Глава 1
13 августа 2018 г., 22:17
Белый Ясень сбился с ног, разыскивая дочь по всей усадьбе.
Правильно говорится: у семи нянек дитя без глазу! Занятый делами копьеносец поручил присматривать за девочкой буквально всем — и теперь никто не мог ему точно ответить, куда делась малышка. Совершенно невообразимо, как альвийский ребёнок был способен передвигаться так быстро на своих маленьких ножках. Ясень помнил, что дети его племени учатся ходить очень рано, но о том, что они ещё и бегают со скоростью оленят, новоявленный отец не мог и помыслить. Стоило Крапивке двух лет от роду подняться на ноги, как уследить за ней стало куда сложнее. Возможно, конечно, будь девочка под присмотром своей матери, Белый Ясень был бы куда спокойней.
— … Честное слово, не знаю! — рыжеволосая альвийка обескураженно озиралась, — Вот только что здесь была, малиной рот набивала. Я только чуть отвернулась…
— Спать надо меньше, женщина, — уже порядком раздраженный, Ясень устал слышать одно и то же каждый раз. Такое впечатление, что все альвы Граничного Дола позабыли, что такое дети. Винить их трудно, конечно — последний раз ребёнка здесь видели лет полсотни назад, если не больше. Но, видят Предки, можно проявить хотя бы внимательность и осторожность! Почему-то любой соплеменник, приставленный следить за девочкой, сразу становился сонным, нерасторопным и медлительным, — я дал тебе поручение, не менее важное, чем прочие… а, проклятье, в Омут тебя. Сам найду.
На самом деле, конечно, Ясеню было очевидно, где искать дочь. Если её нет нигде, значит, она опять сбежала в Приют, в компанию несчастных старцев. Точнее, к одному, конкретному старцу. Носитель Бронзового Копья, качая головой, отправился к пруду.
Прошло больше пяти лет с того момента, как ему довелось намотать на кулак нить судьбы. За это время, и Ясень хорошо это ощущал, с ним стали происходить какие-то метаморфозы. В огненно рыжей гриве волос появилось первое золото — признак окончания Осеннего возраста. Близость зимней старости не печалило мужчину, нет, но рождало некое раздражение. Ему не нравилось то, что происходило с его жизнью, с его положением среди соплеменников и то, как менялся его собственный характер. Ясень отчетливо осознавал, что раньше был куда более смиренным и праведным. Именно таким, каким подобает быть Бронзовому копьеносцу, тому, с кем говорят Предки. Теперь же он становился всё нетерпимей и резче в суждениях, досадовал от мелких неурядиц, подмечал вокруг только проблемы. Какой пример он подаёт альвам своей вотчины? Ведь он должен успокаивать соплеменников, справлять мирные обряды, венчать молодоженов, восславлять Заводь за те блага, которые она принесла его народу… а в душе Ясеня, между тем, была война. И это злило его. Он не должен быть таким. Раньше ведь не был!
Конечно же, девочку он нашёл там же, где всегда — подле её дедушки. Малышка успела натворить дел: старик сидел с заплетенными косами, беспомощно улыбаясь, в то время, как его внучка нахлобучивала ему на голову косматый венок из приозёрного чистолиста. Ясень тяжело вздохнул, видя, что его дочь по пояс мокрая — судя по всему, уже залезала в пруд, чтобы сорвать пару лотосов для венка. Альв спустился по бревенчатой лестнице к берегу.
— Балуетесь? — серьёзно поинтересовался он.
— Нет! — девочка тут же убрала ручки за спину, заискивающе поглядывая на отца, и спряталась за Одинокого Месяца. Видимо, чтобы Ясень не увидел, что она барахталась в воде. Старец же улыбнулся сыну, подняв слабую руку в приветствии:
— … Она, как всегда, замечательна. Есть добрые вести?
— Пока что нет, — уклончиво ответил копьеносец. Приблизившись, опустился на одно колено подле отца, и поманил к себе дочь, — но всё может измениться. Вопрос, буквально, нескольких дней.
Девочка с детской наивностью тут же подскочила к нему и обхватила ручками за шею, намереваясь забраться на него целиком. Ясень внутренне посетовал, что она мокрыми коленками замажет его расписной кафтан, но сразу же подхватил малышку на руки. Глупышка прыснула со смеху, щекоча его острое ухо каким-то листочком.
— Для Крапивки каждый день — это целая эпоха, — благодушно напомнил старик, но в ответ Ясень помрачнел. Он качнул головой, строго отрезав:
— Её зовут не Крапивка. Она Белая Осина.
