Devil's eyes.

— Киришима блять, если хочешь помочь, то сделай то, что я тебя прошу! — сказал Кацуки, угрожающе притянув к себе своего друга.- Я не ебанутый, чтобы от балды просить у тебя эту работу! — Кацуки, хоть весь мир к твоим ногам, но не работа в моём клубе, — сказал Киришима, легко улыбаясь. И очень натянуто.- Ты школьник, если тебя кто увидит — проблем не оберёшься. А в масках у нас не танцуют. — Именно поэтому я и прошусь в твой гей-клуб, — сказал блондин, вздыхая.- Из моих знакомых нет геев. Все учителя женаты, одноклассники и парни с девками с параллели только о противоположном поле трындят! И сам я не гей, поэтому никто ничего не подумает. Киришима, я слышал, сколько приблизительно «танцоры» зарабатывают. Мне сейчас это очень нужно. Клянусь, что как только мои проблемы закончатся, я уйду. Киримиша потёр свои рыжие волосы, тяжело вздыхая. Он не мог принять решение, потому что сам не знал. За оголение школьников он, как владелец клуба, может и статью получить. Впрочем… Он видел, как танцует Кацуки и знает, что если примет его — не пожалеет. Бакугоу так и не рассказал Киришиме, что у него за проблемы, но, судя по всему, они очень серьёзные и не такие, о которых на каждом углу можно кричать. Да и его друг далеко не из тех, кто станет просить чего-то просто так. Тем более, такую работу. — Ладно, ладно, уговорил, — сказал Киришима.- Женские танцы потянешь? Они пользуются большей популярностью у публики. Блондин дёрнул бровью и готов был уже точно уебать извращённого друга. Он и так пытался натаскать себя на мужской стриптиз, а тут... Блять. — Какие женские нахуй? Я тебе баба чтоль? Да и у меня есть хуй и нет сисек, какие нахуй женские? — злился Кацуки. — Ты должен танцевать как женщина в теле мужчины, — сказал Эйджиро вполне серьёзно.- Гордая, сильная, независимая. Как дьяволица, способная соблазнить любого. Но главное правило «смотреть можно, трогать нельзя». Ты должен вести себя крайне вызывающе, вызвав у публики массовый экстаз. Потянешь? Кацуки заметно покраснел. Он понимал, куда идёт работать. — Иди нахуй, — ответил он. Чувство гордости было выше. Он ушёл из дома своего друга. Ладно, он ведь ещё умеет круто готовить. Только даже устроившись в самый крутой ресторан, до повара ещё дослужиться надо. Но он может найти работу, где хорошо платят… Проблема только в том, что он школьник и почти везде ему путь закрыт. Но зайдя в дом, он опять увидел расстроенных родителей. Его мать больна, нужна куча дорогостоящих лекарств, не менее дорогих походов к врачу и возможно госпитализация. А у отца, как на зло, начались проблемы с работой. Закон подлости именно такой. При родителях он совершенно не подал виду, что его это тоже задевает. Старался вести себя как обычно, хотя внутри образовался дикий ком печали и отчаяния. Если для их счастья нужно пренебречь гордостью, то он готов. В конце концов танцы — единственное, где Кацуки мог раскрыть себя со всех сторон. Занимался он ими чуть ли не с рождения и ни на что не обращал внимание. Кто бы мог подумать, что такой талант, который Бакугоу развил сам в себе, погибнет в эротических танцах? Ведь Кацуки может заворожить не только подобными танцами… Скрипя сердцем, гордостью и всем чем только можно скрипеть, Бакугоу звонит Киришиме и сообщает о решении. Подумаешь, эротические танцы. Он не трахаться туда идёт. Да и набьёт морду любому, уж это он умеет. Мама гораздо важнее чёртовой гордости и чувства собственного достоинства. Переплюнет. Как только всё стабилизируется — уйдёт и забудет про эту работу как страшный сон. Первый день было жутко неудобно. Это не на сцене танцевать. Тут ты видишь публику, этих пьяных развратников, пытающихся впихнуть тебе деньги, спросить имя и так далее. Второй день ничем не лучше. Третий, пятый, десятый… Постепенно привыкаешь, становишься всё более дерзким и смелым, играешь с публикой. Его ценят, любят и ждут. Он работает 3 раза в неделю, ночью, когда все нормальные люди спят. Смена начинается в полночь. Заканчивает так, чтобы прийти домой за час до будильника. Встать, сделать вид что ничего не было, позавтракать с родителями и клевать носом в школе. Такое расписание было два месяца. Днём он всё тот же грубый Кацуки Бакугоу, избивающий одноклассников, вызывающий на стрелы всех подряд. Он — грубый, гордый и с ужасным характером. А ночью звезда танцпола, настоящая прима большого театра, королева этого клуба. Его прозвали «Дьяволёнок» за поведение и танцы. И многие писали, что он как никто другой подходит под название клуба. Его взгляд ало-красных глаз, натура, тело… Все сходят с ума. Никто не знает его имя. Он бьёт, если его трогают, но может трогать сам. В очередную из ночей Бакугоу, полностью отвлёкшийся на собственный танец, эротику, что он приносил, не заметил одного человека. Он с самого вечера не сводил глаз. Многие не сводили, но этот