Внешность не главное

Мягкое золотистое августовское солнце пробивается в узкий переулок, скользя по скатам крыш, и слегка бликует в стеклах окон нашего дома. Я поднимаюсь по ступенькам, опустив взгляд вниз, разглядывая крошащийся бетон под ногами. Щелкает замок, скрипнув, открывается дверь, я прохожу в полутемную прихожую, тяну за собой дверную ручку. Я переступаю через разбросанные по прихожей вещи, швыряю ключи на комод. Их небрежное звяканье отдается в пустой квартире. Я прохожу в кухню, где на заваленный чем попало стол ложится свет, пробиваясь сквозь газеты, залепляющие стекло. Моя рука скользит по поверхности стола, хмурым и привычным взглядом я обегаю кухню и протягиваю руку, чтобы расстегнуть пиджак, но в следующее мгновение мелькнувшая вспышка перерезает реальность, огненным бликом запечатляясь в уходящем сознании, и я падаю, не успев вскрикнуть, а лишь распахнув глаза, не успеть поменять позы, сыплюсь, словно рушащаяся башня вертикально вниз, совершенно так, как и стоял, на потертый и ободранный тёмный паркет кухни. Время идёт мягко и мерно. Под моей рукой тикают часы. Мои волосы рассыпаны по грязному паркету. Я лежу в уличной одежде, ничего не ощущая и не сознавая. Муха бьётся в стекло и жужжит — вяло и тихо, ползёт по окну, а по моему лицу ползёт тёмное пятнышко — тень этой мухи. Но я ничего не вижу и не чувствую. Мир застыл для меня во времени. Ужасная боль охватывает меня со всех сторон, словно поднимает волной, вырывая из чёрной бездны, и я, внезапно очнувшись, судорожно дёргаю ртом воздух, все ещё находясь во власти этой невыносимой боли. Она словно перекручивает меня, прижимая к полу, мой обезумевший разум лихорадочно ищет спасения; я цепляюсь руками за пол, пытаюсь встать. Тишину спящей в нежном свечении августовского солнца кухни разрывает негромкий стон на несколько октав выше, чем мой голос. Это кажется мне странным, но я не в силах рассуждать. Дикая боль подталкивает к беспорядочным действиям, и, вцепившись в какой-то подвернувшийся мне предмет, я оказываюсь на коленях. Мягкие волосы лезут мне в лицо, охватывая тёмным пламенем слева и справа, что это — огонь или кровь? Я отбрасываю их немеющей рукой, но даже сквозь стену боли чувствую их божественный запах. Мысли мечутся, как птицы в клетке, что-то не так, но что? Сердце бьётся быстрее и громче. Я хватаюсь руками за шкафчик и с диким усилием отчаяния поднимаюсь на ноги. Боль играет волнами крови в моих жилах, меня шатает из стороны в сторону, кухня плывёт перед глазами, качаясь, как палуба корабля. Я иду, спотыкаясь, ботинки словно стали мне велики. Несколько спутанных шагов, скрип двери, в которую я вцепляюсь, снова едва не упав, и боль постепенно утихает, отползая липкой массой от моего сознания, и я могу, если не вздохнуть, то хотя бы думать свободно. И мысли, прежде сжатые тисками боли и направленные лишь на спасение, начинают двигаться, и я задаюсь вопросом: Что это было? Что за приступ ужасной боли, что за обморок без всяких причин и предзнаменований?Блуждающий взгляд упирается в мои руки, вытянутые к спасительной двери. Что-то не так… да нет, всё не так! Они будто стали тоньше, изящнее, аккуратнее. Что же это? И отчего они выглядят такими знакомыми, если совсем не мои? А голос, а волосы? Мне снова слышится этот волшебный запах, а в глаза лезут тёмно-рыжие пряди. Обман зрения? Я провожу по волосам рукой и холодею: они слишком мягкие, слишком густые, слишком длинные! Я бросаюсь по коридору, сбивая предметы, наступая на что-то, держась руками за стены и мебель, и наконец упираюсь пальцами в замызганное зеркало в коридоре. В мутном стекле отражается, держась на безопасном расстоянии вытянутых рук бледная как смерть невысокая девочка, а я на грани обморока, как в страшном сновидении, смотрю, не отрываясь, в зелень её глаз, в самые зрачки. Нет, этого не может быть, но это так! Против меня стоит она, и она — это я! «Но как такое могло случится, почему именно она?» — встаёт стеной перед моим разумом. Что же это? Оборотное зелье? Я не принимал ничего, ни капли, я знаю, как оно действует, и такой ответ никак не объясняет свалившейся вдруг на меня боли. Может, меня поразило заклинание кого-то, кто находился в кухне? Но было слишком тихо, и я успел оглядеть комнату перед падением, и едва ли кто-то был за моей спиной. Я медленно отхожу от стекла, всё ещё не веря своим глазам. Ужас охватывает меня, такой