— А Род уже согласился с этим? — Одинокий Месяц проницательно заглянул сыну в глаза, и тот отвел взгляд.
— Нет. Но это не повод называться с рождения именем сорной травы.
— Но я же Крапивка…- протянуло дитя, надув губки.
— Твоё Родовое имя — Белая Осина, — повторил Ясень назидательно для дочери, — его тебе дала семья.
— Но мама же называет меня Крапивкой!
— Мама много чего… уф, — мужчина поднялся на ноги, увлекая за собой девочку. Про себя подметил, что она стала тяжелее за последнее время. Быстро растёт, как молодой побег дерева, — Ну, подумай, милая моя, какая из тебя крапивка?
— А какая из меня осина?
— Беленькая и славная. Ты же не кусаешься, как крапива.
— Кусаюсь, — она продолжила капризничать, уцепившись за отца ручками и ножками, — но пока что сла-абенько. А как вырасту — буду Крапивой. Потому что буду кусаться больно!
— … Видят Предки, это от матери, — горестно вздохнул Белый Ясень, унося дочь от пруда. Крапивка помахала маленькой ручкой оставшемуся на берегу дедушке. Тот в ответ продолжал меланхолично улыбаться, постепенно вновь погружаясь в свои мысли.
С дочерью на руках, копьеносец направился по мощёной дорожке к усадьбе.
— А куда мы идём? — спросила Крапивка, когда начала скучать. По дороге она болтала ножками и рассматривала вышитые узоры на плече отца. Зеленую ткань украшали золотые завитки, похожие на виноградные лозы.
— Скоро узнаешь, — подхватывая её поудобней, пояснил Ясень.
Вместе они вышли из дикого леса на обжитую территорию. Здесь дорожка расширялась, а смешанный лес расступался, освобождая пространство для взора. Взгляду представала усадьба — большой терем с вычурными резными балкончиками и изразцами на оконцах, маленькими флигельками и обширными крытыми переходами между шатровидными палатами. У этого здания было каменное крепкое основание и расширяющийся в верхней части силуэт, изрядно украшенный выдающимися деталями. Тут тебе и деревянные резные рельефы, и статуэтки оленей и птиц на перильцах, и чешуйчатая кровля крыши из лакированных липовых пластинок. Всё это игрушечное великолепие носило отпечаток благородной старости: хоть и были заметны следы подновления, всё же мхом подёрнуло каменный фундамент, потемнели бревенчатые стены, а лесная растительность прижималась к срубам местами вплотную. На скате одной из крыш уютно обустроил гнездо аист.
Но направлялись отец с дочерью не домой. Белый Ясень свернул с центральной дорожки на тропинку, уходящую снова под сень диких деревьев. Заинтригованная, было, словами отца, Крапивка уже успела снова заскучать. Она, положив подбородок на плечо Ясеня, смотрела ему за спину, по-детски непосредственно мыча одну ей понятную мелодию. Наконец, Ясень остановился.
— Ну, вот мы и на месте, — оповестил он дочь, снимая малышку со своей шеи.
Оказавшись на своих двоих, Крапивка обнаружила вокруг поляну, густо заросшую папоротниками по краям. В некотором отдалении стояло коренастое Родное Древо, старое и сухое, без единого листочка, со светлой гладкой корой. Подле же него стояли двое — мужчина и женщина. Они о чём-то переговаривались под сенью кроны Древа, и стояли до поры спиной к поляне и гостям на ней. Так что Крапивка сначала могла видеть только их длинные косы — у мужчины медную, ниже пояса, и каштановую у женщины, спускающуюся до середины бедра. Оба были одеты в потрепанные дорожные плащи, но у альвийки его цвет был изумрудно зеленый — как у жителей Граничного Дола. У обоих были длинные луки и колчаны, из которых торчали пёстрые оперения стрел. Женщина обернулась, и приметила появившихся на поляне новоприбывших. Стало видно её лицо.
— Мама! — Крапивка, чуть не задохнувшись от восторга, стремглав бросилась через поляну.
Полынь опустилась на колени, протянув руки к дочери. Её худое белое лицо расцвело от улыбки. Мать поймала своё чадо, прыгнувшее как кролик в её объятия. Женщина принялась торопливо целовать и нежить девочку, словно бы её вот-вот у неё отберут. Крапивка, находясь в материнских объятиях, ощущала ароматы незнакомых ей трав, впитавшиеся в одежду Полыни. Горьковатые, сухие, солнечные запахи, а не те, которые окружают с рождения обычных альвов — влажные, сладковатые и свежие.
