Внешность не главное

Я открываю глаза и в первую секунду не понимаю, где нахожусь. Незнакомый зал тонет в прозрачной дымке, потолок, расписанный загадочными рунами, нависает, раздвигая сумрак. Я медленно поворачиваю голову и вдруг словно попадаю в сновиденье: мысли неожиданно взлетают, будто капли воды от удара камнем, а сердце начинает неистово биться — да, конечно, это именно то, зачем я здесь очутился, но я все еще не могу поверить, что вижу перед собой Лили. Она лежит на полу, раскинув руки, в самом центре пентаграммы, посреди осколков разбитого фарфора. Я бросаюсь к ней и запоздало замечаю, как непривычно стало двигаться. Голова кружится, я падаю на колени и успеваю услышать, как она втягивает воздух. В моей голове нет почти никаких мыслей. Зал залит тусклым светом, мрамор обжигает холодом кожу. Я удивленно осматриваюсь, будто вижу все это впервые. Мир как-то изменился, словно внезапно навели резкость. Неосязаемо, но существенно. Мне кажется, что я сплю. Её ресницы поднимаются и она смотрит в упор на меня. Я вижу улыбку в ее миндалевидных блестящих глазах. Она выглядит такой счастливой, словно просто проснулась после долгого целительного сна. Знает ли она, что с нами было? Кажется, я не контролирую радость и боль в собственных глазах. Мое лицо кажется глиняной маской. Я прикасаюсь к щеке рукой, но это прикосновение чужой руки к чужому лицу не снимает наваждения.  — Привет, — произносит Лили. Произносит на выдохе, медленно и многозначительно. Спектр чувств, заключенных в этом маленьком слове вырывается наружу, обдает меня и заставляет вспомнить.  — Привет, — хрипло и непривычно звучит мой собственный голос, — Лили, ты… как?  — Я никогда не забуду это ощущение, — шепчет она вместо ответа, по прежнему глядя на меня с тем же странно-радостным выражением на лице и не меняя позы. Все это приводит меня в замешательство. Я не понимаю, как разговаривать с этим новым, неожиданно возникшим точно из ниоткуда человеком, когда я и сам таким являюсь. Я отвык и от себя и от нее, казалось, еще минута, и я сойду с ума, если этого до сих пор не произошло. И где же Дамблдор? Почему мы вдвоем в этой сонной светлой зале? Я слышу шорох и поворачиваюсь к Лили, которая осторожно поднимается на ноги. Лукавый блеск ее в глазах томит и пугает меня.  — Может быть ты ничего не помнишь? — спрашиваю я у нее. Она качает головой.  — Напротив, во всех подробностях. Хоть я бы и хотела забыть. Я отворачиваюсь. Говорить сложно, но я должен признаться.  — Все пошло не по плану с самого начала. Есть заклинания, которые высасывают из волшебника душу, как поцелуй дементора, есть «сосуды» для ее хранения. Я даже не догадывался, на самом деле, что побочные эффекты от используемых мною ментальных заклинаний могут коснуться кого-то, кроме меня. И почему-то испортить что-то всегда проще, чем исправить. Но я делал одни глупости, вместо того, чтобы включить мозги, не знаю почему. Может, это была затянувшаяся паника? Я вел себя как идиот.  — Все это время я была с тобой, Северус, — её голос нежный, как звон колокольчика, — Все эти ошибки мы совершали вместе. Она стоит так близко, невероятно близко, ее дыхание касается моих щек, а ведь совсем еще недавно оно было моим, в комнате душно и жарко, ее запах кружит мне голову, и мне хочется отшатнуться от ее вкрадчивого голоса и этих слов. Как давно и далеко, чисто и невинно кажется мне наше прошлое, когда я боялся лишний раз на нее взглянуть, чтобы не истратить неуловимое волшебство, завладевавшее при этом моей душой, но взглянув, не мог насмотреться. Когда мы были просто друзьями, вместе шагали по гравийным дорожкам, делали уроки и допустить мысли не могли о том, чтобы пресечь незримую границу. Я пытался понять ее увлечения, ее причуды, она выпытывала у меня мои. Мы были лучшими друзьями, и ничего не знали друг о друге, потому что видели друг друга только со стороны. А теперь мы связаны этой извращенной страшной связью, этой ужасной тайной, этими постыдными ошибками, которые мы никогда бы не совершили по отдельности. Мы ближе чем любовники, чем брат и сестра, чем родитель и ребенок. Нас насильно вплели друг в друга, а потом разорвали цепи, оставив друг другу обрывки чужих звеньев, и я стою и чувствую странную пустоту, которую раньше занимало нечто, что забрала с собой Лили, да и она наверное чувствует тоже самое.  — Разве мы совершали одни лишь ошибки? — спрашиваю я.  — Я считаю, что мы неплохо повеселились, — невинно говорит Лили. Есть один вопрос, который особенно не дает мне покоя. Что все это было — целых десять месяцев, похожих на полузабытый кошмар — изменили ли они нас, стали ли для нас уроком? Я стою, ссутулясь и сжав руками свои плечи и пытаюсь представить себе лицо Ремуса Люпина. Но образ ускользает от меня, словно половина воспоминаний, нужных, чтобы составить изображение из кусочков, осталась у Лили. Становится труднее дышать — не только из-за июньской духоты. Я в беспорядке хватаюсь за нити, тянущиеся к моим сладким секретам и чудесным открытиям, но все они оборваны, все знакомые мне дорожки ведут теперь в тупики. В моей голове и душе полный хаос.  — Не знал, что ты так любишь Бетховена, — говорю я.  — Да я и сама не знала… Это все эти пластинки! Пластинки. Она знает, что я прекрасно помню. Свет из высоких окон, белый снег, летящий хлопьями, кружащие с легким стрекотом пластинки, теплый чай и эти теплые руки, музыку и поцелуи. Вот что она имеет ввиду, когда говорит: «Пластинки» Я чувствую упадок сил. Хочу побыстрее уйти отсюда, но перед этим выяснить у нее кое-что очень важное. Но не решаюсь. И она тоже никуда не торопится. Нежный свет, зеленоватый и розовый, заливает всю залу, низкую и просторную. Цветные осколки, испуская остатки магии, слегка дрожат. Спертый воздух, пронизанный нашим томлением, нашим неуверенным дыханием, словно погружает нас в пучину ощущений и воспоминаний. Общих воспоминаний, общих ощущений, повисших между нами тонким невидимым мостиком. Я встречаюсь с ней взглядом. Год назад она смотрела совсем по-другому. И тут в памяти вдруг рождается ясный образ, который я до этого тщетно пытался воссоздать. Его черты настигают меня как ветер: лицо, глаза, губы, даже его голос. Они стоят перед моим мысленным взором и словно с недоумением ждут прежних эмоций, а я недоверчиво и осторожно их изучаю, прислушиваясь к себе. Да, я могу себе это представить, я помню весь этот праздничный фейерверк, всю эту палитру чувств, помню, но знаю: их больше нет. В какую бурю повергали мою (вернее, конечно, наши) души эти глубокие серые глаза с огненными прожилками и обрамлявшие их длинные ресницы, какое пламя они разжигали! Какой трепет и мурашки по коже вызывали прикосновения! Я опускаю веки, в темноте картина проступает яснее. Я стараюсь осознать, что же со мной происходило тогда, и что я чувствую сейчас. Внешний вид Ремуса вызывал эстетическое наслаждение, я понимаю это. Красота его лица была отнюдь не мужской красотой, она скорее была универсальна: в ней было что-то хрупкое, что-то болезненное, что-то трагическое. Тонкие черты и длинные ресницы слегка вводили в заблуждение ту половину, которая все-таки не могла прельститься парнем. Главная хитрость заключалась здесь в том, что физическое влечение пришло только после духовной близости, которая послужила и ключом и калиткой. Я был влюблен не в человека, а в его душу, а она не имеет отношения к полу. И даже если брать его личностные характеристики, нельзя не заметить его робость и слабость, его нежность и эмоциональность. Совсем не мужские свойства. Нет, это было безграничное, неудержимое чувство, которое не знало ни правил, ни условностей. Но кто же все-таки — я или Лили — являлся источником этой любви? Мы говорили о самом