Последняя война Республики

Драконом станешь ты, а дочь Арея, Гармония, что в жены получил Ты, смертный, тоже примет вид змеиный. И повезут тебя с женой быки Перед несчетной варварской дружиной, И много городов ты разоришь: Оракул Зевса вам вещает это. Но Феба прорицалище твои Разграбят воины и на возвратном Пути постраждут...       Эврипид. Вакханки 1330—1339       Очередной чистый папирус лег перед задумчивой драконицей. Эфира по привычке проводила свое время в комнате, где причудливо переплеталась библиотека и командный центр. Постукивая чистым пером по столу, смотрела на карту Эфира. Золотым глазам открывался набросок древней крепости и они лихорадочно искали лазейку, брешь. План Пантикапея был набросан со слов Фарнака и изгнанных оттуда Асандром монстров и даже мудрой Эфире было где поломать голову.       «Да, крепок Пантикапей, но нет таких крепостей, которые мы не смогли бы взять», ‒ крутились мысли Эфиры, что аккуратно и каллиграфически, точно философ выводила цифры на пергаменте. ‒ «Может попросить Исшару и ее крылатых красавиц проникнуть в город и всех совратить? Нет, слишком рискованно и долго. Призвать огромную волну и смыть городские укрепления? Нет, слишком много жертв, да и крепость нам пригодится. Пройтись с Тайгетой над городом и испепелить его? Нет, то же самое выходит».       Одна за другой идеи прокручивались в ее голове, сплетаясь в сложные планы, но раз за разом Эфира их отвергала, выписывая и перечеркивая неудачные мысли. Да, задал ей Фарнак с матерью задачку ‒ взять самый укрепленный город на Эвксинском Понте. И все потому, что царек уверовал в свою непобедимость, забыв про стратегию и тактику, да и мудрость простую. Боспор надо было вернуть и как можно скорее, но теперь оставался лишь штурм. Асандр не желал иметь с ними дела и якобы искал союза с римлянами против дочерей Ехидны.       Эфира почиталась за мудрейшую и умнейшую из всех дочерей Ехидны, даже мать советовалась и согласовывала с ней свои планы. Драконица окинула взглядом огромные шкафы из черного дерева, что был на голову выше нее. Свитки, переплетенные дощечки, знания со всех концов Ойкумены вбирала и впитывала Эфира от философии, до истории и воспоминаний. Было там с чем согласиться, с чем поспорить, а что отвергнуть. Раньше там были и комедии с трагедиями, но утащила их к себе сестра Ламоника.       Знания мира людей должны были помочь ей в борьбе с ним. Грубоватая Орифия и легкомысленная Исшара, да надменная Эльрафиен не понимали того, считая себя непобедимыми, что нет среди людей равных им. Но история показала Эфире, что непобедимых армий нет и не бывало. Когда-то персидские бессмертные считали себя сильнейшими, но были растоптаны, смяты македонской фалангой. Потом пала и фаланга, разбитая, растасканная по частям маневренными римскими легионами. Но и римляне, что правили половиной известного мира терпели неудачи от парфян и пунов. Это отрезвляло Эфиру, не позволяя забыться и возгордиться. Монстры хоть и были сильны, но историю никому не довелось обмануть.       Однако разбить римлян это еще полбеды, Эфиру это не так сильно волновало. Ее лапа потянулась вниз и извлекла из ящика стола заметки, что были увенчаны совой как на афинских монетах. В раздумьях она провела по нему лапой, смахнув несуществующую пыль и сердце с тревогой забилось. Это была ее личная битва ее заочная соперница, к которой ее приписали с рождения. Афина Паллада мудрая и бессердечная, холодная и сухая богиня войны, где не было место страсти и азарту. Лишь дисциплине стальной, да хитрости полководцев.       «Однажды... Однажды, Афина Паллада, мудрейшая из олимпийцев, я встречусь с тобой. Ты увидишь, что мудрость не только в холодной и бессердечной эффективности, а стратегия не сводится к более эффективному закланию», ‒ мысленно представляла и проговорила у себя в голове Эфира то, что скажет своей сопернице при встрече. Она старалась на этом не зацикливаться, но сердцем чувствовала, что не так долго до их встречи осталось. И она должна быть к ней готова. Она не имеет права проиграть, не имеет права быть хуже Афины. Иначе вслед за Эфирой сгинет и все, что она так любит ее сестры, мать и подруги. ‒ «Я буду лучше тебя, вот увидишь. Я докажу тебе и матери свою силу, свою мудрость. Моя армия разобьет твою, мой меч острее твоего копья, а мой ум глубже. Но главное у меня есть сердце».       Эфира годами изучала свою соперницу, по крупицам собирая все, что было известно о ней. Понимала, что не одолеть Афину грубой силой, искала ее силы и слабости и все их выписала на драгоценный пергамент. Отмеченный совой лист показывал идеального врага, практически без слабых мест. Что продумает все наперед и просчитает, который холодным разумом побеждает огненную страсть. Редко позволяла богиня чувствам выйти наружу, как то было с несчастной Арахной и в этом Эфира видела свой шанс.       Вздохнув, Эфира убрала лист обратно в стол, склонившись теперь над картой Ойкумены. Стратегия ее матери работала, пусть не идеально. Цари далекой Нумидии и Дакии были на их стороне, войска монстров успешно шли по краям известного мира, по далекой Скифии, по могучей реке Борисфен. Одна армия шагала по берегам Эвксинского Понта, хоть в последнее время не радовала победами, а вторая ждала своего часа здесь в Колхиде. Ее с матерью план только-только вступал в силу. Рим представлял грозную силу, несмотря на внутренние склоки. Громить их одним молниеносным ударом было опасно, а вот окружить, обвить со всех сторон, как змее, что душит жертву, это было долго, но надежно.       Шум в дверях заставил Эфиру отвлечься от карты, набросков планов и собственных мыслей. В дверях выросла верная громадина Тайгета. Спутница и помощница, что раньше была колхидской жрицей. Не красотой и похотью соблазнила ее Эфира. Но жаждой силы и мудрости. И все же не хватало бывшей колхидской деве какой-то утонченности, не столь она ценила философию, сколько военное дело и грубую силу. Могучее тело у этой драконицы было настолько, что Эфира казалось рядом хрупкой девицей. - Повелительница Эфира, ваша мать, великая прародительница Ехидна хотела вас видеть, ‒ с почтением склонившись прогремела Тайгета. - Да, Тайгета, я сейчас же навещу ее, ‒ поднимаясь из-за стола и заворачиваясь поплотнее в пурпурную тунику ответила Эфира. Приводя себя в порядок и взяв для верности свой меч, она зашагала на выход. ‒ Ты подожди тут, если кто явится, скажи. Тайгета без лишних слов несколько неуклюже поклонилась, чиркнув рогами по дверному косяку.       