Живой

      Весна в этом году была что надо. Очень быстро зимний мрак, который порой казался Хэнку бесконечным, сошёл на нет, небо прояснилось и сияло голубизной, а улицы Детройта были сплошь покрыты лужами — что, конечно, не очень приятно, особенно когда у тебя есть собака. Особенно если эта собака — Сумо.       Впрочем, в этот день он вёл себя гораздо спокойнее. Может быть, труды Коннора по освоению мастерства дрессировки начали приносить свои плоды… Или же просто на улице было более-менее сухо.       Хэнк всё никак не мог привыкнуть к тому, каким стал Коннор после девиации. Он носил эту свою непонятно откуда взявшуюся человеческую одежду, эту шапку, которая закрывала диод (Коннор его не стеснялся и снимать его не стал, ему просто нравилась шапка). Он бегал с Сумо по городскому парку, кидал ему фрисби, трепал по холке, смеялся, хлопал в ладоши, восклицая «хороший мальчик!» и вообще был живее всех живых.        — Я действительно люблю собак, — сказал Коннор, приседая рядом с Сумо, чтобы почесать его за ухом. — Раньше это было просто частью моей программы социализации, но теперь я могу сказать это искренне. Я люблю собак, они замечательные, — Коннор широко улыбнулся и обнял Сумо за шею. Тот пыхтел после игры, вывалив язык, но выглядел очень довольным.       Хэнк не знал, что на это сказать, но чувствовал, что улыбается Коннору в ответ. И от этого внутри стало как-то по-особенному легко и хорошо.        — У тебя уже совсем живая мимика, парень, — сказал он. — Тебя не отличишь от человека.        — Конечно же отличишь, — с улыбкой поправил его Коннор и поднялся. — Пойдёмте в центр парка, там мужчина с гитарой. Я хочу послушать.       В центре парка, где все тропинки соединялись в одной большой точке, действительно стоял бородатый мужчина с гитарой в руках. Хэнк присел на лавочку неподалёку, уставший от беготни Сумо плюхнулся рядом на землю.       Коннор же стоял в нескольких шагах от музыканта и заворожённо смотрел, как тот с упоением перебирал струны гитары. Он улыбнулся андроиду, а того, казалось, целиком поглотили эмоции — Хэнк не знал, какие именно, и ему очень хотелось спросить. Но он был абсолютно уверен, что когда Коннор «отвиснет», то сам поделится с ним своими ощущениями — он делал это с охотой и довольно часто. Они могли подолгу сидеть и обсуждать всё новое, что открывал в себе андроид день за днём после девиации. Коннор, конечно, был кладезем информации и во многих вещах разбирался лучше многих людей (а ещё умел убивать), но когда дело касалось эмоций, Хэнку казалось, что он помогает познавать мир кому-то очень наивному и неопытному.       Но Коннор, конечно же, не был дурачком и очень преуспевал в самоанализе. Стремился сам понимать свои чувства во всей их полноте. И теперь уже не Хэнк помогал ему разобраться в себе, а скорее сам андроид без умолку трещал о своих ощущениях — а Хэнк каждый раз открывал что-то новое для самого себя.       Лёгкая приятная мелодия очень хорошо подходила этому дню: чистому небу, ярко горевшему солнцу, тихому парку, поселившейся в душе Хэнка гармонии. Хорошо, спокойно.       И вдруг Хэнк заметил, что Коннор, который казался застывшим на месте, на самом деле двигался. Пальцами по своей ноге отстукивал ритм и чуть покачивал головой — тихонько, будто бы украдкой.       Он не делал так раньше. Пробовал, конечно, но резкие и ломаные движения только вызывали желание отвезти андроида на диагностику, да и самому Коннору они ничего не давали. Значит, теперь андроид снова понял что-то новое для себя?       Значит, он будет трещать об этом весь вечер.       А Хэнк будет слушать его с искренним интересом.       Людей в парке было немного, они приходили и уходили, кидали музыканту мелочь в футляр от гитары — он, казалось, особо не обращал на это внимания, но всё же благодарно кивал и улыбался всем слушателям. И только Коннор продолжал стоять на месте и никуда не уходил, пока мужчина не прервался, чтобы глотнуть колы из стоявшей у его ног бутылки. Тогда андроид «ожил», обернулся и подошёл к Хэнку.       — Парень хорош. Мне тоже понравилось, — заметил тот, машинально протягивая андроиду парю купюр. Ей-богу, за последнее время он раздал нищим и уличным музыкантам больше мелочи, чем за всю предыдущую жизнь.       Пока Коннор возвращался к музыканту, Хэнк встал с лавки и потянулся. Сумо проследил за хозяином, тоже встал и ткнулся носом ему в колени. Почёсывая пса за ухом, Хэнк наблюдал, как Коннор положил купюры в футляр. Гитарист улыбнулся и поблагодарил его, а потом добавил:       — Вы хороший слушатель. Мне приятно, что эти мелодии кого-то настолько цепляют.       — О чём думаешь?       Они почти вышли из парка, а Коннор всё молчал. Это было не очень-то на него похоже.       — О музыке, — отозвался он наконец. — И ещё о том человеке. Я видел много уличных музыкантов, которые играли ради чаевых, но он будто бы… играл просто так?       — Не так уж много ты видел, — хмыкнул Хэнк. — Или видел, но не понял. Я, конечно, тоже не эксперт по чужой мотивации, но, как по мне, парень действительно играл просто так, а чаевые — приятный бонус. Ну, ты его видел? Ухоженный, одет хорошо. Не думаю, что он нуждается в деньгах. Скорее совмещает приятное с полезным, делится с миром своим творчеством, потому что может и потому что хочет. Может, вдохновляет других. Тебя, например.       Коннор сунул руки в карманы куртки, всем своим видом выражая крайнюю задумчивость.       — Мне нравилось, как он играл. Но я ещё не очень хорошо понимаю музыку.       — Тебе было хорошо, когда ты его слушал? — вопрос был скорее риторический.       — Да.       — Ну вот и всё. Больше и понимать ничего не надо, — Хэнк усмехнулся и похлопал Коннора по плечу. — Я видел, как ты танцевал.       — Я скорее пробовал уловить ритм.       — Называй, как хочешь. Я тоже так делаю, когда слушаю любимую музыку.       — Я знаю, — просиял Коннор. — Я видел.       — Хотя предполагалось, что не должен был, — сказал Хэнк уже гораздо тише, куда-то в сторону.       Коннор отвлёкся на Сумо и будто бы не услышал этого.