Step down

Я медленно просыпаюсь. Будто выныривая из небытия. Постепенно возвращаются ощущения: страшно ломит тело, глубокая, накатывающая волнами боль в левом плече. Пахнет бинтами, спиртом, какими-то химикатами. От жесткой койки затекла спина. В душе пустота. Воспоминания медленно капают в голову. Неудивительно, что придумали подобную пытку. Мелькают картины событий, произошедших то ли вчера, то ли на прошлой неделе, то ли сотни лет назад. Огромные тучи на горизонте. Острая леска травы, ветер в лицо. Шум дождя. Глаза из расплавленного серебра – прекрасные, горячие. Дурманящий хмель голоса, судорожное биение сердца, а за горизонтом – мечта. Свист рассекаемого воздуха, крики, механический гул. Выстрелы. Кровь. Тьма. Застилающая веки, сводящая судорогой руки до кончиков пальцев. Сдавленный вскрик заставляет распахнуть глаза, и только после этого приходит осознание, что кричал я. Меня тут же успокаивающе берут за руку. Слепо прищурившись, в тусклом свете я вижу взволнованные глаза янтарного цвета. Савада ничего не говорит. Тихонько гладит по ладони, поднимается и выходит из комнатки, оставляя меня одиноко дрейфовать в мгновенно образовавшемся вокруг море тоски. Утонуть я не успеваю: через минуту дверь снова скрипит. Гокудера держит руки в карманах. Так привычно, что под ключицами возникает острый комок: в этом мире все осталось таким же. – Как ты тут? – голос его натянут, но он старается выглядеть насколько возможно спокойным. Садится на стул рядом с койкой и только тогда решается посмотреть на меня. – Я не умер? – зачем-то спрашиваю я, встречая его взгляд. Оттенок радужки напоминает траву, в которой путались ноги на рассвете рокового дня. Комок в груди колется все сильнее. – Когда же ты перестанешь быть таким предсказуемым? – Хаято усмехается, откидываясь на скрипнувшую спинку стула. – Или ты хотел спросить «почему я не умер»? Не произношу ни звука. Сосуд моей памяти все еще наполняется капля за каплей, делая существование все невыносимее. Но все же я нахожу в себе силы для просьбы: – Расскажешь мне? – Рассказать? – Гокудера, казалось, не ожидал от меня связной речи. – Да без проблем. Теперь мне кажется, что весь план изначально покатился ко всем чертям. От каждого слова Хаято веет сквозняком, как из приоткрытой вечером форточки. Я внимательно слушаю его рассказ, понимая, что людей могло пострадать и намного больше, чем оказалось в итоге. Я был всего лишь эгоистичным дураком. Никем больше. Слабым, ни на что не способным идеалистом. Как и было задумано, Хибари отозвал охрану в дальний корпус, туда, где Гокудера на свой страх и риск завязал масштабную перепалку. Все шло, как задумано, ему даже удалось сбежать незамеченным ко второй точке – сооруженному проходу в ограде. Тсуна, с которого Хаято взял обещание не высовываться, закрылся в нижнем санблоке, чтобы ненароком не попасться на глаза сводному братцу. Выпустив нас, Гокудера тихо вернулся в казарму. А там его уже ждали. Никто во всем гарнизоне, включая капитана Супербию, не знал о последнем распоряжении Занзаса. Поздно ночью после разговора со Скуало он вызвал к себе лейтенанта Рокудо и приказал ему в любое время суток докладывать о действиях двух рядовых – того самого нахального итальянца и одного из новеньких. Лейтенант с радостью взялся исполнить все, как положено, и вот уже через несколько минут после начала драки один из его сержантов бодро описывал обстановку лично генерал-майору. Нет, несмотря на все это, Занзас поначалу не догадывался об измене. Да ему и не нужны были причины. Главное, что связь между ними была, а какая – неважно. Ярость генерала обещала затопить все вокруг. Он ведь предупреждал. Предупреждал его. Гокудере крепко досталось. Не найдя ни меня, ни Скуало, Занзас вспомнил в первую очередь именно о нем. И никто не мог ему помешать, как бы ни хотел. Насколько сильно и долго выбивали из него информацию, Хаято мне не признался. Но он ни секунды не сомневался в том, что будет молчать до конца. Остался в живых он лишь потому, что генерал хотел выполнить свое «обещание» и пристрелить его на глазах у пойманных беглецов. Его связали и бросили в багажник одного из грузовиков, отправленных за нами в погоню. Прочесывание территории, обнаружение разбитого забора, вновь заложенное Гокудерой перед уходом, машины, вынужденные ехать в объезд, – все это дало нам несколько часов форы. Однако все те же знакомые личности не позволили нам сбежать. Кен, тот, чья форма была обагрена кровью, чувствовал наш след, словно охотничий пёс. Он же сделал