Эфира зашагала по родному дворцу. Когда она родилась, раньше других сестер не было здесь всего этого великолепия. Не было ни белого мрамора, ни черного обсидиана, не было прекрасных статуй Ехидны и ее дочерей изваянных Ламоникой. Не было ни черного дерева, ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней. Проходя мимо покоев сестер вспоминала Эфира, как она родилась в этом мрачном подземном мире, где укрылась уцелевшая мать от гнева богов. Пещера, где пряталась изгнанница со своими детьми стала им домом. Вместе они строили свой дом, день за днем своей силой они меняли это место. И теперь на месте холодных камней и мха расцветал прекрасный сад, где подобные им могли жить свободно и счастливо, вдали от диктата богов. Вместе с матерью и возвели великий дворец, но он был скорее крепостью, последним рубежом, нежели символом гордости.       Резные барельефы и расписные фрески украшали величественные коридоры и залы, прославляя не героев-убийц, что губили людей и монстров по указке богов. Они изображали чудовищ и людей, что вместе боролись с божественной тиранией, Персей вместе с Медузой Горгоной, которых загубила Афина или Беллерофонт с Химерой, что попытались подняться на Олимп и сразить тиранов-олимпийцев. Было место и свободной, искренней, страстной любви, особенно на дверях покоев Исшары, что еще не вернулась с Кипра. Монстры и их мужья переплетались в любви и экстазе друг с другом, что казался постыдным для строгих богов.       Не было раньше здесь всей этой красоты и дворец был скорее крепостью для защиты от богов и их прихвостней. Лишь когда родились Ламоника, Исшара и добродушная Альсеида безликая твердыня приобрела величественный вид дворца. Не столь практичные, они не стеснялись красивых излишеств и всегда находили повод украсить общий дом. Никого из сестер Эфира не видела, разве что слышала как методично и выверено стучит молот по наковальне. Критола давным-давно покинула их, найдя себе в море обитель, Ламоника удалилась в Египет, а хитрая Хиона в Нумидию. Их было двенадцать, как и олимпийских богов, которых они собирались сменить. Эфира надеялась, что скоро настанет день, когда ей не придется переживать за жизни сестер. Когда они смогут полноценно выйти в тот мир, что однажды отверг и изгнал их в глубины колхидских гор. Обрести любовь и забыть о войне и о страхе, невзгодах, сделать жизнь не мучением и страданием, а увлекательным приключением.       В тронном зале Ехидны не было, видимо разговор с Эфирой был не для лишних ушей. Собравшись с силами драконица перешла длинный зал с огромным троном посередине и двенадцатью по краям, что освещался фиолетовыми кристаллами. Открыла тяжелую дверь в самом углу со знаком змеи и вошла в комнату из обсидиана. Огромная змеиная тень отбрасывалась на Эфиру. Ехидна задумчиво смотрела в гигантский фиолетовый кристалл, в котором мелькали люди, города, монстры, моря и горы. Расправив белоснежные волосы, обернулась Мать монстров к своей первой дочери, простирая руку вперед. - Эфира, дочь моя, ты пришла, ‒ заговорила Ехидна. Ее голос был прохладным, не такой, как у матери, встречающей своих детей. И все же из-под холода пробивалась тепло и любовь, которую Мать Монстров не спешила лишний раз демонстрировать. ‒ Проходи, поведай мне о наших успехах.       Ехидна редко открыто демонстрировала любовь своим детям. Вместо ласк и игр она дарила им знания, навыки, тренировала и обучала. С детства каждая из двенадцати знала о своем предназначении и делала все для его исполнения. Эфира и Орифия учились войне, Янасса ремеслу, Ламоника искусству. И все они учились сражаться, чтобы в решающий час покончить с Олимпом. Эти тренировки и были их детскими играми. Наученная горьким опытом прошлых дочерей Ехидна старалась сделать новых идеальными, дабы они во всем превосходили олимпийский богов и однажды заменили их. - Мама, все идет в соответствии с твоими замыслами, хоть и не без огрехов. Новости из Одессоса не самые радостные, ‒ коротко изложила Эфира, попутно рассказывая о скучных делах в Нумидии и колхидской армии. ‒ Из Рима и Египта пока никаких вестей. Исшара говорила, что отправит свою лучшую специалистку. - Одессос падет, это неизбежно. Ты придумала план взятия Пантикапея, мудрейшая из моих детей? ‒ довольно кивнула Ехидна, однако даже относительно добрые вести не помогали ей оттаять. Она была сейчас в первую очередь предводительницей, а лишь во вторую матерью. - Я нашла несколько оптимальных вариантов, мама, но мне нужно еще дня два на доработку. Я проработала тридцать вариантов, насчитала более ста возможных исходов, но пока они не удовлетворяют меня, ‒ призналась Эфира, которая со дня предательства Асандра рассматривала множество вариантов взятия Пантикапея. - Как всегда за свое, Эфира, ищешь наилучший вариант, пренебрегая хорошими. Что же, я верю, что ты его найдешь, моя мудрейшая дочь. Ты всегда была такой ответственной, пожалуй даже чересчур. Не зря ты первая из моих дочерей, ‒ золотые глаза чуть игриво блеснули в свете кристалла. Помнила мать привычку дочери пренебрегать хорошим ради поиска идеального или максимально близкого к идеалу выхода. Но короткая, не родившаяся улыбка исчезла и вновь вернулся тон предводительницы. ‒ Как идет формирование легиона, дочь моя? Как скоро Сестий и его подопечные порадуют нас?       Вопрос был тяжелым, Эфира знала, как непросто было Сестию и пленным легионерам адаптироваться к новой жизни, новому статусу. Как приходилось искать баланс дисциплины и свободы, как приходили и уходили новобрачные после пары тренировок, предпочитая счастливую спокойную жизнь риску. Но работа шла и шла хорошо. Эфира прикинула, что через пару недель у нее будет одна когорта и вот она бы очень пригодилась с Пантикапеем. - Есть некоторые заминки, мама, но мы справимся. Сегодня как раз придет ко мне Сестий с докладом, поделится своими успехами, ‒ отчеканила Эфира. Если смотреть, то ситуация в целом шла как надо, не без шероховатостей. Но и любой план предполагает риск. ‒ Мама, обещаю, я не подведу тебя и ни одна из нас не подведет. - Да, я знаю, как трудно это дочь моя. Мы обязаны победить и нет у нас права ошибаться. Я бы могла одним своим велением заставить всех дочерей и их мужей построиться в стройные ряды и пойти на Олимп, но я не могу. И ты прекрасно знаешь почему, ‒ посетовала Ехидна, которую раздирали противоречия, когда она смотрела то в магический кристалл, то на Эфиру.       