ужас, что не оставляет ни надежды, ни зацепки. «Мерлин меня побери! — думаю я, — что же делать теперь?» Я пытаюсь убедить себя, что что бы это ни было: сон, временное помешательство, вызванное болью или чем-то ещё, или какая-то магия, это пройдёт, непременно пройдёт через несколько минут, а может, часов — неважно. Важно, что всё станет, как прежде. Обязательно станет. Но несколько незабываемых, стучащих в висках секунд убеждают меня в обратном и повергают в страх и отчаяние. Что-то произошло, я стал ею, и это вовсе не Оборотка. Я уже не чувствую боли, сажусь на пол, спиной к стене и запускаю руки в волосы. «Что же это такое? — в сотый раз твердит моё отчаяние, — что со мной случилось? И что стало с ней? " Я вскакиваю с места и озираюсь по сторонам. Немедленно нужно выяснить это! Хотя кровь моя холодела в жилах, а мозг переворачивался вверх тормашками, едва я хотя бы пытаюсь представить себе случившееся. Моё сердце сжимается от страха за неё, почти непроизвольного. С робкой надеждой, в которой сам себе не желаю признаться, подхожу к зеркалу, но снова вижу её вместо себя. До чего бледный и испуганный у неё вид! Я засматриваюсь на эти тонкие черты, пока не моего сознания не касается как калёным железом мысль, что это я, а вовсе не она, и с отвращением отскакиваю прочь. Сомнений нет… Я скользящими пальцами ловлю ключи и отпираю дверь. Солнце играет на стали замка и в меди моих волос. Я сбегаю по ступенькам, останавливаюсь туже затянуть шнурки на болтающихся ботинках и снова почти бегу по узкому грязному переулку. Этот знакомый путь под узкими полосками света, слишком жёлтыми для этого мрачного места кажется дежавю, навеянном смеющимся дьяволом! Я миную несколько улиц и через двор с низкой аркой прохожу в чистый и заселенный квартал. Я иду, затравленно оглядываясь по сторонам, а сбоку тянутся кусты барбариса, куда я готов сигануть в любую минуту. Я сам не знаю, от чего прятаться и что за угроза нависла надо мной, и чувствую, что веду себя глупо, но всегда, едва события выходят из по моего контроля и хоть на йоту откланяются от существующего где-то внутри меня плана — или распорядка, самого собой сложившегося, я тут же теряюсь и начинаю ввести себя глупо, почти безумно. Я останавливаюсь перед аккуратным домом в пять этажей. Август отражается в чистых стёклах его окон во всей своей прощальной красоте. Ветер скрипит цепью качелей. Необходимо узнать, где она.  — Лили! — раздаётся мелодичный голос в десяти шагах от меня, в котором я смутно узнаю голос её матери и холодею от ужаса.  — Лили, что с тобой? Что на тебе надето? — женщина останавливается напротив меня и с беспокойством заглядывает в глаза. О, господи, только не это! Я прячу взгляд, язык приклеивается к горлу, и я с трудом выдавливаю из себя:  — Всё нормально. Её звонкий, прелестный голос звучит негромко, и я не то чтобы не могу поверить, но как-то не отдаю себе отчёта в том, что он льётся из моего рта, что эти слова принадлежат мне и реальность делает головокружительное сальто-мортале, и на какой-то момент я перестаю понимать, где я и что происходит.  — Но что это за одежда? — её вопрос прерывает полёт предыдущего мгновения, наступая настоящим ему на крылья, — где ты её взяла? Я смотрю смущённо на нелепый и неряшливый наряд и молчу.  — Это… — наконец тихо произношу я, и снова вздрагиваю при звуке этого голоса, и чувствую, как краска заливает мои щёки. Я совершенно не знаю, что придумать, отметая одну нелепейшую идею за другой.  — Так, заходи в дом и переодевайся. Сейчас будем обедать, — в её голосе слышна тревога, а я на этот раз ощущаю, как краска отливает от щёк назад. А что если она, Лили, в доме? Что, интересно, скажет её мать, когда мы столкнемся нос к носу?! Но сердце мне подсказывает, что это не так и внутри её нет, только от этого становится ещё хуже. Я закусываю губу и иду к дверям. Миссис Эванс роется в сумке, достает звенящую связку ключей и вставляет в замок. Мы проходим по прихожей до лестницы, она слегка подталкивает меня туда, а сама сворачивает в кухню. Замирая от страха, я поднимаюсь по ступенькам на второй этаж и открываю дверь в её комнату. В лучах солнца танцуют пылинки. Как здесь уютно, чудесно, как пахнет чем-то волшебным. В комнате пусто. Я подхожу у комоду и переставляю с места на место несколько пузырьков с с прозрачными разноцветными жидкостями, огибаю стул, опускаю руки на мягкую ткань её одежды. Подношу к лицу, провожу по щекам её свитером. У кровати стоит чемодан, уже заполненный аккуратно сложенными вещами. Всё в комнате говорит о недавнем присутствии хозяйки, кажется, что сейчас откроется дверь и она войдет. Все выглядит так, словно она испарилась прямо из этой комнаты в один момент. Я приоткрываю дверь, выхожу в коридор. За соседней дверью располагается чистая гостевая комната с пустым шкафом и заправленной постелью.  — Лили! — тихонько говорю я и слышу, как глупо и сюрреалистично звучит её голос, окликающий в пустой комнате свою обладательницу. Но никто не отзывается. Я выхожу и заглядываю в следующую, но уже по двери догадываюсь, что это чулан. В магловских домах все легко можно предсказать, что только подчеркивает недалекость их обитателей. Каждая дверь волшебного дома таит за собой загадку. Комната действительно заставлена старой мебелью и пыльна. Я медленно захожу внутрь, отражаюсь в стекле шкафа, вздрагиваю. Пробираясь между корзинок с шерстью, снова зову Лили. Но и здесь пусто, и это очевидно. Её нет, просто нет… Да ведь этого не может быть! Люди не исчезают бесследно, они уходят, умирают, но нельзя же просто исчезнуть. Нельзя превратиться из одного человека в другого, просто так, без причины и без возврата, — шепчет мне логика, что странно, ибо обычно шепчет совесть, а логика говорит громко и твердо. Можно изменить внешность, но всунуть разум одного в тело другого — не слыхано! Я понимаю, что мое превращение и её исчезновение связаны. Нет смысла искать её — она не могла сбежать или умереть — надо найти способ вернуть все на места. А до тех пор мне придется стать ею. Объяснить никому ничего нельзя и если я не хочу наделать глупостей, оттолкнуть от неё друзей и семью, потерять её репутацию хорошей и скромной девочки, которую я не зарабатывал и не имею права портить. Мне придется постараться, вывернуться наизнанку, но сделать это — ради нее.  — Лили! Почему ты до сих пор в этом? Что за маскарад… Оденься иди. — внезапно натыкается на меня ее мать.  — Хорошо, — говорю я дрожащим голосом. Ох, как фальшиво это звучит! Я разворачиваюсь и иду по лестнице, а миссис Эванс провожает меня недоуменным взглядом. Слава, Господи, что сегодня 31 августа, а значит, завтра я с ней распрощаюсь. Я захожу в комнату Лили снова и закрываю дверь с хлопком. В шкафу висит ряд платьев, я беру одно из них в руки и наверное во мне возникло бы отвращение к такому предмету одежды, если бы оно не принадлежало ей. Платье… отлично. Помню её на песчаном берегу в этом платье, развевающемся на майском ветру. Помню историю про ткацкую фабрику и про профсоюзы, помню привкус свободы. Мы были за городом, светило солнце и на противоположном берегу заколачивали сваи. Помню этот стук… Некоторое время я стою и не понимаю, куда уходят мои мысли и что я должен делать. А потом поворачиваюсь к зеркалу. Ничего нет такого уж страшного в моем куценьком пиджаке и мятой рубашке с грязными манжетами, кроме того, что у Лили от роду не было такой одежды. Но мне придется их снять, потому что нет смысла глупить, если мне суждено играть эту роль. И все равно я стою и не могу себя заставить сделать это. До меня только сейчас доходит, что значит переодеться, и ужас охватывает меня, а мучительный стыд подступает к горлу. Мне нужно быть готовым, знать, во что я превратился во всех подробностях, даже если никогда прежде мне не доводилось видеть голого женского тела, даже если в самых дерзких ночных кошмарах мне бы и в голову не пришло интересоваться тем, что у Лили под юбкой. Мне страшно. Пальцы не слушаются меня, руки дрожат, а пуговицы не пролезают в дырки. Но пиджак падает на пол с шуршанием, я остаюсь в рубашке и вижу как просвечивает сквозь ткань небольшая девичья грудь. Немного отстраненная мысль о бюстгальтере и сменном белье спасает меня и я бросаюсь к шкафу. Я беру в руки предметы женского гардероба и изучаю застежки затуманенным невероятностью происходящего разумом. Назвать все это извращением приходит на ум словно даже и не мне, а кому-то другому. Страх подбирается все ближе, а щеки и шея почему-то пылают, и я решаю встречаться с врагом лицом к лицу. Я подхожу к зеркалу. Я по прежнему стройная девочка с темно рыжими волосами, миндалевидными глазами, и ее щеки залиты красным. Сейчас я приоткрою ту сакральную завесу, которая все еще отделяет меня от моего нового тела. Девочка в зеркале снимает