— … Я тебе кое-что принесла, — альвийка запустила руку в свой поясной кошель, и Крапивка вся вытянулась в струнку, распахнутыми большими глазёнками следя за ней. Для девочки это было настолько восхитительным событием, настолько сказочным, что в маминой потёртой сумке могло оказаться всё, что угодно. Крапивка была бы рада абсолютно любой безделушке в совершенно равной мере. Но затянутая в тонкую рукавицу рука Полыни выудила нечто особенное. Это был небольшой плоский замшевый кошель. Он был грубовато прошит и очень прост, практически без вышивки, но когда кошель попал в маленькие лапки Крапивки, она чуть не завыла от восторга. Для малютки это была настоящая сумка! У нее никогда ещё не было ничего такого, как у взрослых. Девочка тут же надела маленькую лямку через плечико, и кошель оказался ей впору. Полынь влюблённо засмотрелась на дочь, — Настоящая пограничница!
Ясень приблизился следом за Крапивкой. Видя эту сцену, он не мог сдержать трогательной улыбки. Но завидев за спиной Полыни незванного гостя, Ясень посмурнел. Этот альв — последний, кого копьеносцу хотелось бы видеть здесь и сейчас.
— Ясень, — беглая кнесса подняла лицо, приветствуя мужчину ласковым взором. Не улыбкой, не объятьями — просто посмотрела так, как никто другой. И сколь бы не был раздражен Белый Ясень, он смягчился. Полынь подняла к нему руку, и тот протянул свою в ответ. Супруги соприкоснулись белыми тонкими пальцами на несколько секунд. Но не более того. Это и так было настолько интимно, что могло бы смутить любого наблюдателя. А таковой имелся.
— Зачем он здесь? — Ясень кивнул Полыни в сторону Репейника. Медноволосый альв усмехнулся, подав голос первым:
— Я думал, будет невежливо не поприветствовать старого знакомого…
— Ради этого не обязательно покидать своих братьев и сестёр, когда они на чужой территории.
— Всё хорошо, — произнесла Полынь, поднимаясь на ноги. Она бессознательно гладила левой рукой тёмные волосы дочери, которая обняла её за ногу. Крапивку взрослые разговоры мало волновали, а вот мать она не видела целый год, — я попросила Репейника сопроводить меня.
— Ты здесь, и в сопровождении больше не нуждаешься.
— Это я решу сама, если ты не против, — девушка поджала тонкие губы, уловив раздражение супруга, — Последний год мне его защита в тягость не была.
— Здесь тебе ничего не угрожает, — хотя Ясень говорил с Полынью, он не спускал взгляда с её попутчика, — но, если ты так хочешь, будь по-твоему.
— Полагаю, моё присутствие не стоит споров, — в разговор снова ввязался лишённый Рода. Он вышел вперёд, положив ладонь на укрытое плащом плечо кнессы. В этом жесте чувствовалась опека, — я только хотел поблагодарить тебя за сострадание.
— За него я поплатился положением Заступника.
А Ясень, между тем, не мог отвести взгляд от пальцев Репейника, мягко сжимающих плечо Полыни. Та ни коим образом не реагировала на это, будто бы так и должно быть. Зачем этот наглец машет перед быком красной тряпкой? Что он этим хочет показать? Только ли свою опеку? Или между ним и Полынью что-то большее? В тот момент, когда Ясень уже намеревался было изменить своей сдержанности и скинуть руку Репейника с плеча супруги, как тот уже сам её опустил. Лишенный Рода мирно проговорил:
— Тем твоя помощь ценней. За своё спасение тебе обязаны не только те братья и сёстры, что прошли со мной этой дорогой, но и те сотни и тысячи, что прошли ею позже. Как бы иначе они смогли это сделать, если бы благородный покровитель не давал им пройти.
Ясень вздохнул, сам себя остановив от желания вступить в перепалку. Пусть он не Заступник более, но всё же его положение куда выше, нет, качественно выше, чем у Репейника. В конце концов, не высказывать же прямо здесь и сейчас лишённому рода всё, что о нём думает Бронзовый копьеносец, да ещё в присутствии дочери и супруги. А Ясеню было, что сказать.