Эфира молча кивнула, показывая что понимает проблему матери. Ехидна была порождена для войны с богами, как и чудовищный Тифон и дракайна никогда не отрекалась от своей цели, даже в самые тяжелые и мрачные дни, когда гибли одна за другой ее дети. Но не хотела она побеждать тирана, превращаясь в него. Дело ведь было не столько в Зевсе, сколько в порожденном им порядке угнетения, подавления и страха. В том проклятии, что клеймом было выжжено на олимпийском правлении.       Драконица знала из книг людей, да рассказов матери о старых временах и старых порядках, что царили еще при Кроносе. Люди прозвали то «золотым веком», где не было ни болезней, ни рабства, ни страданий, ни самовлюбленных тиранов-богов. Ехидна рассказывала о временах, где была вечная молодость и не было смерти, на земле царила гармония среди людей и необычных племен прекрасных кентавров и сатиров. Они жили вместе, да разные, но вместе, как день и ночь. И даже с падением Кроноса думали, надеялись, что так будет и дальше.       Но боги Олимпа, желая держать людей под своей властью лишили их всего этого при помощи коварной Пандоры. Несогласных ждала смерть или участь гораздо хуже нее. Те существа, что не приняли новый божественный порядок были прокляты. Их обратили в чудовищ и обрекли убивать людей. Боги Олимпа провозгласили себя защитниками и покровителями людей, своими руками ослабляя и подчиняя их себе, такими управлять было проще. Еще бы, будет ли человек, не испытывающий боли, вечно молодой и сильный преклоняться перед какими-то самозваными тиранами? - Я надеюсь, что мои дети меня не подведут. Что они поймут все, что понимаешь ты. Знай, Эфира, мы не можем позволять себе ошибки. Много мы их допустили раньше и горько за это расплатились. Нет числа сестрам, которых ты не застала, Эфира, ‒ заговорила Ехидна с холодной грустью и опустила глаза. Вспоминала она погибших детей - Химеру, могучую Гидру. Да и мужа, что томился в глубинах Тартара, обреченный на вечные страдания. ‒ Я была не лучшей матерью, не дала вам всей любви, что вы заслужили. Но я хотела чтобы вы жили. Чтобы не убили вас, как моих прошлых детей и не проливала я больше слез по потерянным дочерям. - Я понимаю, мама. Я сделаю все, чтобы ты и мои сестры были счастливы, чтобы вернулся тот мир, где не было нужды и страданий. Я одолею Афину Палладу и приведу твои армии к победе, ‒ клятвенно пообещала Эфира, для верности опускаясь на колено перед матерью и опираясь на свой клинок. ‒ Время олимпийцев уходит и они уступят место новому поколению богов. - Да, дочь моя. Я чувствую, что час наш настал. Власть Олимпа и тирания Зевса несут на себе проклятие Кроноса. Не могут они сделать лучше, способны лишь искажать, извращать, что было до них. Был и серебряный и медный и бронзовый век, настал век железа. Зевс ради власти своей готов изобретать людям новые и страдания и пытки. Он боится править. Как и его отец, он боится что кто-то свергнет его. Вот они и отдалились, закрылись ото всех на своем Олимпе, ‒ Ехидна жестом повелела дочери подняться и предалась воспоминаниям о далеких днях. Когда на земле, а не в Тартаре, был грозный Тифон. ‒ Они не знают любви, дружбы и верности, искажают их, давят всех несогласных. И либо мы покончим с ними, либо Зевс погубит всех. Сначала нас, а потом и людей.       В момент холодной, едва уловимой скорби по погибшим детям, по лицу дракайны потекли фиолетовые струи, словно слезы. Темная жижа, протекая, меняла знакомое материнское лицо, обнажая все, чем была Ехидна раньше, до того как познала мощь темного эфира и спаслась от гибели.       На застывшую драконицу смотрел лишь один налитый кровью глаз, на месте второго была лишь зияющая пустота с широким шрамом пересекавшим глазницу. Часть носа была отсечена, слева рот разрезан до отсутствующего уха. На голове лишь редкие волосы, да и то не серебристые, а седые редкие пряди. Все змеиное тело покрывали многочисленные раны и шрамы, а хвост превратился в жалкий обрубок. Мать, лишившись прекрасного облика подняла взгляд единственного, налитого кровью глаза на любимую дочь.       Эфира хотела было закричать, но страх сдавил горло. Никогда не видела она мать в таком обличье, всегда скрывала Ехидна старые раны. В ужасе драконица хотела отшатнуться, попятиться назад от несчастной змеи, но устояла. Секунда и пробежал по лицу фиолетовый цвет, залечивая страшнейшие раны и вновь Ехидна была такой, как обычно. - Ты узрела меня настоящую, какой я была без силы, что даровала мне Гея. Никто никогда не видел меня такой и надеюсь не увидит. Такой я была, когда боги, убив моих детей, заточив Тифона, явились ко мне. К вдове, лишившейся всех дочерей, подобно Ниобе. Я сражалась, но они были сильнее, ‒ с горечью в голосе признавалась Ехидна, вспоминая ту безнадежную битву, где она могла надеяться лишь на достойную гибель. ‒ Они победили и думали, что убили, думали, что покончили со мной. Меня бросили захлебываться собственной кровью во мраке, переломав все кости. Каждый миг меня жгла невыносимая боль, я молила, просила смерти, чтобы страдания кончились. Я думала, что это конец, что умру и некому будет упокоить меня. Некому будет отомстить за меня и детей моих. Но та сила, что питает нас спасла меня.       Ехидна вздохнула, полностью восстановив искалеченное и изувеченное тело. Дракайна вновь приняла величественный вид повелительницы всех монстров - прекрасной и страшной одновременно. Эфира все еще стояла в изумлении и хлопала золотыми глазами, вызвав редкую улыбку матери. - Я надеюсь, что скоро, уже совсем скоро эти прятки закончатся, Эфира. Люди перестанут нас бояться, а богов мы и сами сокрушим. Мы выйдем в этот мир не как прокаженные изгои и беглецы, а как равные, как новые хозяева. Я сделала ошибку тогда, я не готовила своих дочерей занять место богов. Теперь у меня есть двенадцать могучих дочерей, что не хуже двенадцати олимпийских тиранов, ‒ приятно улыбнулась Ехидна, подползая к Эфире, прикоснулась теплой ладонью к ее щеке. Как хотели они видеть друг в друге дочь и мать, а не повелительницу и подчиненную, но они не позволяли себе такой роскоши. - Я знаю, мама, ты постоянно нам об этом говорила, ‒ коротко напомнила Эфира, чувствуя как ее тело наполняет тепло, исходящее от материнской руки. ‒ Ты говорила, что мы должны стать новыми богами. - Не только богами, Эфира. Я много над этим думала, над тем как нам не утратить связи с людьми, как это сделали олимпийские тираны. Возгордились они, да от людей отдалились, закрывшись на Олимпе. Я не хочу, чтобы мы повторили их путь. Поэтому я решила разделить землю между вами, своими дочерями, ‒ короткий миг нежности закончился и Ехидна снова подползла к своему кристаллу, подзывая Эфиру поближе. ‒ Подойти, дочь моя, посмотри какие земли я кому начертала.       