Внешность не главное

Пожелтевшие листья падают один за другим на поле для квиддича. Здесь так тихо и безлюдно: я никак не могу избавиться от мысли, что сюда заявятся любители тренировок и бросаю взгляды на дорогу к замку, но никто не появляется. Я сажусь на пустые зрительские места и открываю пухлый том, похищенный из специальной секции в библиотеке. Довольный тем, что меня никто не видит, я погружаюсь в чтение, но строчки бессовестно выпадают. Мне кажется, я схожу с ума. Осознание того, что я не помню, что происходило весь прошедший год, кроме каких-то неясных и, казалось, не связанных друг с другом обрывков постоянно терзает меня. Лица маглов, у которых я жил и пустые коридоры какой-то обшарпанной больницы встают перед моим мысленным взором, огромные и бесконечные, заполоняя все пространство, будто заслоняя от меня что-то ускользающе-важное, загадочное и замечательное, и от этого ощущения сосет под ложечкой. В школе все изменилось. Учителя разговаривают со мной с отстраненным сочувствием, словно я болен, гриффиндорцы находят мое возвращение отличным поводом для издевок, одноклассники шепчутся за спиной. Мои воспоминания о недавнем прошлом куда бледнее и туманнее более ранних, будто у моей памяти дальнозоркость, и от этого не по себе. Со мной все не так — но что самое странное не только со мной. Я слышу шуршание шагов по дорожке. Я узнаю эти легкие шаги. Она подходит сзади. — Привет! — говорю я. — Я давно хотела с тобой поговорить наедине, — серьезно отвечает она, — а ты убегаешь от разговора. Мы сидим рядом молча. Лили прикусывает край своего воротника. Я поворачиваюсь к ней, и наши глаза сталкиваются — я вздрагиваю — она тоже. Словно ведомые какими-то чарами мы каждый раз поворачиваемся друг к другу одновременно. Меня это уже порядком пугает. Все изменилось. Исчезла магия, царившая прежде в глазах Лили. Страшная тайна вдруг оказалась невероятной правдой. Странно, что за последний год, пока мы не виделись, мы стали понимать друг друга так хорошо, как никогда прежде. Даже слишком хорошо, пожалуй. Кто бы мог мне объяснить, что происходит. — Что было последнее, что ты помнишь отчетливо? — говорит она вроде и неожиданно, но только не для меня, ведь я тоже думаю об этом. — Август прошлого года, — говорю я, — конец августа. — И что же ты делал? Я колеблюсь, и пауза тянется довольно долго. Делаю вид, что вспоминаю. — Ну я догадываюсь, — говорит она мрачно. — Откуда? — Не знаю, — говорит она, — предчувствие. Это был ритуал? — Вроде того, — признаю я. Я прямо чувствую, как она думает. Странная мысль пронзает меня. У меня теперь такая интуиция на чужие мысли и настроение — я впервые оказался в мире людей, а не чудовищ. Или может, я сам больше не был чудовищем. Я больше не видел той особенной разницы между мною и ими, что с детства висела надо мной как проклятье. Вот почему мне стало так легко дышать! Вот почему несмотря на то, что как меня все пытаются убедить, что со мной произошло что-то плохое и постыдное, я не чувствую никакого смущения, никакой боли. Мне как будто вообще наплевать, что было раньше, такой легкой стала моя жизнь с приобретением этой способности. Прежде я на дух не переносил пофигистов, а теперь сам им стал. Но хоть я теперь и стал по неизвестным причинам очень хорошим легиллиментом, с Лили все в тысячу раз сильнее. Оно и неудивительно — с ней всегда все в тысячу раз сильнее. Каждый раз, когда я заглядываю ей в глаза, я куда-то проваливаюсь, и это совсем непохоже на то, что происходило со мной раньше. Я вдруг непостижимым образом понимаю все, что с ней происходит и загадочная страна её души, куда я раньше и мечтать боялся попасть, теперь лежала передо мной. Лили настойчиво расспрашивает меня о том, что случилось в то утро, когда мы садились в Хогвартс-экспресс, уверенная, что мы были на вокзале вместе. Я не хочу об этом говорить, да собственно, и не помню. — Ты не находишь странным, что я тоже плохо помню прошлый год? Словно я жила как во сне? — говорит Лили. — Правда? — У меня что-то с памятью — продолжает она, — я ходила к мадам Помфри, но она считает, что все в порядке. Как будто это нормально, не помнить половины событий прошлого года. — Она сказала, что это нормально? — Она сказала, что у меня была депрессия. и что в таком состоянии человек плохо помнит, что с ним происходит. — У тебя была депрессия? — спрашиваю я, — но почему? Я мало что в этом понимаю, но не могу себе представить Лили в депрессии, тем более без всякой на то причины. — Не знаю, — сказала она, подтягивая колени к груди. — Кажется, мадам Помфри не очень-то компетентна в этом вопросе, — сказал я. — Не она одна так считает. Поттер сказал, что думал, будто меня прокляли. И похоже он прав. — Почему ты так смотришь? По-твоему, это я тебя проклял? — Ты что-то знаешь, — сказала Лили, — это все ты и твои идиотские ритуалы. Подумай логически. Нет никакого логического объяснения тому, что я помню программу за четвертый курс, кроме того, что я заранее прочел все книги и даже практиковал заклинания. Не имею понятия, когда именно, но открыв учебник