С тех пор, как впервые через Граничный Дол прошёл отряд беженцев, подобные происшествия стали происходить часто, а затем и на постоянной основе. Бегущие из Альвийской Пущи изгои тянулись вслед за своим ушедшим кумиром, что указал им путь сопротивления. Репейник не только не сгинул на Диких Бродах, но и обосновал там своё убежище. Спустя год после своего убытия, он вновь оказался у границы вотчины Ясеня, и снова как проситель, желая дать весть своим соплеменникам, не пошедшим за ним, что он всё ещё ждёт всех, кто только желает покинуть несправедливую страну ради опасной, но свободной жизни на фронтире. Ясень не смог ему отказать — как и сейчас, между ними была Полынь с новорожденной дочерью. И с тех пор вереница бегущих через Граничный Дол лишенных рода альвов не иссякала. Через проторенную дорожку они мигрировали, подобно стадам зверей, чтобы исчезнуть на Диких Бродах.
А Полынь с того момента потеряла покой. Если до новой встречи с Репейником она проявляла себя как взбалмошная, но порядочная супруга, то теперь она металась по Граничному Долу, как волчица по клетке. Будто бы все те смыслы, о которых она постаралась забыть, будучи оставленной предводителем изгоев, вновь ожили в ней, и с новой силой. Репейник обладал над нею некой странной властью, как и над прочими шедшими за ним альвами. Любой, кто послушал его речи, даже просто посмотрел на этого совершенно обычного с виду бродягу, навсегда оказывался под этим мистическим влиянием. Даже сам Белый Ясень, и тот ощущал некоторую странную связь между собой и покровителем лишенных Рода. С того момента, как они встретились взглядами на пограничной реке, он так ни разу и не смог решительно отказать Репейнику. И то, что теперь носитель Бронзового Копья как-то повязан с этим бродягой, уже не вызывает сомнения ни у кого в округе, и скрыть этот постыдный факт просто невозможно. Ясеня подозревают даже в Совете Вотчины, а если присовокупить к этому личную неприязнь Радетеля… а ещё Полынь. Предки и Заводь! Сколь много принесло забот и тревог это безумие, свершившееся под Родным Древом! Ни на мгновение Ясень не жалел о своём решении оставить Полынь в Граничном Доле и объявить своей супругой. Но ведь главную глупость он свершил до того, отдавшись в объятия мятежной кнессы. И у истока всех хлынувших на голову Белого Ясеня бед стоит Репейник, так некстати явившийся к его порогу в канун Тёмной Ночи. Нужно ли говорить, как много было у Говорящего-с-Заводью претензий к нему?
Ведь, действительно, прицепился он к Белому Ясеню и его судьбе как репей к оленьему хвосту…
— Надеюсь, оно того стоило, и беженцы находят твой оплот, — хмуро проговорил альв. Репейник кивнул утвердительно, и произнёс с выражением, наполненным странной грустью:
— Спасибо, всё благополучно. Увы, не такой я хотел судьбы для братьев и сестёр. Но тот мир, что строим мы вдали от нашего старого дома, в любом случае лучше того, который мы покинули, — он покачал головой, взор его во время разговора на несколько мгновений помутнел, будто бы Репейник погрузился в свои мысли. Но он очнулся, и продолжил уже более живым тоном, — Как продвигаются твои труды на поприще… судьбы Полыни?
— Всё было бы куда проще, если бы моя супруга была со мной, а не в бегах на юге, — Ясень не удержался от капли яда. Он с упрёком взглянул на девушку, а та в ответ скрестила руки на груди:
— Да, я видела, как делаются дела в вашем Совете. Не впечатлило.
— Терпение и твёрдость намерений — вот лучшие помощники в правовых вопросах. Благо, хотя бы я из нас двоих ими обладаю одновременно.
— А ты полагаешь, что сегодня наметился какой-то сдвиг? — Полынь вскинула тёмную бровь, и по выражению её лица было абсолютно ясно, какого она мнения об этом всём, — Помнится, эта история повторяется уже второй… нет, третий раз? Мы приходим, нам припоминают все прегрешения, сетуют на трудность ситуации, мямлят, а потом говорят, что нужно ещё подумать. Я знаю, как это работает, Ясень.
— Но вчера пришло письмо от твоего отца, — возразил мужчина, чем заинтриговал супругу, — и я полагаю, что ситуация, наконец, прояснится. Если решение и не будет принято сегодня, то мы, хотя бы, будем точно знать, чего ожидать далее.
— Если ты так говоришь, — вздохнула девушка, поднимая на руки дочь, -… ух и тяжелая ты стала!.. Если ты так говоришь, Ясень, я доверюсь тебе. Но ты помни — я явилась сюда только ради Крапивки, — она чмокнула девочку в щеку, а та всё не могла наластиться к матери, — и тебя. Без вас двоих это всё не имеет смысла.