Эфира не сразу поверила своим ушам. Мать монстров много рассказывала им о необходимости заменить старых богов, создать новую мудрость, любовь, войну и искусство. Но о дележе земли между двенадцатью дочерями разговоров не шло. Ехидна, видя замешательство дочери чуть улыбнулась, трудно было поставить в ступор Эфиру. Она, положив теплую руку на плечо драконицы подвела ее к кристаллу.       Эфире явилась карта Ойкумены, подобно той, что была в ее комнате, но теперь по ней расползались границы, моря и мировая река, опоясавшая земной диск уходила Критоле. Дикая Таврида и Скифия горделивой Эльрафиен, лесистая Дакия луноликой Тенебрис. Кипр с Анатолией уходили беззаботной, любвеобильной Исшаре. Далекая варварская Германия и Паннония боевитой Орифии, прекрасная цветущая Галлия неувядающей Альсеиде. Греция крылатой вестнице Филомеле, а далекая богатая Сирия, где торговые сплетались узлы, хитроумной Хионе. Покрытую горами Иберию трудолюбивой Янассе. Фракия и Иллирия отошли бы веселой сатирке Агаве, а окутанный тайнами Египет Ламонике. Наконец признала Эфира и свои владения в Италии, на месте Вечного Города.       Ехидна довольно отползла в сторонку, дабы Эфира рассмотрела будущий мировой порядок, что принесет счастье и процветание страдающим людям и монстрам. Не думала раньше о подобном драконица и уже представляла, что будет делать с врученным владением. - Мама, это великолепно. Но зачем это все? Зачем давать нам земли и делать из нас земных цариц, если мы и так будем новыми богами? ‒ резонно поинтересовалась Эфира, позволив своим мыслям отойти на второй план. - Именно, вы будете править своими землями, как сочтете нужным. Но не как царицы, а как живые божества-покровительницы. Вы будете среди людей и будут вас почитать не из страха, а из любви и уважения, как лучших в своем деле, ‒ Мать монстров приятно улыбнулась, словно знала какой вопрос задаст мудрейшая из дочерей и сразу приготовила ей ответ. ‒ Как было во времена прошлого, когда боги не гнушались спускаться к людям как к равным, как к хорошим друзьям. Совсем не так, как спускались на землю олимпийцы, дабы получать хвалу и подношения, да карать несогласных.       И вправду, помнила про это Эфира. Да и логика в словах матери была. Но больше сама драконица была этому рада. Она всегда восхищалась людьми, их знаниями, опытом, историей, их жизнью. И она могла теперь жить среди них, делясь своей мудростью, не сидя где-то на высокой вершине и подобно Афине высокомерно взирая на людей. Если Паллада упивалась и гордилась своими знаниями, наслаждаясь знанием недоступной остальным истины, Эфира видела цель в том, чтобы поделиться всеми знаниями с людьми и вместе с ними же искать ответы на неразгаданные тайны. - Но я здесь не вижу тебя! Где будут твои земли, где будет твое царство? Ты всем нам подарила обильные земли, но что оставила себе? ‒ внимательно изучив карты задалась вопросом Эфира, ведь ни на западе, ни на востоке, севере или юге не было владений Ехидны. - Себе я оставлю эту пещеру и колхидские горы. Привыкла я здесь и здесь ныне мой дом. Я исходила полмира, сражаясь с богами, ища пристанища детям своим и все повидала. А вы... Вы только сейчас смогли выйти на солнечный и лунный свет, увидеть прекрасный мир, что стонет под гнетом олимпийцев. Ты знаешь его лишь из свитков, Эфира. А я хочу, чтобы и ты и сестры твои увидели его красоту и сделали его по-настоящему прекрасным, ‒ скромно признала Ехидна, что не видела себя царицей людей. - Мама, получается надо предупредить остальных и Эльрафиен тоже, ведь Боспор отныне будет ее землей, ‒ осенило Эфиру и она было заторопилась к выходу, дабы поделиться вестями с сестрами. ‒ Она конечно надменна, но уж лучше она, чем тот бестолковый царек. Жаль, что мы поверили ему, даже я и то ему доверилась. И вот как он нас подвел. И что нам теперь с ним делать? - Да, я понимаю, но тогда это был лучший вариант. И все же мои планы были тщательно продуманы, а этот глупый человек мне их сорвал, ‒ посетовала Ехидна, разделяя недовольство дочери. Досадная ошибка, что стоила времени и жизней. Но дракайна приняла это и ползла дальше, не позволяя мелким огрехам испортить величайший замысел. ‒ Я решила, что он вернется на трон Боспора, но отныне править не будет. Править будет Эльрафиен и пусть она принесет в Боспор частичку нашего счастливого сада, чтобы увидели люди, как можно благополучно жить не под пятой олимпийцев.       У Ехидны были амбициозные планы. Недостаточно было просто привести коварный Боспор к лояльности. Ехидна видела в нем свой первый форпост, первое свое царство в мире людей. Первое место, где монстры и люди будут не скрываясь жить во взаимной любви и гармонии. Но конечно для начала стоило еще завоевать это счастье вместе с грозным Пантикапеем. На этом Ехидна решила, что время дочери вышло и, не позволяя себе роскоши объятий, попрощалась с драконицей. - А теперь ступай, моя мудрейшая дочь. Ступай и принеси нам победу! ‒ дала последние напутствия Ехидна. Эфира коротко поклонилась и вернулась в пустующий тронный зал.       Выйдя из материнских покоев Эфира тяжело выдохнула, пытаясь изгнать из памяти явленный матерью истинный облик. Пришибленная валом новых знаний драконица покачала головой и неспешно покинула пустынный тронный зал. Надо было сосредоточиться на деле, еще раз все просчитать все продумать, перепроверить. Допускать ошибку на стадии планирования было непозволительной роскошью, что обрекала на неудачу. С этими мыслями шла по коридорам и залам Эфира, на ходу размышляя о судьбах, амбициях планах.       Но с первым известием о возвращении Исшары, Эфира отложила в сторону свое перо и свитки и с волнением отправилась встречать сестру. Сердце драконицы чуть забилось быстрее, знала ведь и предупреждала, что плохая была идея атаковать Афродиту да еще и на Кипре.       Покоям Исшары трудно было найти сравнение. Хозяйка превыше всего ценила уют и комфорт, в воздухе так и витал аромат беззаботного гедонизма. Трудно было забыть мягчайшие мидийские ковры по всему полу, на которых не грех было и уснуть. Чудные грифоны и мантикоры на них в экстазе сливались с людьми, обнимая их крыльями. Нашлось место и соблазнительным демонессам, подобным самой Исшаре, что жили в неге и роскоши вместе с мужьями, не заботясь ни о чем. Даже воздух тут пропитан какими-то экзотическими травами и благовониями, что уносили прочь тревожные мысли и разжигали страсть. Неудивительно, что скромная Эфира с трудом удерживала свое смущение в этом месте.       