за четвёртый курс, я с удивлением обнаружил, что не нахожу в нём ничего нового, а перед началом учебного года я благополучно сдал экзамены. Все это уже было в моем наборе навыков. Движения палочкой, которые вызывают изменение формы предмета. Как нужно правильно собирать бобы тентакулы. Мои руки помнят кое-что, чего не могли бы дать мне строчки ни одной книги. Уж не намекает Лили, что я был в школе, хоть никто меня и не замечал? Лили, хмурясь, рассматривает свои сплетённые пальцы. Как она все-таки изменилась. В противоположность мне она стала более серьезной, какой-то встревоженной. — Я помню, как Джеймс позвал меня на свидание, и как я варила лекарство, а еще что я постоянно читала какие-то книги по темной магии и была расстроена. Уверена, это связано с тем, что произошло с тобой. Что-то пошло не так в том ритуале, и я пыталась тебя вернуть, — выпаливает она. — Кажется, тебе удалось, — поверить не могу, что я это говорю. Лили косится на меня. — Что, я изменился? — спрашиваю я. Она улыбается. — Да, — говорит она, и мы долго смотрим на друга, не говоря ни слова, как двое влюбленных. — Почему бы тогда просто не принять новую реальность, — говорю я. — Не знаю, не хочу. Надо двигаться дальше, а эта история меня не отпускает, — произносит она. Я блуждаю по воспоминаниям, словно лучом фонаря по забитому хламом чердаку. Знание — не воспоминания. Его удаляют по-другому. Воспоминания это страна со своей иерархией и своей религией, и в эту страну ведет не одна дорога. Кто-то хотел чтобы мы забыли прошлый год. Стоит только включить логику, и этот вывод напрашивается неизбежно. Не буду скрывать, мысль приходит ко мне далеко не в первый раз. И каждый раз идет дальше по одной и той же колее. Кто? — думаю я, — Министерство магии. Что могут двое школьников против министерства? — И вот, когда я варила то зелье, — я сразу понимаю, о чем она, мне становится не по себе. — Для Ремуса, — поясняет Лили, не сознавая, конечно, что я не нуждаюсь в ее пояснениях, — ума не приложу, как я до этого додумалась — Ну, я никогда не сомневался в твоем таланте, — говорю я, а сам чувствую, как охватывает меня беспричинное волнение при ее словах. Поначалу я не мог поверить, в то что Лили изобрела такую сложнейшую и точнейшую формулу, над которой бились не одно десятилетие крупнейшие ученые мира. При всем моем к ней уважении, сотворить такое обычной школьнице не под силу. И объяснить это тем, что она была под проклятьем, или в депрессии, или тем, что она была влюблена — да ничем это нельзя объяснить. Люпин, — вот тут меня слегка подбрасывает, — ведь все дело в нем. Лили начала встречаться с Ремусом Люпином, и я конечно не нашел, что ей сказать, от боли и обиды, когда она мне об этом сообщила, но как ни недоумевал я, что она нашла в этом блёклом прихвостне Поттера, еще больше меня удивляла собственная реакция: непостижимое смиренное равнодушие, словно все так и должно быть. Теперь я уже свыкся с мыслью, что Люпин больше не вызывает у меня однозначного отторжения, — напротив, я испытываю, когда мои мысли случайно касаются его — что-то тёплое. Должно быть тоже потому, что я теперь так хорошо понимаю Лили и разделяю ее чувства. Я буквально представляю себе каково это — любить Люпина. Нет, я не забыл, кто он такой, не забыл смертельную обиду на всю их проклятую шайку, хотя с высоты моего теперешнего всевластья отношусь к этому почти пренебрежительно. Но конкретно в связи с Люпином внутри меня происходит безжалостное смешение красок, столкновение двух несовместимых сил, так что меня пробирает дрожь, каждый раз, когда мы случайно сталкиваемся в коридоре, и необъяснимый порыв заставляет меня наблюдать за ним исподтишка. И когда мы сидим в библиотеке, наши взгляды цепляются друг за друга, странное головокружение, которое, наверное, называют переходным возрастом, раскачивает меня как на качелях, и мне становится невыносимо сложно сосредоточиться на своих эссе и сочинениях. Наверное, это должно пугать меня, но лишь слегка настораживает. Отсюда с трибун видно Гремучую Иву вдали на возвышении, и вот анекдот, знакомое возбуждение мечется от ребер до лопаток. Она кажется такой знакомой, такой… родной. Почему? Почему при одном слове «май» сердце начинает стучать, а в груди разливается сладкая тоска, точно медовуха, будто я перечитал бульварных романов. Я пытаюсь сложить компоненты этой загадки. Как я раньше не догадался — Люпин тоже вовлечен в нее. Страшно представить, что же могло между нами произойти. Мысленно складываю линии в треугольник, заковавший нас в волнительное приключение — что же скрывается за этими линиями? И тут до меня доходит, что Лили только что что-то сказала. А потом доходит, что именно. — Вы, что? — спрашиваю я. — Предложил мне остаться друзьями, — сказала Лили, — и он прав. Люди меняются, когда им пятнадцать. Я больше не та, что была год назад. Наши дороги расходятся. Я молчу. Странно, но мне вдруг становится обидно. — Впереди сложный год, — сказала она, — не хочу морочить свою голову любовью. — Так ты его любила? — Не знаю, — сказала Лили, — наверное.