главном, о самом прекрасном. Смутно вспоминаю обрывки наших разговоров. Ничего особенного, конечно, но каким значительным все это тогда казалось. Ему почти удалось обратить меня в свою веру. Разве можно было потерять так много за прошедшие с момента нашей разлуки дни? Целая цивилизация не может исчезнуть бесследно — от нее всегда остаются какие-то знаки. На пепелище внутри меня гуляет ветер, поднимая черные пылинки. Там я ищу эти знаки, эти обломки, не смея принять правду. Нет, в моем сердце все еще слышится отклик, все еще гудит звон от одного только чудесного удара. Я чувствую какое-то и теплое и тяжелое одновременно волнение, глубокую привязанность и благодарность. Все это ужасное для меня время рядом со мной был кто-то, кто облегчал мою участь, кто дарил столько любви и света, ничего взамен не требуя, кто столько раз спасал меня от непроглядной бездны безысходности! Я прихожу в себя от того, что рука Лили трогает мое плечо. А сама она стоит возле меня. Как я могу спросить ее, была ли она влюблена в Ремуса и влюблена ли теперь? Да мне даже помыслить об этом страшно! Но она, похоже, знает, что меня тревожит.  — Мы с ним всегда были только друзьями. Но то, что мы постигли вместе с тобой, нам никогда не удержать по отдельности. В конце концов, любовь проходит и при куда менее драматических обстоятельствах… Я думаю, стоит ли что-то говорить ей, когда дальняя дверь открывается и через нежно-зеленую залу к нам идет Дамблдор в разлетающихся длинных одеждах, а за ним — его странный похотливый приятель, проводивший ритуал. Почему они явились так поздно, остается для меня загадкой. Директор сверкает широкой улыбкой, доктор зло щурится. Они останавливаются возле нас.  — Вижу, все прошло без осложнений, — весело произносит директор, бросая на нас оценивающие взгляды.  — Да, — говорю я отрывисто, — не знаю как выразить, насколько мы благодарны вам, профессор. Мне не особенно хотелось благодарить доктора, с которым у нас вышел конфликт.  — Большое спасибо, профессор. Это было очень любезно с вашей стороны помочь нам с Северусом, — говорит Лили.  — Думаю, это был мой долг, — все так же улыбаясь, говорит Дамблдор, хотя его глаза остаются серьезными, — спасибо, дорогой друг, ты блестяще сделал свое дело. Доктор задерживает на Лили пристальный взгляд.  — Не за что, Альбус.  — Я больше не буду тебя задерживать, — говорит Дамблдор. Доктор кивает, разворачивается на каблуках и уходит, взметнув мантией. Дамблдор бормочет несколько диагностирующих заклинаний, потом делает несколько взмахов палочкой и, хотя ничего не происходит, удовлетворенно кивает, и, убирая палочку в карман, поворачивается к нам с Лили.  — Итак, если мы обошлись без последствий, пришла пора обсудить кое-какие вопросы. В первую очередь, они касаются вас, мистер Снейп — деловой тон идет ему куда больше чем радушие, — Министерство уже заинтересовалось вашим внезапным появлением и возвращением под Надзор. И конечно же, еще больше их интересует ваше длительное отсутствие. Я передам им, что вы потеряли память и первого сентября сели не в тот поезд. Вы оказались в магловском городе, но не помнили даже своего имени, и ваш разум был замутнен, поэтому вы не могли колдовать и не могли найти магов. У меня в горле ком, и я проглатываю его.  — А как же Надзор, — спрашиваю я, — его можно снять?  — Такие случаи исключительно редки, и чаще всего это делают с помощью опытных и сильных волшебников, но можно, как говорится, все. Определенно, Надзору вы не подчинялись. Придется сказать, что вы колдовали вне стен школы, без ведома ваших родителей и занимались экспериментальной магией, что привело к весьма плачевным последствиям. Это грозит вам исключением из школы и лишением права на ношение палочки, но если мы не сумеем скрыть правду, она будет грозить вам еще худшими вещами. И не бойтесь, я приложу все усилия, чтобы вам смягчили наказание: первое нарушение обыкновенно прощают и кроме того учтут, что все, что с вами случилось, скорее всего навсегда отбило у вас охоту нарушать установленные правила. Все, что он сказал, лавиной обрушивается на меня. Передо мной открывается ужасная картина разрушений, мною же сотворенных. Но мне следовало ожидать чего-то подобного. Дамблдор делает шаг ко мне.  — Поймите, в ваших же интересах держать эту историю в секрете. Я возьму на себя разбор всех подробностей вашего путешествия. Студенты, ну и общественность, ничего не узнают об официальной версии. Вы жили в каком-то магловском благотворительном учреждении, не колдовали и не были ни в чем заподозрены, потому формально Статута не нарушали. Маглы принимали вас за своего. Я, надо сказать, придумал эту легенду, опираясь на прецеденты, правда, не столь вопиющие. И я уверен, как и в том случае, Министерство не будет раздувать из этого скандал. Я в отличие от него совсем не так уверен. У меня начинает болеть голова и мне кажется, что правду в Министерстве восприняли бы куда лучше чем весь этот бред. «Правда будет грозить вам еще худшими вещами», но что может быть хуже лишения права колдовать? Он продолжает:  — Чтобы вы успешно прошли все проверки, мне придется забрать ваши воспоминания обо всем, что произошло с вами с момента вашего перевоплощения и до сих пор. Я сохраню их для вас в надежном месте и верну, когда дело будет закрыто. Забрать мои воспоминания? Как я могу верить, что он их вернет, если не буду даже подозревать об их существовании? Этот безумный год почему-то оказался самым счастливым в моей никчемной жизни, и вот этот человек хочет отнять почти все хорошее, что у меня было? Там, в этом котле с экспериментальным зельем столько красок, в нем отражается голубое небо, шелест листвы, дивная музыка. В нем отражаются печальные и радостные истории, простые и глубокие истины, нашептанные мне вечерами у зимних окон такими родными губами! В нем отражаются голоса моих друзей, моих сомнений, моих чувств. Горько-сладкий напиток пенится в нем, потому что именно такая жизнь на вкус. Я отступаю назад инстинктивно. Он весь год знал о том, кто я есть, но не спешил предлагать свою помощь. И почему? Хотел, чтобы мы с Лили вместе освоили школьную программу? Или может быть он узнал о том, что я изобрел зелье, избавляющее от симптомов ликантропии? Петтигрю вполне мог рассказать ему, да и мало ли у него каналов связи. Но если уж на то пошло, без Лили я бы никогда не справился. Мне бы просто не пришла в голову такая идея, а некоторые ингредиенты… Я с мысленной усмешкой вспоминаю свои действия и узнаю в них искрометный стиль Лили. Её воображение сыграло в нашей работе значительную роль. Я не хочу возвращаться в эти проклятые рамки. В жизнь за забором из колючей проволоки — шаг влево, шаг вправо — расстрел. Не хочу влачить скучное, бессмысленное существование. Я хочу снова видеть впереди свет и понимать, что он исходит от меня. Сказка кончилась, пора всем возвращаться на свои позиции, к своим ролям и своим маскам? Только вот сказка не прошла бесследно. Мы другие и прежними уже не будем. Мы хотим быть свободными. Мы ли? Или один я? Я бросаю взгляд на Лили. В ее грустной улыбке — тень понимания.  — Мисс Эванс, я полагаю, вы тоже хотели бы избавиться от воспоминаний о случившемся? — обращается Дамблдор к ней.  — Э-э-э… я… — она осекается, потерявшись под его взглядом.  — Ну же, не стесняйтесь. Все это очень травмирующие переживания, которые могут сказаться на вашей дальнейшей жизни, ваших магических способностях и даже вашем самосознании. Лучше избавиться от них, хотя я конечно не стану настаивать если вы решите иначе. Но быть пассивным компонентом душевного смешения это опыт, который отнюдь не благоприятно влияет на психику. Тем более в вашем возрасте. Я помню ее слова о том, что она хотела бы все это забыть. И это, конечно же ее право. Но мне бы хотелось, чтобы эти светлые дни, череда этих образов осталась хотя бы в ее голове, а не исчезла бы бесследно в ненадежных руках директора.  — Подумайте пока что, — говорит Дамблдор. А я выпаливаю:  — Вы не можете скрывать правду. О ней знают Малфои и… Темный Лорд! Директор поднимает седые брови.  — Я думал, Малфои ваши друзья и не станут способствовать тому, чтобы вас судили. Кому как не им знать, чем карают увлечения темными искусствами. Что касается лорда Волдеморта, я надеюсь, вы мне позволите взять эту проблему на себя. У нас с ним и без вас достаточно разногласий, — его глаза поблескивают, — но по-моему, перечисляя посвященных, вы кое-кого забыли?  — Да. Ремуса Люпина, — я говорю спокойно, но мне самому слышится вызов в этих словах.  — Именно. И вот он-то и представляет настоящую опасность, в отличие от людей, которые умеют держать язык за зубами. Поэтому, если мы хотим добиться успеха, ему тоже придется подправить воспоминания. Поднимаю голову и смотрю на него.  — Нет, — произношу я, совсем того не ожидая.  — Увы, но другого выхода нет… — разводит руками Дамблдор.  — Вы не имеете на это права!  — Я знаю.  — При чем тут вообще Люпин? Не впутывайте его! И никому он ничего не скажет…  — Откуда у вас такие гарантии? — печально спрашивает Дамблдор.  — Профессор Дамблдор, — вмешивается Лили, — он прав. Не надо этого делать!  — Я не уверен, что мне стоит слушать вас, подростков, которые совсем не разбираются в жизни, — мягко возражает директор.  — Нет-нет, если вы пойдете на такое, мы немедленно расскажем все, как было на самом деле!  — Ваше положение не таково, чтобы ставить условия, мисс Эванс. Вы рискуете жизнью своего друга и своим статусом в обществе.  — Северус не хотел ничего плохого! Это же были просто эксперименты, он не собирался применять Темную магию на людях, им двигал чисто научный интерес! И потом, ведь нам удалось изобрести средство против ликантропии!  — И вы непростительно наивны, если думаете, что министерство станет слушать такие доводы…  — А почему же нет? Я замечаю, что она делает шаг назад.  — Успокойтесь, мисс Эванс. Неужели вы думаете, что мистер Снейп пойдет на чистосердечное признание? — Дамблдор с грустной улыбкой кладет руку мне на плечо.  — Пойду, — говорю я с нервной ухмылкой, адресованной Лили, — надеюсь, я имею на это право?  — О, я знаю, почему вы так говорите, мой мальчик. Неужели все, что с вами случилось, ничему вас не научило? Я мечтаю смыться. Схватить Лили за руку и бежать прочь, куда-нибудь подальше, к кому-то, кто не станет строить козни, а просто выслушает нас. Скрыть случившееся все равно невозможно. Нужно вырваться отсюда любой ценой. Как будто преступник, который сам хочет взлететь на плаху и готов сам себя казнить, только бы перестать прятаться и бояться, я готов броситься под ноги первому встречному и поделиться с ним страшной тайной. Прохожу пару шагов в странном оцепенении. Если бы хоть один человек случайно зашел в эту залу и оказался причастен, план Дамблдора бы провалился. Но здесь никого нет, а до выхода, кажется, целая бесконечность.  — Я не могу этого допустить, — мягко говорит Дамблдор, — если общественность узнает что в школе допускаются подобные эксперименты, Хогвартс закроют. "А вас сместят с поста, " — думается мне.  — Поэтому, как бы вы не хотели оставаться честными волшебниками, вам придется смириться с тем, что вы уже вне закона: вы оба, так как вас можно назвать сообщниками. Доказать, кто из вас кем управлял, теперь практически невозможно. У вас было достаточно времени, чтобы во всем сознаться, но теперь поздно. Уверен, что это единственный верный путь. Он поднимает волшебную палочку. Не успеваю я что-либо предпринять, как какая-то волна охватывает меня со всех сторон и встревоженный возглас Лили затихает, будто отдаляясь.