Но сейчас было не до наслаждений. Драконица, войдя в комнату, с облегчением выдохнула. Исшара была жива, но лицо ее обычно беспечной сестры перекосила гримаса страданий и боли. Орифия чуть брезгливо переминалась с ноги на ногу на мягком ковре, который так и предлагал лечь на себя. Альсеида с тревогой держала ладони Исшары, нежно опутывая и окутывая их своими цветками. Лишь Эльрафиен, стоя в углу держалась несколько отстраненно и снисходительно. Янасса же, разгоряченная и распаленная трудами в своей кузне, ввалилась в двери даже не сняв свой фартук. - Кажется я что-то сломала и даже не сразу заметила... уф-ф, как же это больно и неприятно, ‒ жаловалась Исшара, когда Альсеида оборачивала ее ладонь своим цветком. Повелительница растений разбиралась в ранах и могла исцелять их своей силой.       Лишь отлетев на безопасное расстояние от храма, Исшара поняла, что сильно повредила руку. Кулак богини любви оказался куда крепче, чем она думала и сейчас незадачливая сменщица Афродиты устало развалилась на ложе. Правая рука, на которую пришелся сокрушительный удар хоть и слушалась, но стерпеть боль было трудно. Будто бы тысячи тончайших игл рассыпались по ее ладони и запястью и разом в них впились. - Вот Зевсов зад, я и не думала, что ее удары могут причинять такую боль. Я думала она и драться-то не станет, а тут... А-у, почему эта рана так болит? ‒ сжав губы, дабы не дать стонам боли вырваться наружу недоумевала Исшара. С нетерпением ждала она, когда Альсеида закончит работу, чтобы наконец рухнуть на мягкую кровать и дать отдых уставшему телу. - Хотела бы я знать. Не подумай, я помогла вернуть отнятую стальным мечом руку, но эта рана она... Необычная...Словно она твои переломы еще и обмазала каким-то ядом, ‒ Альсеида нежно обернула руку Исшары в свои многочисленные побеги, словно кокон.       Но повелительница растений недовольно морщилась, когда этот кокон стал наливаться какой-то желтизной, будто гноем, изгнанным из ран Исшары. Альсеида, обычно спокойная зашипела и застонала от боли, с трудом удерживая свои руки на ладонях сестры. Надо было сквозь страдания, сквозь боль довести дело до конца. Энергия Афродиты обжигала и колола, разъедала энергию Альсеиды, но та, собрав все силы, продолжала обряд исцеления. Даже грозной Орифии и холодной Эльрафиен от этой сцены стало не по себе и они подались вперед. Эфира приблизилась к сестрам, желая помочь им и облегчить страдания как Исшары, так и Альсеиды своей силой и знанием. - Это не яд, а сила богов Олимпа. Эфир, который пронизывает все в мире и связывает воедино. В каждом живом есть частичка опутавшего землю эфира. Немного его осталось здесь и много его на Олимпе и там он особый, ‒ начала читать лекцию Эфира, рассказывая про свойства пятой стихии, пятого элемента. Она подошла к Альсеиде и положила свою лапу на ее ладони и тут же едва заметно дрогнула от обжигающей боли, будто раскаленного металла коснулась. ‒ Мы тоже несем в себе его часть сестра, но другой, измененный, что преображает и меняет мир. Именно благодаря темному эфиру, что обрела наша мать и меняются люди, превращаясь в монстров или их сильных мужей. А эфир богов исказить непросто, для нас он как яд, хоть и можем его одолеть. Сожалею, но пока я не разгадала способ победы над ним, кроме как перебить эфир богов нашим.       Эльрафиен всем видом показывала, что она слышала об этом сто раз, Альсеида на секунду позабыла про ранение, заслушавшись сестру, как и Янасса. Алрауна испытала облегчение, когда лапа Эфиры опустилась на ее руки и сосредоточилась на очищении сестринского тела. А Исшара закатила глаза и хотела воздеть руки к небу и заткнуть уши, но не могла. Орифия что-то шептала, будто передразнивая свою старшую сестру-заучку. - Эфир ‒ не эфир, сестра, какая мне разница? Эта богиня чуть не вырвала мне сердце! ‒ пробурчала Исшара, но теперь ей не приходилось сжимать зубы от боли, наоборот последовал вздох облегчения, будто ожог смочила холодной родниковой водой. ‒ И мало ей было драться, еще и руки мне попортила! А я ведь так старалась, доводя их до идеала. Эх, клянусь сотней голов Тифона в следующий раз не будет разговоров, уж я ей покажу! - А я же говорила тебе, сестра, нельзя к таким вещам относиться несерьезно. Ты была слишком легкомысленна и слишком понадеялась на то, что одной твоей соблазнительной красоты хватит, чтобы сама Афродита растеклась и разделила ложе с тобой, ‒ довольно сухо напомнила Эльрафиен, что вместе с Эфирой пытались отговорить сестру от безумной затеи. Но когда вольнолюбивая и свободная Исшара всерьез кого-то слушалась кроме матери? - Видать буйная девчушка тебе попалась, богинька эта. Ух, я бы с ней повеселилась, ‒ прогромыхала Орифия, которая и вовсе не ожидала, что Афродита станет драться. Она-то воспринимала богиню любви как изнеженную жеманную хрупкую красотку, которая бы неплохо смотрелась в руках могучего варвара. ‒ Правда, после меня ей бы потребовалась Альсеида, хе-хе.       Орифия в отличие от большинства сестер редко стеснялась высказывать что думает. Но сейчас ее шутка пришлась Исшаре хоть немного по душе и она через силу улыбнулась. Да уж, против перекачанной новой богини войны у Афродиты и близко не было бы шансов, кроме как в постели. Янасса просто пожала плечами и торопливо вытерла руки об фартук, дабы ничего в комнате не испачкать. - А я ведь была серьезной с ней. Я же думала, что она попытается меня совратить или обольстить... Ну попробует отбиваться, если совсем не выйдет, но нет! Какие-то копья из воздуха и живые кровожадные статуи... Брр, ‒ пожаловалась раздраженная Исшара, издав очередной стон боли, когда ладони Альсеиды засияли ярче. ‒ Ох, не думала я что вот так оно все обернется. Я представляла это себе по-другому. Что мы возляжем вместе, две богини любви ‒ новой и старой и так выясним, кто сильнее... А она едва не отправила меня к Тифону!       При этих словах, опиравшаяся на меч, Эфира едва покачала головой с долей снисхождения. Эльрафиен же не сдержала легкой ухмылки и усмешки, свысока посматривая на побитую наивную сестру. Янасса мялась в дверях, толком не зная что сказать и добавить, кроме слов сочувствия и поддержки побитой сестре. - Не переживай сестра, главное ты сейчас здесь с нами, ‒ попробовала подбодрить незадачливую сестру Эфира, заняв место на просторной кровати рядом с ней. Исшара хоть и любила поддеть чересчур серьезную сестру-драконицу, но всегда знала меру и потому игривый и взбалмошный характер не мешал им ладить. ‒ Я верю в то, что в любви и страсти ты победила бы ее. И я верю, что в следующий раз уже ты выйдешь победительницей. - А если она снова попробует, как ты говорила, оживить статуи, то позови меня. Я никому не дам в обиду свою сестру, и если надо будет побить богиню любви для такого, то я это сделаю, ‒ клятвенно пообещала Орифия, играючи закидывая за спину громадный боевой топор. Как бы то ни было, она явно переживала за свою ветреную сестру и была рада, что она так легко отделалась. - Или в следующий раз попроси меня выковать для нее цепь покрепче и потом делай с ней что захочешь, ‒ предложила свою необычную помощь Янасса, чуть улыбаясь и приглаживая массивной ладонью волосы, заставив сестер посмеяться. Все же в комнате Исшары ее грубоватый и рабочий вид не слишком соответствовал.       