человек… Пялился. В очередной раз Кацуки сел на край сцены, вытягивая ноги в очаровательных сапогах практически до паховой области вперёд. На них куда куча ремешков, куда поддатые мужчины запихивали деньги. Знают, что трогать нельзя. Кацуки сам вызывающе положит на кого-то ноги, продолжив танец. Проигнорирует вопросы про своё имя и предложение провести ночь. Это лишь временное унижение, и терпение это оправдывает результат. Один наглец засунул деньги в подтяжки, ведущие от сапогов к поясу. Сказано же, не трогать открытые участки тела. Бакугоу повернул голову и чуть не упал со сцены. Под предлогом перерыва пафосно скрылся со сцены и заперся в туалете для персонала, придерживая рукой купюру, что засунул тот человек. Крупная купюра, даже слишком. Того человека трудно не узнать. Слишком уж примечательна внешность. Его имя — Тодороки Шото, и он одноклассник Кацуки. Ничем не примечательный тип, кроме как своей внешностью. Тихий, спокойный, ни разу не нарывался на неприятности. Создавал впечатление зубрилы, который только об учёбе и думает. Кто ж знал, что по ночам он ходит в гей-клубы? — Кацуки, ты в порядке? — голос за дверью. Эйджиро. Очень вовремя, брат. Молчание. Блондин всё ещё не оправился от шока. А если разболтает? Его ж ничто не спасёт после такого. Конец психике родителей, школьной репутации и так далее. — Открой, Кацуки, — взволнованно сказал Киришима. Бакугоу послушал и Эйджиро, открыв дверь, выволок мальчишку к себе в кабинет. Там он свалился в ближайшее кресло, просто трясясь. — Что случилось? — задал вопрос Киришима, сев на колени перед другом. — Знакомый, — сказал Кацуки.- Там мой одноклассник. Он протянул мне деньги. Он узнал меня, твою мать! Я же никогда не открещусь от позора! — Я говорил тебе, что плохая идея ко мне работать пойти, — сказал Эйджиро.- Но ты не слушал. Поговори с ним потом. А сейчас тебе лучше идти домой, я найду чем публику развлечь. Кивок. Да, сейчас лучше домой, обдумать, что делать дальше. Бакугоу переодевается в нормальную одежду, прячет деньги и быстро сваливает домой. Даже не на такси. Словно марафон бежит. Надо просто развеяться, убрать лишние мысли из головы. А ещё решить, что сказать сраному Тодороки Шото, который как снег на голову свалился. Всю ночь Кацуки не мог уснуть. Его бесило даже дышать. Он попал в такую ситуацию, стыдную до безобразия и нелепую. Словно убийца на месте преступление вручил орудие убийства Бакугоу и сказал, что сейчас вернётся. И приехала полиция, заломав Кацуки как убийцу, пойманного с поличным. Обидно, что всё неправда и никто не поверит, что он просто жертва обстоятельств. Как обычно немного опоздав в школу, выудив свою дерзкую походку, образ хулигана и злобный взгляд на максимум, Кацуки направился к парте, к которой не подходил ещё ранее. За ней сидел божий одуванчик Шото, который зубрил что-то перед уроками. Да точно ботан! Ещё и педик! Блондин со злости пнул парту, за которой сидел этот двумордый. Парта была пнута в сторону, поэтому никто не был задет. А Кацуки обратил так на себя внимание разноцветных глаз. Бакугоу не замечал, что у него гетерохромия… В глаза бросался только шрам и эти бесячие волосы разного цвета. — Слышь, двумордый, пошли выйдем, — сказал Кацуки, угрожающе взяв на галстук одноклассника. Когда Бакугоу говорит «выйдем» все знали, что лучше выйти и не вмешиваться. Иначе будут отпизжены все, кто попадётся под руку. Но предъява Шото… Что-то новое. Наверняка его бесило, что не все в классе не цапались с ним, а авторитет хулигана надо было поддерживать. Тодороки спокойно встал, молча повинуясь его дерзкому тону. Вышли они на задний двор школы, где Шото был тут же впечатан в стену. — Какого хуя ты был там? — спросил Кацуки. — Разве не я должен задать этот вопрос? — спросил в ответ Тодороки. Бесстрашный взгляд. — Ты бесишь! Молчи об этом, иначе я тебя отпизжу так, что говорить не сможешь. — Не в моих интересах губить тебе жизнь. У тебя скорее всего есть причина работать там, в конце концов, ты не торгуешь телом. Мне всё равно. Кацуки облегчённо выдохнул, опуская голову и чуть расслабляясь. Ему крупно повезло, что Шото просто похуист и не стремится за сенсациями. Очень повезло. В какой-то момент блондин почувствовал как его притягивают за галстук. Он оказался в сантиметре от лица Тодороки, и на сей раз его взгляд не сулил ничего хорошего. — Но ты поразительно крутой танцор, — тихо сказал Шото.- Я даже сделал пару фото на память. — А ты слишком дерзкий, — усмехнулся Кацуки.- Чего ты хочешь? — Не бросай это дело прямо сейчас, — сказал Тодороки.- Хочу ещё посмотреть. И буду молчать. А ещё если тебе нужны деньги — буду платить. — Да пошёл ты! — Кацуки от души заехал по смазливому личику. Бесит, слишком бесит он. Остаток дня был прогулен дома за избиванием мягкой игрушки с приклеенной рожей Деку. Там должна быть другая рожа уже, но и эта сойдёт.