Step down

Захлопнулась дверь в казарму, оставляя внутри этих стен частички мыслей, души, жизни. Я никогда не вернусь сюда. У меня не будет возможности ощутить нахлынувшие воспоминания, увидев знакомые коридоры. Не будет возможности вдохнуть утренний итальянский воздух и угадать в нем дуновение собственного смысла жизни. Я смог проститься с ним. Еще раз взглянуть на его прекрасное бледное лицо, с которого смерть смыла добрую половину оттенков. Вспоминая это, я прижимаю к груди спрятанный за пазуху сверток и запрыгиваю в открытый кузов грузовика, где меня ждут остальные. Отдаленно знакомо скрипят ворота. Нервы едва заметно дрожат. Мир, в котором закончилась война, даже пахнет по-новому. Совсем скоро мне предстоит увидеть много счастливых людей. В любой стране для простых рядовых и их семей конец войны обрастает самыми прекрасными словами: мир, дом, воссоединение, радость, избавление, долгожданные объятия. И неважно, кто вышел победителем. Все это волнует лишь тех, кто виноват в этой войне. Тех, кто росчерком пера посылает людей на смерть. Впереди еще несколько часов дороги. Гокудера курит. Хибари молчит, едва уловимо морщась. Тсуна спит, опираясь на мое плечо и прижав к себе дорожный рюкзак. Странное тихое время. И этот все еще странный запах мира, где давно нет войны. В заключение мне остается сказать несколько фраз. Каждая мечта – стеклянна. Долговечны только желания, которые за тебя может исполнить кто-то другой. А мечта – та часть твоего существа, которую ты унесешь с собой в вечность, даже если она нечаянно разобьется. Ты будешь помнить о ней. Вернувшись домой, я узнал, что мой отец скончался месяц назад. Звон новых осколков в моих ушах сменился их хрустом под тяжелыми сапогами. Кроме него меня дома никто не ждал. Я не имел ни девушки, ни братьев, ни даже любимой собаки, хотя всегда хотел этого. Думал, когда вернусь, все наладится. Конечно, я могу еще найти кого-нибудь или хотя бы завести верного лохматого пса, но я уже не буду ничему из этого принадлежать. Желания материальны. Любимая, верный друг, заботливый брат, – все это непременно будет у кого-то другого. Кто-то другой искренне обрадуется этому за меня, и, слыша это откуда-то издалека, я буду радоваться вместе с ним. Каждая мечта – полет. Невесомая, ускользающая из пальцев материя, поймать которую, если можешь, то только ты. Моя быстрокрылая синяя птица, до которой ни в коем случае нельзя дотрагиваться. Лети вперед, я обещаю – не коснусь тебя даже кончиком пальца. Лишь, оттолкнувшись от края земли, полечу следом. *** Рано утром, когда рассвет еще не окрасил дремавшую в темноте природу, на крутые склоны Фудзиямы взбирается молодой парень. За его плечами лишь небольшой рюкзак, но он идет все дальше, к вершине, не думая ни о предрассветном холоде, ни об обратной дороге. Он молчалив и упорен, он смотрит наверх, туда, где ждет его вершина горы, скрытая за деревьями. Кажется, что он не знает усталости. Время проходит, теперь его не разглядеть с подножья. Он идет уже несколько часов и намеревается успеть к рассвету. Пелена облаков сегодня не столь густая, сквозь них проглядывает мир, раскинувшийся внизу. Он еще успевает. За несколько минут до того, как кончики золотистых лучей покажутся из-за горизонта, юноша найдет нужное место. Сколько раз его отец рассказывал о нем, как красочно он описывал эту картину.. Но передать все эти ощущения не представлялось возможным. Выступ горы вдавался в облака, словно площадка, с которой боги наблюдают за всей страной. Поверхность его, ровная, будто нарочно, тихо похрустывает при ходьбе мелкими камешками. А перед площадкой раскинулось небо во всем его великолепии. Океан из облаков, казалось, отражает его, переливаясь массой разнообразных красок. Рассвет уже начинается, и лишь солнца – главного гостя – пока еще не видно. Юноша садится прямо на пыль выступа и ставит рядом рюкзак. Открыв его, он достает всего пару вещей. Пару вещей, что значат для него целую жизнь. Помятую фотографию отца он прислоняет к рюкзаку и подпирает камнем, чтобы случайный поток ветра не унес ее прочь. Вторую вещь – маленький сверток – он разворачивает так бережно, словно внутри необычайно хрупкий фарфор. Слегка дрожащей от холода и воспоминаний рукой он прикасается к серебристой пряди, вновь чувствуя ее мягкость, и закрывает глаза на несколько секунд. После убирает его за пазуху и тихо закуривает. Солнце, подтягиваясь за горизонт, лениво поднимается над Японией, возвращая цвет монохромному миру ночи. – Это было за тебя, Гокудера, – шепчет он и тушит окурок о землю рядом с собой. Вновь достает прядь волос в рваном кусочке испачканной кровью ткани. И продолжает, будто веря, что его кто-то слышит: – Дорогой отец... Я нашел то, что искал. Там, где совсем не ожидал найти. Я нашел того, с кем хотел провести остаток жизни, но не смог уберечь его. Не знаю, простишь ли ты меня за эгоистичность и трусость.. Шепот ловят облака, развеивая его следы в зябком воздухе. А вот взгляда не могло поймать даже небо. Как когда-то капитан Супербия, Такеши смотрит сейчас сквозь весь мир, туда, откуда слышится слабый звук его имени. – Я всегда был честен с собой.. Его шепот, казалось, поднимает солнце еще быстрее. Вместе с солнцем поднимается и дремавший на склонах ветер. Юноше приходится сжать прядку в руке сильнее и делать паузы между фразами. – Скуало..Я все же выполнил обещание, – не прекращая исповедь, он поднимается, делая несколько шагов навстречу рассветным лучам. – Посмотри, как красиво. Вся Япония здесь, под нами. И этот рассвет – тебе. Я знаю, ты его видишь. Видишь, как для нас восходит солнце, видишь, как торжествует земля, освобожденная от сражений, видишь небо без чужих самолетов и море без кораблей.. Черные волосы и легкую куртку рвет разбушевавшийся ветер, шепота юноши не услышать теперь и с расстояния пары шагов. Но он упорно произносит еще несколько слов, шагая к самому краю площадки. – Я исполнил нашу мечту..Теперь мы свободны. Светило уже больше, чем наполовину, показалось из-за горизонта. Оно слепит глаза, и в этом можно найти оправдание веренице соленых капель, сбегающих по щекам. Ямамото все давно для себя решил. Он подносит руку с прядью из серебра к лицу, нежно целует ее, не замечая, что ткань намокает от слез, и снова шепча уже вовсе неразличимые для человеческого уха слова: – Я люблю тебя, Скуало. Тот, для кого они предназначались, услышит. Такеши вдыхает и делает последний шаг навстречу ветру.