Орифия всегда отличалась своеобразными принципами и старательно избегала поединков с более слабыми соперниками. Ей это было неинтересно, да и не по чести сильному бить слабых. Но для Афродиты, едва не лишившей ее сестры, Орифия была готова сделать исключение. Благо разгоряченная орк была здесь в Колхиде, а не на Кипре. - Вот поэтому-то стоит действовать по строго разработанным и тщательно продуманным планам. Как на охоте ты должна знать на какого зверя охотишься, как его загнать и куда. Вот я например с Артемидой так поступила, заманила ее в ловушку, позвала Ниобу и вместе мы почти победили, причем не только ее, но и этого музыкантишку, ‒ Эльрафиен не была так тепла, как Эфира или Орифия и скорее укоряла Исшару, попутно аккуратно хвастаясь собственным успехом. Как-никак пока только Эльрафиен вступила в битву с богами и вышла очевидным победителем. - Ох, Эльри, ну хоть ты не превращайся во вторую заучку. Нам и Эфиры хватает с ее разнообразными картами и сухими свитками, в которых она безвылазно сидит, да линии свои рисует, ‒ закатила глаза и томно пропела Исшара, наконец освободив свою несчастную руку из лепестков Альсеиды. Согнув и разогнув тонкие пальцы и чуть поморщившись от боли, она устало развалилась на ложе. Протянув уставшие ноги и раскинув раненые руки она смотрела в потолок, где переплетались в экстазе тела монстров и людей.       Альсеида с радостью очистила свои ладони от божественной скверны, попросту растворив ее в своей энергии, подобно тому как хищные растения растворяют насекомых. Алрауна была мастером зелий и исцелений, но энергия Афродиты была настолько поганой, что даже неутомимой целительнице потребовалось отдохнуть. - Тысяча куретов, как я могла так опозориться? Что теперь мать моя скажет? ‒ не без содрогания бросила безадресный вопрос в потолок побитая Исшара. Только когда страх смерти и увечий отступил на его место пришел новый, связанный с Ехидной. Мать монстров хоть и любила дочерей, но их неудачи воспринимала болезненно и резко, считая их собственными провалами. ‒ Я же так подвела ее, получается? Ох, прости, мама... Я старалась, но была недостаточно хороша.       Эфира сочувственно вздохнула, понимая как непросто Исшаре это принять. Даже ухмыляющаяся Эльрафиен похолодела и в глазах ее проявилось столь редкое переживание. Ехидна много говорила им про их предназначение, про торжество над старыми богами. Про то, как они поделят мир между собой и будут покровительствовать людям и монстрам как великие титаны прошлого. Они не имели права на ошибку и должны были стать лучше богов-олимпийцев, чтобы сокрушить их, низвергнуть и освободить от их тирании людей. Про поражение никому не хотелось думать, да и Ехидна болезненно воспринимала такие неудачи своих дочерей. Даже добродушная Альсеида, грубоватая и прямолинейная Орифия да ветреная Исшара понимали, что будет если олимпийцы одержат верх. И никому не хотелось быть виноватым в гибели остальных сестер, монстров, их обретших счастье мужей из-за собственных неудач.       Эфира не знала, что чувствовала в этот момент Исшара. Ее обычно беззаботная сестра стала серьезной и безучастно смотрела на свой расписной потолок. Думала она в этот момент о погибших спутницах, о том что скажет матери как восстановится. Или может корила себя за слабость, что проиграла «устаревшей» богине. Это было настолько непривычно, что в помещении будто исчезло тепло, а расслабляющий аромат благовоний выветрился. Видеть беззаботную и ветреную Исшару настолько подавленной неудачей было даже страшно. - А ведь Эльрафиен права. Прости, Исшара, но стоит получше готовиться ко встрече с олимпийцами. Нам не помешали бы союзницы, такие как Ниоба. Будь на твоей стороне кто-то, кому досадила Афродита, может и не была бы она столь хладнокровной и расчетливой, ‒ наконец заговорила Эфира, но сейчас она обращалась не столько к побитой суккубе, сколько к остальным сестрам. Сама того не желая горделивая Эльрафиен подкинула сестрам гениальную идею.       Идея Эльрафиен неожиданно пришлась ко двору. Ехидна и ее дочери не делали особой ставки на тех, кто однажды непосредственно претерпел от богов. Ту же Арахну привлекли на свою сторону во многом благодаря ее многочисленному и могучему потомству, что уже билось под их знаменами, желая однажды опутать шелком саму Афину Палладу. Больше никого такого на их стороне не было, кроме несчастной Ниобы, но то была затея Эльрафиен. А ведь действительно, поискать бы таких оскорбленных и претерпевших несправедливости от богов, да привлечь к себе. Та же Ниоба стала для Артемиды неприятным сюрпризом и богиня охоты едва не проиграла. А сколько еще искалеченных и изувеченных судеб ждали и мечтали о мести олимпийцам, желали поквитаться и отплатить небожителям их же монетой? Им не было особой разницы, кому помогать и оттого у Ехидны могло прибыть потенциальных друзей. - Эх, если бы я подумала об этом раньше... Может я бы и нашла кого-то, кому досадила Афродита. Это она только с виду красивая и добрая, наверняка кто-то есть, ‒ чуть приободрилась Исшара, но все еще была непривычно мрачной и наверняка корила себя за то, что сама не решила так сделать. - Идея хороша, но мне-то это зачем? Мой топор остер, а я сама сильна. Я не слабее кровожадного Ареса и я должна сама его одолеть. Иначе что это за богиня войны, которая не смогла уложить на лопатки прошлого бога без посторонней помощи? ‒ заиграла в Орифии честь воина и та с некоторой надменностью отклонила идею привлекать кого-то из обиженных богами в качестве мстителей. ‒ Да и знать бы, кому этот Арес мог настолько досадить? - Интересно, а этот хромоногий Гефест хоть кому-то досадил? ‒ с интересом спросила Янасса, вспоминая своего противника. Она не слишком им интересовалась и больше полагалась на собственную силу и ремесло, ведь как известно хочешь что-то сделать, сделай это сам.       