первый, как оказалось, предупредительный выстрел. Конечно, Занзасу хотелось получить нас живыми, но видя, что мы почти укрылись в лесу, он отдал приказ стрелять на поражение. Здесь в дело вступил второй. Чикуса. Именно он ранил меня и застрелил Скуало. В свете такой развязки надобность в Хаято отпала. Его вытолкали на поле, в последний раз ставя условия: либо объяснения того, что произошло, либо смерть. Я ясно представил его, стоящим там, перед ними. Насквозь промокшего, но с таким неистовым огнем гордости в груди, что делалось жарко от одного лишь взгляда в его глаза. Специально ли, или просто решив не марать руки, генерал обвел взглядом своих подчиненных и, остановившись на Кёе, протянул ему собственный пистолет. Я был уверен, что на лице начальника охраны не дрогнул ни один нерв. Он взял оружие, отошел на несколько шагов и прицелился. Не буду даже стараться вообразить, что чувствовали эти двое в тот самый момент – прощались ли, до боли сжимая зубы, или, быть может, говорили друг другу что-то одними глазами. Что-то, понятное в целом мире лишь им. И пистолет выстрелил. Метко и точно. Но совсем в другую сторону. Почти не глядя, молниеносно развернувшись, Хибари всадил пулю прямо в грудь Занзаса. Повествуя об этом, Гокудера отметил, что он поступил весьма опрометчиво: ходили слухи, что у генерала вовсе нет сердца. Не смевшие ослушиваться его приказов солдаты опешили. Но ни один из них не выступил против Кёи. Грузовик быстро догнал Кена и Чикусу – они не успели даже перейти поле. – Я, было, подумал, что тебя тоже сильно подбили.. Ну как, рукав в крови, рубашка изодрана. Думал..неужели все было зря? А потом оказалось, что у тебя рана плевая. Капитану меньше повезло, конечно.. Ты знаешь.. Я этому хрену от души наподдал. Так прямо..со всей силы. Но это не вернет того, кто тебе нужен, прости. Надо было здесь дольше резину тянуть. Тогда может..успели бы.. Я качаю головой. Медленно, чтобы виски не пробила боль. – Рокудо мы тоже повязали. Знали, что есть, кому с ним разобраться. На несколько мгновений Гокудера умолкает, будто решая, сообщать или нет мне о чем-то. – Не знаю, стоит ли сейчас говорить, – решается он, наконец. – Но все-таки, наверно, скажу. В общем. Война..того. Закончилась. Война закончилась. Я смотрю на него, пытаясь сообразить, не шутит ли он. – Вот так. Закончилась, – прочитал он вопрос в моем взгляде. – Еще неделю назад. Сегодня утром здесь были русские. А что с нас взять-то – тут половина даже фронта не видела. Отпустили всех. По домам, как школьников после уроков. Собрали боеприпасы, этих троих тоже с собой увезли. Вроде как, судить будут – на них же два убийства. Хех. Так что, как поправишься, можешь возвращаться в Японию. Как-то так.. Я лежу, словно громом пораженный. Это что, значит..сбегать и вовсе не надо было? Мы могли бы просто..Просто уехать? Просто подождать пару дней и..уехать отсюда?! Меня начинает мелко трясти, будто в лихорадке. Воздух застопоривается в горле, обещая придушить меня прямо на этом месте. Я нисколько не против, я желаю этого всем своим сердцем. Гокудера ошалело зовет Саваду, попутно пытаясь меня вразумить и повторяя что-то о том, что капитан непременно хотел бы видеть меня живым. Был бы счастлив знать, что я не страдаю.. Философии здесь нет места? Кажется, ты сам так говорил, Гокудера..так откуда в тебе ее столько? Когда Тсуна вбегает со шприцом, я уже успокаиваюсь. Уже в состоянии отговорить его вкалывать мне успокоительное, или обезболивающее, или что еще он там хотел? Даю обещание, как последний сумасшедший, что ничего с собой делать не буду. Откуда им знать, что если бы я хотел, то покончил бы с этим еще там, в лесу, рядом с безжизненным телом Скуало. Прежде чем уйти, Хаято роется в кармане куртки. – Вот, – протягивает он мне сверток, видимо бывший когда-то белым, теперь с присохшей кое-где землей и въевшимися бурыми каплями. Я узнаю его. Гокудера всем своим видом показывает, что не потерпит никаких благодарностей. – Мы еле вытащили его у тебя из руки..так крепко сжимал, – задумчиво сообщил он. – Что там? Я подбираю слова, чтобы ответить, но он расценивает это по-своему. – Ладно, не говори. Я примерно догадываюсь. Просто знай, что без спросу я не полез. После этих слов он разворачивается и молча выходит из моей слабо освещенной обители, оставляя меня наедине с моим личным маленьким чудом в руке. Я медленно разворачиваю его, наклоняюсь и вдыхаю запах волос капитана. Это моя связь с жизнью, с мечтой, мой способ вернуться домой. Теперь это мой воздух.