Step down

Толстая кубинская сигара, крепко сжатая в зубах, дьявольским огнем тлела во мраке плохо освещенной комнаты. Всполохи от затяжек выхватывали из темноты мужественный овал лица, высокие скулы, широкий, похожий на ожог, шрам на всю левую щеку и пробирающий до костей взгляд темно-алых хищных глаз. Иногда огонек сигары описывал причудливую дугу, и пепел с нее осыпался в тяжелую медную пепельницу, стоящую на краю массивного стола из красного дерева. Кабинет генерал-майора определенно был обставлен иначе, чем гарнизонные обиталища рядовых. Скрипит дверь, мельком видно, как за ней зашуганный дневальный торопливо сдает пост, а следом слышен шаг в комнату. Шаг его капитана. Командир усмехается, укладывая сигару на пепельницу, и щедро плещет в стакан любимый виски. – Снова сидите без света? – капитан хозяйничает, зажигая лампы, дарящие обманчивый уют этому мрачному помещению. Старается не смотреть в сторону кресла, откуда за ним наблюдают, как за давно подстерегаемой жертвой. Здесь, в этой комнате, он чувствует себя словно под прицелом снайперской винтовки. А вокруг только поле, болота, – ни шанса на укрытие. – Что за мусор к нам привезли? – снова слышно, как из бутылки льется алкоголь, и Занзас смотрит на Скуало через янтарь, плещущийся в стакане. – Шесть рядовых, генерал, – капитан подходит. На нем нет уже фуражки, волосы раскинуты по плечам, но он выглядит все таким же независимым и опасным. – Я надеюсь, – Занзас внушительно растягивает слова, – что они меня не побеспокоят. – Нет, генерал, – капитан скрипит зубами, видя, как тот залпом допивает виски, встает и подходит к нему. Внутри закипает гордость, когда грубые пальцы касаются его шеи и откидывают с нее длинные пряди. Скуало сейчас – оголенный провод и, не выдерживая, он рывком отбрасывает чужую руку с плеча и разворачивается к двери, четко, будто в строю. Его резко хватают за волосы и швыряют на пол, ровно туда, где заканчивается дорогой ковер, – чтобы не смягчал падение. – Черт бы тебя побрал, дай мне уйти! – что было сил проорал капитан, но тут же был поднят на колени за горло. Молодой лейтенант, разыскивающий Супербию, вздрогнул за дверью и поспешил удалиться восвояси. Скуало задохнулся собственным унижением, сотрясаемый злостью, но не имеющий возможности ее выпустить. Рука сжималась все сильнее и капитан вцепился в нее, мечтая выкрикнуть все проклятия, скопившиеся в глотке. Но когда хватка разжалась, он смог только осесть на твердые половицы, кашляя и отплевываясь. – Ненавижу... – прохрипел он и тут же был наказан прицельным ударом в живот. – Когда ты перестанешь уже беситься? – лицо Занзаса перекосилось от гнева, глаза горели, отражая какое-то адское пламя с искрами опьянения. – Ты этого не дождешься! – с трудом, Скуало поднялся только для того, чтобы не успеть увернуться от крепкой пощечины. Его бесцеремонно тащат за шкирку, как мокрую кошку, и брезгливо швыряют на холодный кожаный диван. Он бьется, когда с него сдергивают форму и сапоги, бьется до последнего, когда его тело пошло лапают большие, неласковые ладони. Но он слишком слаб. Слаб, черт возьми, перед всепоглощающим огнем, льющимся, казалось, из кончиков этих шершавых пальцев. Ему мешает уважение, которым он пропитан с самого первого боя, когда они, еще рядовыми, сражались вместе, спина к спине. Он прогибается под него, как бы не старался сбежать, увернуться – огонь настигает. И сжигает его изнутри, оставляя только пепел. Пепел его собственного «я». Скуало проклинает свои волосы, которые так удобно намотать на смуглую руку и открыть его шею для безжалостных укусов, проклинает разбитую пощечиной губу, которая будто источает яд, а не кровь, проклинает себя, скулящего и извивающегося, превратившегося практически в подстилку. Проклинает все, что видит и слышит. Все, что чувствует. Ненавидит всей душой так изменившую их обоих войну. Однако есть то, чего он не позволит себе сделать, не смотря ни на боль, ни на унижения, – своего командира он никогда не сможет проклясть.