Неожиданная идея Эльрафиен вызвала живое обсуждение среди сестер. Орифия дольше всех упиралась, доказывая что может и сама одолеть Ареса. Янасса мучительно вспоминала все, что знала о Гефесте. Исшара сначала тоже отпиралась, желая лично и в одиночку поквитаться с Афродитой за свое унижение, но Эфира убедила ее не торопиться. Выгоды от таких союзников были очевидны: им не требовалась дополнительная мотивация или убеждения, они бы не предали Ехидну, ибо не переметнулись бы к обидчикам. - Значит решено. Вы все должны будете вспомнить всех, кого обидели ваши боги-соперники, всех кто может нас поддержать. Данные передадите мне и я организую их поиски. Найдем всех и каждого, кто претерпел от Олимпа и жаждет мести. И мы им ее подарим, ‒ подытожила Эфира, видя пусть и неидеальный, но консенсус. - Зачем мне что-то кроме верного топора и меча, моего тела и моих навыков? Опираться на проигравших вместо того, чтобы стать победительницами... Но если так хотят остальные, я подчинюсь, ‒ недовольно высказалась Орифия, однако несмотря на всю свою гордость не стала идти против воли большинства, признавая его.       Эльрафиен довольно кивнула, явно радуясь что ее идею приняли другие сестры, такая вот была для нее маленькая победа. Остальные всерьез стали думать о том, кого можно было привлечь на свою сторону. Янассе и Альсеиде тут было труднее всего, даже Орифия смутно вспоминала каких-то врагов Ареса. - Когда это будет сделано, когда всех найдем, мы поступим так, как говорила Эльрафиен. Победить олимпийцев в открытую, в одиночку без плана невозможно. Мы найдем способ одолеть каждого из них. Изучим все пороки и слабости, все, что может привести к их падению, ‒ добавила Эфира, видя что больше возражений ни от кого не следует. Драконица сама часто пыталась узнать об Афине больше, найти способы ее одолеть и превзойти и это было трудно, хотя и возможно. - Эх, Эфира, ты все о том же, ничуть не изменилась. Помнишь как мы жили здесь, когда ничего этого еще не было. Ты редко играла с нами, предпочитая бродить по этой пещере, ища что-то новое, ‒ хмыкнула Орифия, которая неожиданно вспомнила историю из их прошлого. ‒ Я тогда решила выследить тебя и увидела как ты возилась с муравьями. Ты тогда обчиталась этого...Ксане... Ксило... Ксенофонта, во, вспомнила. Ты его перечитала и решила строить муравьев в какие-то построения, как в той глупой книге вместо того, чтобы дать им нормально сразиться. - О, как же не вспомнить, Эфира всегда была немножко... Мечтательницей, пыталась сделать всех лучше, вытянуть на свой уровень. Думала, что сумеет создать себе идеальную игрушечную армию, ‒ добавила от себя Эльрафиен, которая во время своих охотничьих вылазок нередко заставала эту картину. Юная Эфира часами наблюдала за насекомыми, иногда пытаясь направлять их развитие. - Ох, ну вы и вспомнили, сестры, ‒ на щеках Эфиры выскочил легкий румянец и с ее губ слетел смешок смущения. Уж никак не думала, что тут вспомнят про ее детские игры. ‒ Я не просто следила за ними. Я силилась понять их движения, тактику, логику. Сначала просто наблюдала, а затем пыталась направить. Потом я хотела заставить из двигаться новым строем, биться новой формацией, желая чтобы они сражались подобно греческой фаланге. Конечно у меня ничего не вышло. - Но теперь-то у тебя есть настоящее войско с лучшим оружием и сильнейшими воинами, которым нет равных, ‒ добавила Янасса, пытаясь подвести неловкие воспоминания к логическому итогу. ‒ Я верю, что с ним ты как кузнечный молот разобьешь наших врагов и все твои замыслы воплотятся в жизнь. - Мои замыслы... Эх, ‒ мечтательно, несколько витая в облаках произнесла Эфира и внезапно вспомнила про разговор с Ехидной и ее замыслы. ‒ Сестры мои, погодите я такое от нашей матушки узнала, вам всем понравится.       Эфира кратко пересказала услышанное сегодня от матери. Даже немного безучастная Исшара заметно оживилась и приободрилась, лениво потягиваясь на своей кровати, будто сонная кошка. Орифия и Янасса слушали с нескрываемым воодушевлением и удовольствием, Эльрафиен, как обычно, не показывала истинных мыслей и чувств, а Альсеида мечтательно вздыхала, уже представляя свой огромный сад в девственно чистой прекрасной Галлии, которую еще толком не успела испортить цивилизация людей. - Во-те на, этот корявый сапог достанется тебе, Эфира? ‒ с ухмылкой произнесла Орифия, вспоминая очертания Италии на редких картах, что ей встречались. ‒ И что же ты будешь с ним делать? Ты у нас всегда была любительницей строить планы, думать, а не действовать. Мне даже интересно. - Да, сестрица, расскажи нам, что ждать от твоего будущего царства? Надеюсь Италия под твоим мудрым правлением обретет не только гармонию между людьми и монстрами, но и с природой, ‒ мечтательно предположила Альсеида, тоже устраиваясь поближе, чтобы послушать мудрую драконицу. - Если труд не будет свободным и уважаемым, можешь и не рассказывать, ‒ чуть саркастично произнесла грузная Янасса, ища на что ей в этой мягкой и хрупкой комнате опереться, чтобы ничего не сломать. - Да, Эфира, поведай о месте, где я помру со скуки! ‒ новости о разделе земель заставили Исшару встрепенуться и она, чуть простонав от боли, устроилась на кровати поудобнее, пытаясь сделать это без помощи рук.       Эфира смутилась и не смогла сдержать румянца на щеках. Она не особо распространялась о таких вещах, боясь показаться глупой и наивной. Конечно, она грезила о своем идеальном мире, обществе и даже государстве. Но этот образ казался каким-то... Фантастическим, нереальным, далеким миражом и красивой, но все же сказкой. Однако так видели ее мир люди, что были лишены дара и силы Ехидны, а с ним драконица чувствовала себя способной свернуть и колхидские горы. Набрав побольше воздуха и убрав смущенный румянец с лица Эфира принялась рассказ. - Я бы... ‒ Эфира чуть мечтательно вздохнула, глядя куда-то вдаль в окно, открывающее вид на подземный мир. ‒ Я бы первым делом заставила всех научиться читать и писать, без этого никуда. Я верю, что беды людей, да и некоторых из нас от недостатка знаний. Люди не знают жизни, ее устройства и правил. Я представляю себе мир, где знания будут у всех, а не лишь у кучки, пусть и умных философов. Я бы создала общество, где каждый сможет реализовать себя, свои таланты и умения. Где цениться будет не обладание богатством, а способности и каждый сможет стать философом в своей области. Для моей страны главным богатством каждого станет его вклад в общество. - А кто будет этих твоих умников защищать, скажем, от моих девочек? ‒ с ухмылкой произнесла Орифия, откровенно посмеиваясь