брюки и рубашку, мои руки оказываются на ее нежной и мягкой груди, я смотрю и смотрю, пытаясь абстрагироваться, и мне кажется, что проходит чуть меньше чем вечность, прежде чем я понимаю, что долго так стоять более чем глупо. Охватил ли меня целый водоворот чувств или же я вообще ничего не чувствую, я понять не могу, как когда ледяная вода кажется горячей, а мои трусы падают у ее ног. Черт, разумеется, страшен не так, как его малюют. Я смотрю Лили в глаза и думаю о том, что она никогда не простит мне этого. Но мой выбор невелик. Обстоятельства, при которых я познакомился с женским телом нелепы до слез. Мелькает непрошенная мысль о пьянках, на которых я в будущем буду откровенничать об этом. Маловероятно, что я опущусь до этого, смею надеяться, но где гарантии, что я вообще когда-нибудь снова буду мужчиной? Я справляюсь с бюстгальтером, натягиваю трусики и носки, а потом просовываю руки в рукава её платья. Странно, я чувствую себя в нем неловко, а выгляжу органично. Оно короткое, и я могу сколько угодно любоваться на стройные ножки Лили. Только совершенно не хочется. Дверь приоткрывается, в комнату заглядывает кислая рожа её сестры. Она держит в руках какую-то книгу.  — Ты ничего не забыла у меня в комнате? — спрашивает она брюзгливо, — я, по-моему, говорила тебе не разбрасывать по всему дому своё барахло! И она швыряет книгу на кровать с таким отвращением, словно это какая-то гадость. Я смотрю на нее и просто не могу не вскинуть с презрением бровь. Это выходит рефлекторно.  — Это не барахло, — говорю прежде, чем она успевает закрыть дверь.  — Все твои глупые книжки барахло! Они не представляют ни научной, ни художественной ценности! Она вздернула нос, точь-в-точь как сестра, но в её исполнении это лишь раздражает.  — А ты, бесспорно, представляешь собой огромную научную и художественную ценность, — говорю я с усмешкой, но эта усмешка выходит звонкой и теплой, будто я сообщаю её что-то хорошее и, вспоминая Лили, я умолкаю. В гневе сверкнув глазами и пробормотав что-то вроде «Прелестно» она выбегает из комнаты и хлопает дверью. У нее никогда не хватало воображения на ответы оскорблениям. И все же я заметил в этом гневе удивление. Она не ожидала от Лили каких-то колкостей. Я спускаюсь к обеду. Миссис Эванс накладывает мне в тарелку рагу и садится напротив. Петунья сидит, подчеркнуто не глядя на меня. А её мать так и буравит меня взглядом. И даже в том, как я держу вилку ( а я знаю, что держу ее совсем не так, как Лили) видит причины для беспокойства. Как терзает мое сердце этот пристальный взгляд! Я пытаюсь выдавить ту улыбку, так откинуть волосы, так наклонить голову, но как можно передать непередаваемое! В каждом моем жесте мне видится фальшь, звон тарелки выдает дрожь рук.  — Лили, ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает миссис Эванс, — Оливер, смотри, какая она бледная! Наверное, от этих слов я бледнею ещё больше.  — Всё в порядке, мама, — проговариваю я механически, сам себя повергая в ужас последним словом.  — Ты все собрала в школу? — спрашивает мистер Эванс.  — Да, почти, — тихо говорю я и думаю о том, что завтра на вокзале мне придется обниматься и целоваться с этим мужчиной, а он будет думать, что целует свою дочь! Как это отвратительно! Наконец, этот ужасный обед закончен. Я бросаюсь наверх, в ту комнату, где все еще стоит её запах, лежат вещи, что трогали её руки — последние частички, следы, оставшиеся от исчезнувшей внезапно личности и постепенно рассеивающиеся во времени. На полке лежит расческа, на которую прицеплены её волосы. Я подношу их к своим, и понимаю что это они и есть и они мои, уже не её, а мои! Меня дергает судорогой, и я швыряю расческу в угол. Сердце бешено бьётся во внезапно опустевшей от страха и отчаяния грудной клетке. А расческа мне еще пригодится. Я снова ношусь по комнате, которая когда-то была для меня храмом. «Не может быть…» — снова порхает у меня в голове, вертится сумасшедшим волчком. Мне придется… Я останавливаюсь посреди комнаты, закрыв лицо руками. На свете не бывает чудес. Это проклятие, наложенное кем-то, а значит, я должен нейтрализовать его действие, должен попытаться. Никто в мире не знает о том, что случилось, кроме меня, а может быть, Лили, если она вообще существует. Только я могу вернуть все на свои места, хотя пока понятия не имею как. А до тех пор мне придется быть ею, хоть это и кажется невозможным.