление детских трупов, напугать его уже были не в силах. Потому что у Чон Хосока не взгляд, а лезвие, потому что у его хозяина что ни слово, то глубокая рана. Юнги боялся только двух людей на всем белом свете, и теперь, когда пусть и озлобленная тень грозила ему дикой мучительной смертью от неумелых дрожащих рук, страх покинул тело ребенка. Он опустил картину и начал делать уверенные шаги вперед, наблюдая, как ярость в чужих глазах с каждой секундой меняется на страх. Врага победил его собственный трусливый хвост, будто бы бегущая с корабля крыса запуталась в выходах и утонула по чем зря. Юнги шёл медленно, но рьяно, не пытаясь останавливаться, а тень мужчины все отступала назад, становилась все меньше и меньше, а вскоре исчезла на полу. Незнакомец свалился на ноги, отбросил нож и стал умолять никому не рассказывать. Мальчик на это только отхаркнул какое-то ругательство и оглянулся: две другие тени корчились на полу, словно змеи, выгибались и стонали, просили прощения, сами не зная за что. Подросток горько усмехнулся, а после рассмеялся в голос: он нашел слабое место Хосока. Ким Сокджин — то, что он не может уничтожить, потому что если бы мог, то уничтожил бы. Потому что хозяин жесток и беспощаден, если бы у него были бы силы по-настоящему убить этого актера, он бы его и голыми руками задушил, но точно не отправил бы каких-то трясущихся крыс. Юнги ударил одну из них и опустился на корточки рядом с Джином: из виска юноши текла кровь, на животе окровавленной раной расцвели маки. Мальчик достал чужой телефон и вызвал полицию и скорую, а после повернулся и с дьявольским звериным взглядом посмотрел на трясущиеся тени. Один из них все продолжал шептать извинения, все продолжал трястись, будто бы перед ними не ребенок был, а настоящий лев с огромными клыками и голодными глазами. Подросток лишь на секунду закрыл глаза, как вдруг почувствовал сильный удар по голове. В глазах помутнело, невольные слезы горящими дорожками очертили щеки и свалились на пол, а следом за ними — и сам Юнги. Мальчик попытался подняться, но чей-то тяжелый ботинок прижал его к земле, чье-то грузное тело наклонилось и прошептало над его ухом: — Не двигайся. — Он вызвал копов, нам нужно убегать. — Говорил, я же говорил, плохая идея это, плохая идея, руки трясутся, я вас всех сдам. — Сука, — выплюнули Юнги в лицо, — что этот мальчишка вообще здесь делает? Мало того, что вы опоздали, так еще и все испортили. — Убить его, говорю, убить его нужно! — Надо бы, — тень подняла лицо Юнги за волосы и усмехнулась, — а хотя нет, он же брат той шлюхи, которую Хосок на панели нашел и приютил. Нельзя его убивать, иначе разозлится он. — Вы меня не слушаете? Этот парень вызвал полицию! Нам нужно уходить! — Ай, все, заткнись! Слушай, что говорит главный! — Ну да, — кивнула тень, — он прав. Уходим. Юнги сопротивлялся, но его снова приложили головой об пол, а после сопротивляться уже было невозможно. После — пустота, после — непроглядная мгла. Мальчик отчаянно протянул вперед руку, пытаясь схватиться за отдаляющийся ботинок, схватиться и сломать кость, но вскоре тело перестало его слушаться. И он утонул в пучине собственного крика.

***

Стыдно — это не про Намджуна. Потому что сегодня, когда он разлепил свои глаза, когда оторвал свою голову от кафеля ванной, ему было не стыдно. Ему было просто ужасно, отвратительно, мерзко от самого себя. Ему хотелось вознести над своей шеей руки и задушить себя, потому что он прекрасно помнил, как те два печальных глаза, в зрачках которых он тонул, смотрели на него осколками звезд. Он помнил, как Юнги выплевывал каждое слово и помнил, как он гладил его по волосам, несмотря на то, что волосы Намджуна — засаленная каша, до которой ему самому дотрагиваться было мерзко. И когда он все это вспомнил, когда картинки прошлой ночи бурей ворвались в мозг и насквозь его прошили, юноше захотелось заорать. Но ни крика, ни писка, ни стона — ничего он не издал. Потому что он запретил себе это делать, потому что он не заслужил. Юноша поднялся на ноги и подошел к зеркалу, всматриваясь в свое отражение. Почему Юнги его все еще не бросил? Ему самому от самому от себя противно. Намджун оскалился, как дикий зверь, а после со всей силы ударил по гладкой грязной поверхности. Почему он такой слабый? Почему не может измениться? Когда он пьян, ему весь мир по колено, для него все превращаются в игрушки, с которыми можно было играться. Но все — это Пак Юнги, потому что больше у юноши никого не было, потому что больше у него никого и не могло быть. Намджун свалился на пол и закрыл лицо руками, начиная бить себя по голове. Ему так безумно хотелось