Война

Перед тем, как затопить баню, Валерка приволок соломы, выстелив ей лежанку немца. И намывшись, поужинав, они оба, чистые и сытые, растянулись на свежей постели. Дима нашел в доме книги и теперь с увлечением разглядывал картинки в них. Свеча давала мало света и читать, конечно, было невозможно. Да и книги были на русском языке и дались бы немцу с большим трудом. Аркадин же разглядывал, как картинку, Дитриха и сотни мыслей носились туда-сюда в его голове. Что за редкий кадр попался ему в жизни? К чему их приведет это знакомство? И что сегодня произошло в бане? Откуда эти невероятные ощущения? Эти дикие, несвойственные обычному человеку, желания? Ведь всю жизнь Аркадина интересовали только девушки... А самое главное, Валерка очень хотел поговорить о случившемся с немцем, но не знал, как начать разговор. - Валлероу? А ты читайль Пушкин? - не отрывая взгляда от книги, спросил Дима. - Читайль, - усмехнулся Аркадин, передразнивая немца. - А если бы ты поймайль рыбка, что бы ты попросийль у нее? Валерка задумался, даже лег на спину, хотя до этого лежал на боку, подложив руку под голову. - Наверное, чтоб войны не было. Чтоб наши близкие были живы и здоровы. Чтоб мы с тобой были счастливы и свободны... - И могли любийль друг-друга? - осторожно спросил Дима и посмотрел на Валерку. Аркадин покраснел, но понял, что именно сейчас настало самое время для того, чтоб начать разговор. - Дим... - Валерка повернулся к немцу, - Это неправильно. То, что сегодня случилось там, когда мы мылись - так не бывает! Ты мальчик и я мальчик. Ты должен любить фрау. И я должен любить фрау, только руссиш. Так природой заложено, Дим, для продолжения рода... для всего... Не смотря на то, что Валерка старался говорить все это мягко и аккуратно, немец сникал на глазах. - Валлероу, но ведь ты... тебе ведь быйль хорошо со мной? - спросил он и отвел взгляд. Аркадин вместо ответа продолжил: - Дим, я не могу вот так с тобой! - Но ты мое вот тут! - Дима приложил руку к груди. - И ты у меня тут, я тоже очень к тебе привязался... но не стоит путать одно с другим, - как-то жалобно произнес Валерка. - И вообще, откуда в тебе это все взялось? Ты и до войны тоже... того самого...? Дима тряхнул головой. Пушистые черные волосы рассыпались по плечам. - Я говорийль тебе тогда, что попадать в три года в Waisenhaus... это по-вашему... детский дом! Потом мне быйль аcht... восеймь. В наш дом быйль один мужчина. Хозяин. Он спайль с мальчиками. Однажды он замечать там меня. Я долго плакайль и не хотейль. Он меня поймать и заставлять! Силой брать. Дима замолчал. В наступившей тишине слышно было, как потрескивало пламя свечи. Валерка боялся даже дышать. Казалось, что любой звук сейчас просто взорвет эту тишину. - Потом я привык... - продолжил немец. - Не сразу. Мне не нравийльс то, что он делайль. Его потом убирать, а я уже не мог ни с кем. Женщина я не хотейль никогда. Я пытайльс, но... Мужчина... у меня оставайльс страх, что мне снова восеймь и я не смогу бежать, как тогда. Когда я вырос и служийль, нас давать в профилактика какой-то таблетка и я не хотейль совсем никто... Потом война. Здесь я видейль, как мужчина с мужчиной - женщина на войне мало. Но никогда не думайль, что смогу сам этого хотеть. А с тобой я хотеть! Понимайль? Хотеть... Дима уронил голову на руки и тяжело вздохнул. Этот вздох больно резанул по Валеркиному сердцу. - Когда я увидейль тебя, я понимать, что можно не только сила брать, но нежность... любофь? - бубнил немец уже куда-то в согнутые в локтях руки, зарытые в солому. Аркадин чувствовал, как тяжело дается Дитриху каждое слово. Вряд ли сам он смог бы признаться в таком кому-нибудь. Даже этому немцу. Валерка придвинулся ближе и тихонько коснулся мягких черных волос, погладил и, вдруг, с силой прижал Диму к себе. Он в глаза никогда не видел этого хозяина детского дома, в котором пережил всю боль унижения немец, но сейчас больше всего на свете Валерке хотелось всадить автоматную очередь в жирное потное тело (а именно таким Аркадин представил себе извращенца). Дима жалобно зарылся носом в гмнастерку Аркадина, громко вздохнул и затих. Валерка чувствовал, как в районе его живота стучит сердце Димы. Он перебирал мягкие блестящие пряди волос, ощущал тепло, исходящее от немца и желал только одного - чтоб все произошедшее с ними оказалось просто кошмарным сном. Согласиться на то, что предлагал ему Дитрих было как-то неправильно... или Валерка просто боялся? Бежал сам от себя, от своих зарождающихся чувств? Что же это все-таки такое: привязанность, желание заботиться и оберегать, быть рядом в любую минуту, исполнять малейшие прихоти и желания, чувствовать себя важной и неотъемлемой частью в жизни другого и называть его гордым словом "друг" или... или это все-таки любовь? А может, любовь - это и есть все вышеперечисленное? Какая она на самом деле, Валерка не знал. Любовь к сестре и к матери - это понятно... а как любят тех, кто входит в твой мир и становится его частью, не являясь твоей семьей изначально? Таких людей у Аркадина не было. Девушки, которые были на гражданке - не в счет. У многих из них Валерка даже имен не помнил. - Валлероу? - позвал Дима Аркадина, не убирая лица от гимнастерки, боясь заглянуть в глаза. - Так тебе быйль со мной хорошо? И Аркадин без колебаний ответил: - Да!