Мир Без Имени. Альвийская Песнь 2

      Над спокойной поверхностью пруда зависали оранжевые стрекозы. Солнечный свет струился через широкую прореху меж древесных крон, и разномастные лягушки попрятались от него под листья кувшинок, избавив лес от своего непрестанного кваканья. Их время настанет ночью, а пока что летний полдень доносит свой жар даже в вечно тенистые Альвийские Пущи.       Старец покойно сидел возле воды на плетеной циновке. Он смиренно склонил свою убеленную веками голову, будто бы в дрёме. Одинокий Месяц смотрел из-под полуприкрытых век перед собой, но словно бы не видел окружающей его действительности. Давно уже его глаза потускнели и выцвели, став почти прозрачными. Казалось, прозрачной становилась и его кожа — она теряла альвийскую белизну, наливалась янтарным цветом. Неподвижный и безмолвный, старик проводил дни и ночи наедине с собой у пруда, мало интересуясь тем, что творилось вокруг. Мысли его были обращены к духам Предков: Месяц слушал их беззвучные голоса, зовущие и его самого вернуться в Заводь, откуда он был рождён. И частично старец уже давно был там, готов был уйти в любой момент… но что-то ещё держало его здесь, в мире материальном. Одинокий Месяц не торопился. Он был не против подождать и узнать, что ещё произойдёт на его длинном пятом веку жизни.       И хотя старик был глубоко в себе, его острые уши уловили шаги босых ножек за спиной. Торопливый шорох приблизился, и вот уже на его колени, укрытые длинным льняным одеянием, взбирается маленькая остроухая девочка.       — Спи-и-ишь? — заговорщицки прошептала она, приподнимая белыми ручками занавеску из седых волос Одинокого Месяца. Из-под них к ней поднялось худое скуластое лицо старика. Отрешенное ранее, оно окрасилось жизнью: на тонких бледных губах появилась слабая улыбка, а неподвижные глаза теперь следили за малышкой. Та заискивающе хихикнула, — Опя-ять притворялся!       Её звали Крапивкой. Маленькой альвийке было пять лет от роду. Она была самой младшей из обитателей Пущи, родившись после последнего цветения Родного Древа… и единственным ребенком, которого видели в этих местах за последние лет восемьдесят.       И какой странной радостью наполнялось сердце Одинокого Месяца от мысли, что Крапивка — его внучка.       С тех пор, как пять лет назад его сын, Белый Ясень, поднёс ему маленькое хнычущее создание, завернутое в зеленое полотнище, в старца будто бы вдохнули жизнь сами Заводи. Он и раньше не верил в то, что для его рода всё кончено. Но одно дело, когда об этом шепчут духи Предков, и совсем другое — видеть воочию. «Всё не зря, всё имело смысл. Мы спасены.» — ночами беззвучно бормотал Месяц наедине с собой.       Но вот уже прошло пять лет. В Альвийской Пуще время практически неподвижно — вечнозеленые леса не несут отпечатков времён года. Зимой здесь не идёт снег, летом здесь не дуют суховеи. Но пять лет — это большой срок, и более Родные Древа нигде не цвели. И Одинокий Месяц стал вопрошать Предков: «Что же дальше? Что мы делаем не так?» В ответ духи тяжело молчали. И эта тишина угнетала его.       Крапивка достала широкий гребень, став расправлять и расчёсывать длинные локоны старца. Ей было тяжело делать это — ручки ещё маленькие, и опыта нет. Но девочка старалась, увлеченно обращая спутанную паутину седых волос в мягкий шёлк. Месяц только с улыбкой смотрел на неё, позволяя приводить его в порядок.        — …Расскажешь что-нибудь? — деловито поинтересовалась, нет, попросила Крапивка. Старик, чуть помедлив, ответил:        — Альвийскую Песнь?        — Она долгая! А ты никогда не допеваешь её, — помотала круглой головкой внучка, и потрясла маленьким указательным пальчиком, добавив, — опять задремлешь! А потом не вспомнишь, где остановился.        — Что поделать, я уже не так молод, — с виноватой улыбкой признался тот, — а песни быстро не поются…        — Тогда расскажи сказку.        — Я рассказал тебе уже все сказки, какие знаю…        — Быть не может! Их же так много. Расскажи про Айулэнь.        — Это не сказка, — мягко возразил старик, слабой рукой погладив черноволосую взъерошенную макушку Крапивки, — это было в Альвийской Песни.        — А я хочу сказку, — со вселенской печалью вздохнула девочка. Крапивка даже капризничала так мило, что отказать ей было невозможно. Одинокий Месяц вздохнул:        — Ладно, будет тебе сказка…       Он задумался, как обычно, перед началом рассказа. Крапивка, зная, что дедушка долго собирается с мыслями, и иногда приходится ждать много времени, терпеливо занималась своим делом. Наконец, когда девочка уже стала подзабывать, что она попросила рассказать, Одинокий Месяц заговорил:        — … Сначала было Солнце и его свет, — начал он издалека. Бледная слабая рука старика поднялась вверх, и тот сквозь сведённые пальцы поглядел на небо. Свет просвечивал сквозь полупрозрачную кожу пожилого альва, — и была бесконечная Тень. На границе меж ними родилась земная твердь, а на ней — Первые.       — А кем они были? — старательно заплетая белые локоны в косицы, поинтересовалась девочка. Одинокий Месяц задумчиво проговорил в ответ:        — Должно быть, великими созданиями. Как мы, альвы, но гораздо могущественней. Настолько, что и представить невозможно. Будучи первыми во Вселенной, они знали все её секреты. Вода, земля, огонь и воздух — всё было подвластно их желаниям. Они сами были творцами Мира. Возгордившись, они создали вторую Луну — Ситару. Она меньше Эммбири, но в ночи движется куда быстрее, а свет её много ярче. Солнце, будучи матерью и земной тверди, и Луны, осерчало, оскорблённое подражательством Первых. В своей гордыне они забыли, кто истинно правит Вселенной. И Солнце сожгло прекрасный Первый Мир, а Первые в великой горести бежали на Ситару.        — На луну-у? — недоверчиво переспросила Крапивка, с любопытством глянув на небо. Но полуденное солнца, увы, затмевало все прочие небесные светила. Девочке оставалось только расстроенно вздохнуть.        — Там они покаялись перед Солнцем, — кивнув, продолжил Одинокий Месяц, — и то, сменив гнев на милость, подарило Первым новый мир — Заводь. Обретя дом, они постигли в полной мере смирение и счастье, переродившись душой и телом. Отныне имя им было Айулэнь.        Девочка оживленно закивала, показывая, что помнит, о чём идёт речь. Она сидела напротив, с детской увлеченностью завязывая один шаг косицы за другим, придерживая уже заплетённые волосы пальчиками на почти босой ноге. Почти — потому что зеленые чулочки, по старой альвийской традиции, оставляли пальцы открытыми, а обуви Крапивка не носила. Маленькая ещё.        — … Айулэнь, проживая в Заводи, создали нас, альвов, по своему подобию, став нашему народу первыми отцами и матерями. Предками. Спустя многие века, Айулэнь вернулись в Первый Мир, опустошенный опалой Солнца. Они заново посадили леса, вернули воду в реки и озера, заселили зверями и прочей живностью. Посадили Родные Древа и семена чистолистов. А затем привели на эту землю нас, альвов. С тех пор они оберегают наше племя и следят за тем, чтобы умершие находили дорогу к Предкам, а новорожденные — в сущий мир. И каждый рождённый альв — он берётся оттуда, из Заводи. И я, — Месяц с улыбкой коснулся пальцами своей груди, затем плечика внучки, — и ты — все мы когда-то были частью Заводей, но затем вошли чрез ворота плоти в этот мир…        — Какие-какие ворота? — малышка навострила ушки, услышав новое слово.        — Через Родное Древо, конечно, — спохватился старец, всё так же улыбаясь. Рановато он обмолвился ребёнку о том, откуда берутся дети, — оно питает свои корни напрямую из Заводей, и через него новорожденный альв обретает свою душу.        — То есть, Заводи — они под землёй? — Крапивка озадаченно глянула на корни ближайшего дерева. Старый дуб основательно и стойко врастал в землю, а подле него образовались кочки из пушистого мха.        — Нет, не под землёй. Заводи — они… везде. Как духи Предков. Как воздух, вода. Понимаешь?        — Сложно… — протянула малышка, — А там хорошо? В Заводи?        — Думаю… да. Там — все наши мечты.        — И туда можно вернуться?        — Все мы вернёмся в Заводь, — грустно отозвался седовласый Месяц, — но в своё время. А до того момента, как отправиться на встречу к Предкам, нужно долго пожить, Крапивка.        — А сколько?        — Кто знает, — он тихо-тихо рассмеялся, — может, лет пятьсот. А может и дольше.        — Пятьсот! — девочка ахнула и всплеснула руками, — Да я же помру со скуки!        — Я думаю, ты справишься, — старик ласково погладил внучку по макушке, — жаль только, что мне предстоит отправиться в Заводь много раньше тебя.        — А Предки не могут подождать? — Крапивка затянула маленькую тесемку на конце длинной белоснежной косы дедушки, — Вот проживу лет пятьсот, пойдём вместе.       Тот покачал головой:       — Боюсь, от меня ничего не зависит. Каждому отмерено своё время.        — А как же я? — малышка обеими руками взяла его костистую худую ладонь, жалобно глядя на старика, — Кто мне сказки будет рассказывать?        — О, бедное дитя, — Одинокий Месяц слабо привлёк Крапивку к себе, но та с готовностью сама нырнула ему под бок, прижавшись, как маленький лесной зверёк, — когда-нибудь ты сама будешь рассказывать сказки своим детям и внукам… — гладя её по спине, старик печально взирал на пруд, над которым летали легкомысленные стрекозы, — когда-нибудь. Когда снова зацветут Родные Древа. Если мне доведётся ещё хоть раз увидеть это чудо — я со спокойной душой отправлюсь на встречу с Предками.