запретить себе пить, но даже сейчас тело так и ныло, так и кричало, звало к себе ту недопитую бутылку. Горло болезненно скручивалось, превращалось в Сахару, глаза — в Намиб. — Ничтожество, — прошептал себе под нос юноша и со всей силы себя ударил, — ты не можешь стать, как твой отец, не можешь. Ты должен измениться ради него. Он должен. Потому что Пак Юнги сотню раз уже спасал его, приходил тогда, когда само солнце отказывалось светить для Намджуна, когда небо ломалось и его тяжелые осколки резали вены, когда все цветы вокруг превращались в людоедов и пожирали душу. Потому что этот мальчишка вытягивал юношу из трущоб, вытягивал из трясины, тащил на себе через весь город и в ответ на все это требовал лишь поддержку. Потому что у Пак Юнги были причины пить, но он этого не делал, а Намджун, у которого, казалось, все было хорошо, терял себя в мутных бутылках. Юноша оглянулся вокруг — и ненависть шаровой молнией прокатилась по телу, оставила после себя только шрамы в виде змеиных языков. Он все продал. Он и не заметил, как в этом доме не осталось мебели из глубин прошлого. Ничего не осталось, кроме того, что ему отдавал Юнги. И как он с ним обошелся? Он его оголенные раны ядом смазал и под кожу засунул бомбы, привязал к детскому сердцу гранатомет и танком проехался по надеждам. Он запустил в него бутылку, он ему опять наговорил всего этого мерзкого, всего этого отвратительного, опять его поцеловал своей грязью и испачкал. Намджуну хотелось головой начать биться о стены, хотелось запретить себе существовать. Потому что он постоянно это делал, он постоянно говорил этому мальчику: «Сука, я тебя ненавижу, я хочу, чтобы ты умер, я хочу, чтобы ты исчез. Твой брат пошел на панель только из-за тебя, потому что ты маленький, потому что ему тебя содержать как-то надо было, потому что ты ничтожество!» А хотел сказать он другое, он хотел сказать: «Я так люблю тебя, никогда меня не покидай, пожалуйста, я не знаю, как мне жить без тебя, я не знаю, что мне делать, правда, не уходи, не бросай меня». Он все время говорил: «Только и можешь, что ноги раздвигать. Ты и твой брат, всего лишь шлюхи, ничего не умеете. Ты такой уродливый, как на тебя смотреть можно, как можно тебя трогать, больше никогда меня не целуй и не обнимай, меня от тебя тошнит». А имел в виду: «Ты такой красивый, что у меня кровь в жилах стынет, ты такой прекрасный, что я дышать рядом с тобой не могу. Я говорил, что все когда-нибудь заканчивается, но я не хочу, чтобы в моей жизни заканчивался ты. Я дышу тобой, я не смогу от тебя отключиться. Мне хочется вечно смотреть, как дрожат твои ресницы, когда ты засыпаешь на моих руках, хочу наблюдать за тем, как ты сладко целуешь мои руки, когда они трясутся из-за воздержания. Не бросай меня. Я сломаюсь». Юноша поднялся на ноги и, отыскав чистую одежду, накинул куртку отца и вышел на улицу, пытаясь не думать об алкоголе, пытаясь забыть о том, что там, около раковины, стоит еще целая недопитая бутылка вина, в которой так хотелось утонуть, которую хотелось покорить. Он пытался думать о Юнги, о своем маленьком мальчике, которого нашел всеми брошенным и избитым около школы у баков с мусором. Даже тогда у него были эти кошачьи глазки, эти тигриные лапы и сумасшедшая хватка. Намджун с ума сходил от его улыбки, напоминающей затмение, с ума сходил от его томных вздохов, в кожу въедающихся липкими каплями, от сахарной кожи, от длинных пальцев, диким тростником растущих из самого неба. Он сходил с ума по всему и от всего, что принадлежало Пак Юнги, однако каждый раз, когда алкоголь начинал управлять телом юноши, всякий раз, когда он превращался в зеркальное отражение своего отца, он почему-то ненавидел этого дикого кота, он ненавидел в нем все, ненавидел каждый его сантиметр. Трезвый Намджун не знал того, в кого превращался, когда был пьян, но этот кто-то явно был настроен на то, чтобы разрушить и без того разрушенное, сломать уже и так сломанное. И поэтому он плелся по этой заснеженной дороге к дому братьев, словно чертова крыса, словно его тянули туда. Потому что было не просто стыдно — было ужасно. Он хотел разрушить и дома, и себя, и даже Юнги, потому что разрушение — единственный способ создания. И Намджун шел, а когда оказался возле дома того, кого так любил, струсил. Отбежал подальше от двери и закурил последние сигареты, закурил, потому что ему было страшно снова смотреть в эти бездонные глаза орехового цвета, потому что багровый закат выедал в нем все. Юноша поднял глаза к небу: оно словно бы умирало. Алые сплетения облаков, догорающее у горизонта солнце, черные паучьи пальцы деревьев. Намджуна пугал этот мир, пугал