Садоводы недоделанные

      Боль-но.       Не как-то по-особенному, а всего лишь больно. Как простуженное горло. Как запивать крепкий алкоголь горячим чаем. Как выстрел в упор в область сердца.       У амаранта нет колючек. Нет ядовитых волосков или жгучего сока. У амаранта только жесткие стебли. Они давят изнутри, не дают расправиться и без того отравленным легким и сделать глоток воздуха побольше. Чтобы закружилась голова. Чтобы хотелось ухватиться за чью-то руку, ища опору.       БОЛЬНО!       – Ну что, снова цветешь и пахнешь? – Катсуки лениво подпирает дверной косяк плечом. На его ботинках осенняя грязь, на лице – румянец. И он может сколько угодно притворяться, что сюда не спешил.       Отделавшись коротким "отъебись", Изуку в очередной раз сгибается пополам, целуя лбом грязную туалетную плитку, и заходится в мерзком-мерзком кашле как курильщик рабочего класса, только что накурившийся дешевых вонючих сигарет. Из горящего горла наружу рвутся мелкие бурые цветы (едва ли это можно назвать цветами), кровь из царапин и треклятая желчь, которая у него вместо завтрака, обеда и ужина. Помимо этого во рту все еще стоит мерзкий привкус сигаретного дыма. Забавный факт: Изуку действительно курит.       – Знаешь, иногда я думаю, что все это дерьмо от того, что тебе кислорода в мозгах не хватает, – Катсуки принимается загибать пальцы. – Тебе стоило бы бросить курить, гулять чаще и на сладенькое налечь.       Изуку ржет. Облизывая горькие губы, улыбается сквозь жуткую, хоть и знакомую боль. Хотя правильно говорят. К боли привыкнуть невозможно. И ему это известно как никому другому. Он заваливается на бок, продолжая криво улыбаться, смотрит, как Бакуго, не меняя своего скорбного лица, делает навстречу к нему уверенные шаги и тихонько присаживается на корточки.       – Больно?       Больно не то слово.       – Вообще пиздец, – Изуку хватается за протянутую руку и позволяет поднять свою безвольную тушу хотя бы на колени. Катсуки не напуган и не смущен. Он утирает кровь с чужого подбородка рукавом куртки, ступает подошвами в лужу блевотины, слюны и мелких цветочков, размазывая все это дальше, пачкая глупостью Изуку все больше места, все сильнее погружаясь в это самостоятельно. Катсуки его лучший друг, он считает, что должен.       Изуку четвертый раз выращивает амарант в своей груди. Он считает, что ему пора просто сдохнуть.       Впервые это произошло почти два года назад. Изуку не знал его имени, но шрам и разномастные глаза настолько запали ему в душу, что он невольно выцеплял парня из сотен других. Выцеплял, размышлял, мечтал и надеялся. Надеялся, пока не почувствовал жжение под левой лопаткой. Боль становилась все более нестерпимой, пришлось обратиться к врачу. Ханахаки, цветочная простуда, любовный недуг. Названий много. Итог – хлопающий в ладоши врач, ворочающийся в груди вот уже несколько месяцев амарант и отвратное чувство тревоги. Изуку не сможет самостоятельно это побороть. И его проблема ему не поможет.       Тодороки Шото. Изуку вновь и вновь шепотом перекатывал имя на языке, репетируя если не признание, то что-то очень к нему близкое: "Хэй, приветик, я тут ханахаки подхватил, это, конечно, не твоя вина,       Чертов ты ублюдок, лучше бы я никогда тебя не встречал!       но мы могли бы как-нибудь погулять вместе, чтобы сорняк перестал рвать мне грудную клетку. Что скажешь?"       Но Тодороки-мать-его-Шото ничего не скажет, потому что Изуку не признается. Изуку согласится лечь под нож опытного хирурга под слезные уговоры матери и вырежет растение из своей груди. Пусть он будет сомневаться, пусть едкое чувство влюбленности будет долго бунтовать в сине-зеленых кабинетах, пропитанных запахом лекарств и антисептиков, но куда больнее для Изуку видеть синяки, залегшие под родными, так похожими на его собственные глазами, куда больнее раз за разом позволять поднимать себя на ноги.       – Давай, вставай на ноги, – Катсуки держит его за плечо, подводит к раковине и сам включает воду. Ждет, пока стечет чуть желтая, застоявшаяся в старых трубах, регулирует температуру, набирает немного в ладони – умыть лицо Изуку. Мидория сплевывает прямо ему в руку. В небольшом количестве воды теперь медленно раскачивается бурый кусочек соцветия в окружении слюны и сгустков крови. Катсуки без вопросов оборачивает ладонь вниз, и они оба наблюдают, как цветы смывает в сток.       – Вот что с тобой не так? – Бакуго мочит бумажное полотенце.       Изуку может спросить его о том же.       – Не тебе меня лечить, – Катсуки смотрит на него недоуменно и выбрасывает использованную салфетку, чтобы взять новую. – Поездка с родителями в Швейцарию – это, конечно, хорошо. Я тоже так несколько раз за границей побывал. Только в Японии сервис все равно лучше, так зачем такая даль, а, Катсуки?       – Не понимаю, о чем ты, – Бакуго завинчивает кран. Изуку будто случайно пихает друга локтем под ребра, и тот морщится.       Так же, как морщился Изуку, когда мать приехала забирать его домой. Он всего лишь вырезал растение. А казалось, что сердце. Возможно ли трижды вырезать сердце?       – Да и хрен с тобой, – он позволяет каплям стекать по подбородку и падать то на замызганную эмаль, то на пол, то на новые кроссовки. Смотреть на отражение не хочется - он на девяносто девять и девять десятых уверен, что выглядит отвратно. – Есть что покурить?       – Перебьешься, – Катсуки прижимается к раковине, устремляя взгляд выше двери напротив. Была бы в универском туалете линия горизонта, он бы точно мечтательно смотрел за нее.       – Хрен с тобой дважды, – Изуку тоже поворачивается, и вместе они выглядят как укурки тире доктора наук. Неважно, каких. – Ты же мой друг. Как ты можешь мешать мне выполнять назначения врача?       Бакуго скептически выгибает бровь. Почему-то он никак не может припомнить, когда задыхающемуся придурку прописали пачку сигарет раз в день независимо от приема пищи. Он воздерживается от плоской колкости, ведь у лучших друзей и без того полно общих тем для разговора.       – Ты не скажешь ему?       – Скажу ему что? - Изуку правда интересно.       – Я бы нашелся, - Катсуки пожимает плечами.       – Так а в чем тогда проблема? – крепежи жалобно скрипят под давлением, когда Мидория отталкивается от раковины и отряхивает джинсы. Где-то на полу осталась его куртка. – Или твоя пассия глухая?       – Скорее слепая.       Они оба не могут сдержать глупый смешок. И криво улыбаются каждый своему, кажется, целую гребаную вечность. Чьи-то электронные часы пищат о часе дня. Изуку чувствует на себе косой взгляд.       – Глаза сломаешь, красотка.       – Хуетка. Одевайся, отвезу тебя домой, – Катсуки отрывает зад от умывальника и хлопает себя по карманам в поисках ключей.       – Лучше оставь место своей подружке. У меня пара, – Мидория выдерживает недоуменно-подозрительный взгляд. – Смежная.       – Смежная, – как дурак повторяет Бакуго с полувопросительной интонацией, потому что больше нечего сказать. Потому что понятно, с какой группой. С чьей группой. Потому что возмущения здесь не в строку.       – Позвони, когда закончишь, – говорит он в закрывающуюся дверь.       – Дебил, – выдыхает в пустоту, подводя итог разговора. Вынося справедливый приговор самому себе.       У подсолнуха нет колючек. Нет ядовитых волосков или жгучего сока. У подсолнуха только жесткие стебли. И он беспрекословно тянется к солнцу.       Катсуки влюблен в своего лучшего друга с самого детства. Он считает, что не имеет права все портить.       И сделает все, чтобы на рассвете было больно чуть меньше.