Внешность не главное

Ночь опускается на тихую улочку, когда я, замирая от страха, щелкаю задвижкой окна и спрыгиваю с подоконника кухни в кусты, окружавшие дом. Только бы не увидела эта проныра, её сестра. На улице холодно, я выбираюсь из кустов и бегу под светом фонарей все той же знакомой дорогой. Окраина города начинается внезапно, заворачивая в грязные узкие переулки, окруженные темными домами с забитыми окнами. И в этом нежилом районе ползучей ночью хрупкая девочка в легком платье хрустит битым стеклом и перепрыгивает через деревянные ящики, явно куда-то спеша. Я вытаскиваю из кармана ключи от квартиры, вставляю их в дверь, ровно как несколько часов назад, только тогда светило солнце, пахло яблоками и все блестело, а теперь ночь и мгла, что я едва вижу ключи, тогда было по-летнему тепло, теперь промозгло, как в могиле, тогда в душе у меня не было ничего, кроме угрюмого спокойствия, которому я тогда не знал цены, теперь внутри клокотал страх и когда его волна уходила, оставалась пустота безысходности. Тогда я был собой, теперь я был ею. В темной пустой прихожей все так же разбросаны вещи. Я переступаю через них так тихо, как только могу. Ботинки я оставляю на всякий случай на пороге и вижу в свете месяца, пробивающегося сквозь доски и отражающегося откуда-то, как сиротливо стоят её ботиночки с красными шнурками, когда-то обхватывающие милые ножки в белых носочках. Я чувствую, что мысли заходят слишком далеко и останавливаю взгляд на собственных «милых ножках в белых носочках», стоящих на грязном полу. Мне становится невыносимо противно от этой сентиментальности. Так же тихо я пробираюсь через гостиную, натыкаюсь на мебель, чертыхаюсь в уме и прислушиваюсь. Только бы они спали или были не дома. Похоже, мои надежды оправдываются. Я добираюсь до своей комнаты, толкаю обшарпанную дверь и протискиваюсь внутрь. Щёлкает застёжка чемодана, освещённая пучком света на конце моей палочки. Перепуганными спутанными движениями я разгребаю его содержимое, вытаскиваю узкий пузырек чернил, несколько книг, переодически останавливюсь и слушаю тишину дома. Вывалив кучу мятого белья и мантий вперемешку с учебниками на пол, я с некоторым отвращением смотрю на свои же вещи, на всю эту неряшливость и небрежность, которая теперь, в сравнении с тем, чем мне предстояло быть, казалась во сто крат гаже чем раньше. Я отодвигаю кучу этих непонятной свежести вещей ногой в белом носке, словно отодвигаю свое прошлое от этого нового, так неожиданно и непрошено свалившегося на меня настоящего. Но разве можно отодвинуть свою собственную сущность, можно отодвинуть самого себя? Я же не смогу стать ею, стать другим человеком, и не просто другим, как сотни и миллионы одинаковых идиотов, играющих свои роли с масками вместо лиц, а Лили, этой неповторимой, удивительной девушкой, обворожительной и прекрасной! Я присаживаюсь к столу, зажигаю свечу и достаю из груды листков мятый пергамент. Все кажется таким нереальным, сердце стучит где-то в горле. Её сердце. Тонкими изящными пальцами я подношу к свету флакон чернил и вытаскиваю стеклянную пробку, судорожно переводя дыхание. Обмакнув перо в чернила я пишу записку родителям, в которой сообщаю сообщаю, что уже уехал в Лондон этой ночью, а не завтрашним утром, как положено, и что все в порядке. Может, они и удивятся, если их вообще заинтересует мое отсутствие, но мне все равно. В школе я инстинктивно вижу спасение. Несколько книг и своих личных вещей я прижимаю к груди (как это непривычно — прижимать что-то к женской груди!) и спускаюсь вниз. Опустив листок на стол я почти с сожалением оглядываю покидаемый дом, который всегда чуть ли не ненавидел. Мне неприятно уезжать, даже не попрощавшись с мамой, смутно и тревожно на душе. Меня оторвали от всего, что стало моим будничным несчастьем, а значит. заменой счастья. *** Когда я возвращаюсь к дому Эвансов окно кухни закрыто, а внутри горит свет. Наверняка моя новоиспеченная дура-сестрица поставила на уши весь дом, обнаружив мое отсутствие. От греха подальше швыряю книги в кусты перед домом, завязав узелок на память, чтобы забрать их утром при первой возможности. На мой стук дверь открывает бледная миссис Эванс.  — Лили! Где ты была? — выдыхает она, увидев меня на пороге.  — Ходила прогуляться, — бормочу я, опустив глаза.  — Но куда? Так долго… мы искали тебя! "Сколько бессмысленных вопросов!" — проносится у меня в голове, и я снова поневоле чувствую, как глупы эти люди.  — Я просто вышла подышать и задремала на качелях, — мило говорю я, пытаясь изобразить невинность и с отвращением слышу, как далеко моим интонациям до ее. Под пораженным и возмущенным взглядом миссис Эванс я прохожу по коридору к лестнице. Мне сейчас совсем не до нее. Сердито и тревожно она переговаривается с мужем. Я поднимаюсь по ступенькам к Лили в комнату, опускаюсь на кровать. Если бы они знали, как мучают меня их голоса и окрики из-за двери!  — Лили, ты здорова? Тебе ничего не нужно? Может, завтра тебе не ехать в школу? Лили, открой! Объясни, что происходит. Я слушаю их восклицания, стою у зеркала и пустыми глазами гляжу сквозь стекло. Как они могут называть меня так! Как они могут принимать меня за нее! Идея сказать немыслимую правду проносится в моей голове, но я отбрасываю её с отвращением и ужасом. Гул у меня в голове нарастает и смешивается с голосами за дверью, я сажусь на кровать, путаю пальцы в густой мягкой массе её волос, обхватываю голову. Там словно грохочут, приближаясь ко мне поезда, дребезжа железом, пуская клубы пара, все ближе и ближе, стук колес и шум нарастают, может, я схожу с ума? Я уже не вижу, не слышу, не чувствую ничего, кроме грохота поезда и голосов доносящихся эхом из коридора, откуда-то издалека. Поезд гремит невыносимо, стуча словно молотком внутри головы.  — Лили! Я поднимаю голову и уже не слышу шума, но все еще представляю его себе, не до конца понимая, сон это или реальность. Дверь открыта, а её мать стоит передо мной на коленях, обхватив руками за плечи, отец рядом, а из-за двери высовывается голова Петунии, с волосами накрученными на бигуди. Я медленно скольжу глазами по представившейся мне картине, не слыша взволнованного до отчаяния вопроса:  — Лили, почему ты молчишь? Почему не открываешь? Ты больна? Я смотрю в лицо миссис Эванс, полное недоумения и испуга и медленно качаю головой.  — Все в порядке. Просто оставьте меня. На время… Мне нужно еще собраться, — говорю я и вижу по их лицам, что говорю что-то не то. Но выхода нет и нет дороги назад. Чувствуя, что руки миссис Эванс все еще у меня на спине, я мягко высвобождаюсь и встаю.  — Мне правда нужно собраться, мама. *** Белые тучи затягивают небо полупрозрачными занавесками. Я иду, сунув руки в карманы и наклонив голову, забывая снова, что так идти не следует. Мне неловко, что мои вещи везет отец Лили, а мать дает наставления и испытующе смотрит. Я улыбаюсь и стараюсь казаться веселым. Щелкают по асфальту в такт моим шагам каблуки её сапожек. Шумят люди и кричат птицы. Мы шагаем по Лондону. Я пытаюсь охладить себя и успокоить, но вот беда, в присутствии Лили я никогда не мог быть спокоен и холоден, а теперь она не просто присутствует рядом со мной постоянно, но я присутствую в ней! Вокзал оглушает меня своей жизнью. Криками, шагами, грохотом тележек, толкотней и спешкой непонятно куда и зачем. Мистер Эванс склоняется ко мне и, желая подбодрить, рассказывает мне что-то веселое и занимательное по его мнению. я слушаю вполуха и улыбаюсь во весь рот, не зная куда от него деться. Наконец-то барьер, отделяющий назойливый и скучный мир маглов от мира волшебников. Но буду ли я там в безопасности, как я привык чувствовать? Что принесет мне встреча с ним? Я хватаюсь руками за тележку как за спасательный круг и толкаю её вперед. Привычный ветер дует мне в лицо. Теплая волна переворачивает мир и я оказываюсь по ту сторону, попадаю в иную реальность, пришедшую из грез, наполненную шуршанием мантий, криками сов и детским смехом. Оглянувшись назад, я вижу появившихся родителей Лили и понимаю, что пытки прощания не избежать. Она заключает меня в объятия, он целует в макушку.  — Береги себя! Пиши нам! Под дождем не бегай! Будь осторожна… Сквозь туман передо мной ползут встревоженные и заплаканные глаза миссис Эванс. И отчего она все время ревет?  — Мама, поезд отходит… Снова поток слов, объятия, слова. Едва ли эти слова стоят чего-то. Но они любят её, так любят, а это истинно ценно! Мне приходит в голову мысль, будто я ворую, ведь не меня должны были сейчас поливать слезами и целовать в макушку, не мне читать нотации! Гудок поезда прорезает гомон вокзала. Я запрыгиваю в вагон, мне подают чемоданы и сумки, я машу рукой. Они машут мне. Поезд теряется в клубах пара и трогается с места. Игра началась.