этот вечер, а еще больше пугало то, что за этой стенкой может быть его дорогой мальчик, которого он вечно подводит. Юноша докурил сигарету и, надев перчатки обратно, вошел в подъезд и поднялся на нужный этаж, а после постучал в эту холодную железную дверь. Где-то там, где-то вдалеке раздались тяжелые шаги, такие, с которыми время тянется в больнице, с которыми время идет по заброшенным мертвым долинам. Юноша отошел на несколько шагов назад, когда дверь отворилась и перед иссушенными красными глазами предстал лик обессиленного Пак Чимина. У него губы были разбиты в кровь и сливались с кожей, бледной, сахарной, похожей на лепестки подснежника. И лицо, и руки, и плечи, и шея — все, что было видно, все, что Намджун мог заметить, — все это было либо кроваво красным, либо небесно синим. Казалось, этот человек еле-еле стоит на ногах, босых и таких же избитых. Чимин не смотрел на Намджуна, не мог оторвать мутный взгляд от пола, один его глаз распух, веко превратилось в кровавое месиво. И сам этот юноша теперь напоминал сломанную цветущую сакуру. — Юнги, это ты? — прошептал верный пес. — Хорошо… Что ты вернулся… Ты в порядке? — Я… Я Намджун. Я ищу твоего брата. — А… Намджун… Намджун? — он поднял голову и ненавистно уставился одним глазом на гостя, скалясь, как бешеный. — Он не у тебя? Нет?.. Почему он… Сложно говорить… Почему он-н… — Мы вчера… Поссорились. — Напился… Ты… Опять? — Мне жаль, — Намджун виновато опустил голову, — я больше не буду, клянусь. — Юнги г-говорит… Ты постоянно ему это… Об-бещаешь, а потом снова… Пьешь. — Да, но… Слушай, нам нужно найти твоего брата. И что с тобой произошло? Это… Хосок тебя так избил? Юнги рассказывал, что он вечно тебя трогает. За что? Почему ты не можешь просто обратиться в полицию? Зачем ты это делаешь? Зачем мучаешь и себя, и брата? — Ты… Не понимаешь… Никто не понимает… — Чимин, так нельзя, посмотри, что он с тобой сделал, посмотри на себя! Ты губами еле-еле шевелишь, двигаться-то хоть можешь? — юноша схватил его за руки, но Чимин сдавленно прошипел и сделал несколько шагов назад. — Думаешь… Ты лучше? Юнги… Все время из-за тебя… Ты его не достоин… — Ну, знаешь ли, ты его тоже. Он все время говорит о том, что ненавидит тебя и твоего хозяина. Сам себя губишь, так его хоть на дно не тяни! — Это… Ты его на дно… Тянешь… Ты же все время говоришь ему в-всякое… Чем ты лучше… Хосока, а? — Я хотя бы его люблю. Хосок тебя не любит. А ты бегаешь перед ним, хвостиком виляешь, ноги свои раздвигаешь. Слушай, я не хочу ссориться, я хочу найти Юнги. — А я тебе с ним видеться… Запрещаю… — Что? Это еще почему? Почему?! То есть трахаться перед носом у младшего брата можно, не приходить на кладбище к родителям можно, даже зная, что для него это важно? — Уходи… — Вот еще! Буду я тебя слушаться. Ты так хочешь сделать младшего брата несчастным? Или что? Ты его ненавидишь? — Просто уйди… — А ты заставь меня. — Правда хочешь, чтобы тебя заставили? — раздался голос сзади, ледяной и незнакомый. Намджун повернулся и перед ним появился он. Чон Хосок. Хозяин. Юноша замешкался, не зная, куда себя деть, не зная, что ему стоит сделать и как ему стоит жить. Этот мужчина казался огромным взрывом, глаза его — дуло пистолета, сердце — побоище. Намджун сделал шаг назад, а Хосок дьявольски улыбнулся, схватил его за воротник и откинул безвольное тело прочь, а после засмеялся и положил изящную руку с дорогими кольцами на дверную ручку. — Никогда больше не смей трогать мои вещи. Никогда. Еще раз дотронешься — и я тебя на части порежу. Ты ведь все равно всего лишь мусор, уверен, никто и не заметит твоей пропажи. Уверен, все только рады будут, что очередной сын преступника умер. А после он захлопнул дверь прямо перед крысиным носом Намджуна, захлопнул так, что у юноши все внутри провалилось под ноги и сгнило. Намджуна он себе не подчинит, потому что он может измениться, он должен измениться. Он обязан это сделать. Ради Юнги он должен бросить пить, потому что иначе он его потеряет, потому что иначе эти люди погубят его мальчика, потому что Чимин сейчас похож на оголенный провод, а Хосок — на электрический ток, если бы подросток их коснулся, то точно бы умер. А по ту сторону двери развалился пол, стены прогнили, мебель сломалась. Время там остановилось. Верный пес больше не мог думать, он обессиленно свалился на кровать, а рядом с ним упал и его хозяин, на пару часов вдруг ставший добрым, на пару часов вдруг забывший, что вообще-то это он нещадно бил ремнем того, кому сейчас на ухо прошептал: — Эй, малыш, не грусти, я же рядом. — Я знаю. — Разве я не добр к тебе? — Очень добр. — Любишь меня? — Безусловно.