Step down

Прошло ровно 5 дней с того момента, как я приехал в это, казалось, Богом забытое место. Сейчас, как и тогда, половина пятого утра, если быть точным – 4:34. Мне не спится. Я лежу, глядя на белесый потолок уже начинающей светлеть комнаты, и думаю. Иногда мысли останавливаются, словно потолок проникает в мою голову и растекается там, заполняя собой все пространство и делая его таким же белесым и мутным. Начинает казаться, что ты смотришь на мир сквозь стакан из-под молока. Взгляд расфокусируется, создается ощущение того, что вот-вот уснешь. Но стоит закрыть глаза, как мысли снова по одной появляются внутри, яркими пятнами цвета вновь отпугивая Морфея. Я открываю глаза и снова требую от потолка ответов на мои вопросы. Потолок постепенно розовеет, словно смущаясь потрескавшейся на нем краски, которую становится видно при свете дня, и ему нет никакого дела до моих проблем. Гокудера изредка ворочается во сне и тихо полурычит, если пружина вдруг впивается в свежий синяк. На улице, где-то в отдалении, лает собака, видимо, просто потому, что скучно или хочется есть. Время от времени глухо хлопают двери – гарнизон никогда не спит. Но есть что-то странное в сегодняшнем утре, я чувствую это. Сосед дышит слишком спокойно для крепкого сна. Двери хлопают слишком часто. Мне подсказывает это еще и какое-то не поддающееся объяснению дребезжание в теле. Так чувствуешь себя перед тем, как в метрах ста от тебя разрывается мина. Видимо, это уже не искоренить. Здесь нет мин, – мысленно говорю я и принуждаю себя заснуть. Как оказалось, не совсем вовремя. Просыпаюсь я резко, скорее не от громкости звука, а от его непривычности, неправильности. Навязчивости. Словно кто-то очень быстро царапает когтями бетонную стену. Я распахнул глаза, и вмиг все стихло. Глянул на циферблат под стеклом – ровно пять утра. До подъема еще полчаса, что за ерунда творится? Подумал, что показалось, и уже почти снова задремал, как вдруг дверь в казарму распахнулась с такой силой, что, казалось, едва не слетела с петель. Тут же зашевелились на койках солдаты, заскрипел деревянный пол, послышались приглушенные голоса. – Приперся все-таки, – прошипел, поднимаясь, Хаято. Он, разумеется, вовсе не спал. Он тоже знал, что что-то произойдет. И выжидал. Подумать я больше ничего не успел. Из дверного проема показались остроносые лаковые ботфорты. Темно-серые брюки со стрелкой заправлены внутрь. Щегольской, на фоне остальных, китель сверкает серебристыми пуговицами и лейтенантскими погонами. Мое непонимание легло Гокудере на плечо вопросительным взглядом. Он выпрямился, повыше закатывая рукава, повернулся ко мне и ответил на него, произнеся лишь два слова, тонкой итальянской приправой прокатившиеся по его острому языку: – Рокудо..Мукуро.