над обществом Эфиры, которое не сможет себя защитить. - Легко, в Греции даже философы развивают свое тело, тренируются. Просто сила моего общества будет не в мышцах, а в разуме, в технологиях и грамотной стратегии, ‒ легко парировала претензию сестры Эфира, будто заранее это просчитала. - Опять ты хочешь сделать все как у слабых людей, ‒ буркнула Орифия, хотя и не стала возражать по существу. ‒ Тебе стоило родиться человеком, сестра. Но тогда ты была бы самой лучшей из людей, самой достойной. - А мне и так все нравится на самом деле, ‒ неожиданно одобрила идеи сестры Эльрафиен, чуть наклонив голову так, что ее серебристые шелковистые пряди касались плеча. ‒ Разве что побольше контроля за людьми стоило бы держать, уж слишком слабы, хрупки и глупы они. Люди не могут постичь наших замыслов. Я говорила с сотнями из них и почти никто не хочет видеть и думать дальше своего брюха или своего стержня. Давать им власть опасно для них самих. Но если ты справишься, сестра, почет тебе и уважение.       Альсеида ничего не стала добавлять, лишь кивнула с теплой улыбкой. Царство Эфиры было ей вполне по душе, хотя свое она конечно сделала бы другим. Янасса хотела что-то добавить от себя, но передумала, вместо этого погрузившись в размышления о своих идеалах. - А с кем воевать-то будешь, сестра? Ты, как-никак, наша Афина Паллада, будущая богиня мудрости и войны. А из того, что услышала я, ты будешь только про мудрость, да и то люди не будут ее достойны, ‒ поинтересовалась Эльрафиен, склонив голову набок. Она хотела бы говорить привычно, надменно и свысока, но с мудрой сестрой такое могло не сработать. - Воевать можно не только друг с другом, сестрица. Воевать можно с голодом, неравенством, несправедливостью. Стратегию можно использовать не для победы в войнах, но для их предотвращения, ‒ без труда дала отповедь Эфира, заставив Исшару обреченно вздохнуть. Зато Янасса и Альсеида увлеченно стали слушать. ‒ Я много об этом думала, ведь люди сражаются за то, чего им не хватает. За то, что они не могут поделить. Если бы мы смогли мудро распорядится имеющимися ресурсами и средствами, чтобы у всех всего было вдоволь. Не потребовалось бы воевать тем, кому делить нечего. - Ты не права сестра. Не потребуется никакой мудрой войны с голодом. Посмотри на мои силы и мои способности. Дай мне заменить Деметру и люди забудут про нужду и голод. Я накормлю всех и каждого, не будет нужды ранить плугами землю. В городах нужда отпадет, ведь сама все я дам людям, ‒ послушав как следует, решила возразить Альсеида, позволяя развернуться розовым лепесткам на своей шевелюре... ‒ Мои дочери покроют леса и луга, подарят заботу заблудшим людям и вернут их к гармонии с природой. Ты права, что тем, кому нечего делить не будут воевать. Так я дам им такое изобилие, которого хватит всем и каждому без каких-то границ, рамок и норм. - Изобилие не будет бесконечным, Альсеида, поэтому даже твое изобилие должно опираться на разум, использовать его с умом. Искать способы его увеличить, дабы однажды оно не иссякло. Изобилие вещь относительная и поддерживать его надо не безудержным и бездумным использованием, а грамотным и мудрым распределением, ‒ переведя дух, снова бросилась защищать свой, еще не созданный мир Эфира, поднимая вверх лапу и будто бы что-то чертя в воздухе. - О, матушка, каким бы скучным было твое царство, ‒ наконец высказалась Исшара, не выдержав очередных умствований Эфиры. Суккуб притворно закатила глаза и игриво отмахнулась, словно от назойливой мухи. Преодолевая боль, поднялась она на кровати, лишь чтобы снова рухнуть и утонуть в своем мягком одеяле. ‒ В жизни столько неизведанных и неиспробованных наслаждений. Сила не в знаниях, а удовольствии и наслаждении и оно способно покорить любого. Зачем зря заваливать и забивать головы тем, что не пригодится на брачном ложе? Ты такая скучная, сестренка, лишь потому что пока не нашла того, кто подарил бы тебе экстаз, от которого бы ты позабыла про свои скучные книжки! Хотя может тебе книжки экстаз и дарят, сестрица? - Почему же не нашла? Еще как нашла себе того римского геройчика. Хотя, зная сестру, они и на ложе в солдатиков будут играть, да о планах судачить, ‒ откидываясь на мягких подушках сестры, с похотливой улыбкой прогремела Орифия, посмеявшись собственной шутке. - Ах, я даже вижу, как это будет! Она будет защищаться, а он ее штурмовать, вопрос лишь спереди или с тыла, ‒ хихикнув, добавила Исшара, прикрывая рот раненой рукой, позабыв про боль ради остроты.       Эфира смущенно сглотнула и снова покраснела, отводя взгляд в сторону. Хотя за Исшару она немножко порадовалась. Ее сестра после взбучки от Афродиты пришла в себя и даже опускала свои привычные шутки. Разговор с сестрами приободрил суккубу и та уже, казалось, позабыла про боль в кругу любимых близких.       Исшара всегда была хорошей затейницей и с ней никогда не было скучно, хотя и серьезной когда надо умела быть. Однако не любила она оков и обязательств, ее стихией был ветер, вольный и сильный, никому не покорный. Неудивительно, что и свой мир она видела в удовольствиях и свободах, которых многие из людей были лишены под божественными ограничениями, так и по требованиями власть имущих. - Много ли люди и наши сестры протянут в твоих академиях? Вот я бы сделала страну, где не было бы забот или тревог, где был бы праздник и радость, бьющая ключом страсть. Там, где все могут полностью отдаться чувству, не стесняясь и не скрывая его. Страна, где будет цениться красота души и тела, изобилие и экзотика, что доступны всем, ‒ мечтательно пропела Исшара и лишь боль в руках не позволяла ей полностью отдаться этим фантазиям. ‒ Мне не потребуется насилия или принуждения, чтобы править, ведь мое место разбудит все, что дремало в людях и даже эти напыщенные занудные легионеры растают при виде моих земель. Да даже ты, Эфира, не устоишь, когда увидишь мои особые цветущие сады, поющие фонтаны и дворцы наслаждений. Не будет одиночества и несчастной любви, стыда или смущения, а страсть и близость во всех ее формах и позах.       Альсеида пришла в восторг от описаний своей сестры, ведь и сама она создавала растения, пробуждавшие страсть и желания и особые зелья. Янасса теребила свой фартук, молчаливо спрашивая «а построишь все сама или меня попросишь?». Эльрафиен не особо-то впечатлилась, ее сестра хоть и была ветреной, но порой такой предсказуемой. - Ох, как это будет прекрасно, сестрица. Жизнь бурная, как девственный сад и полная страсти, где можно обрести гармонию, где нет нужды уродовать землю, ‒ поделилась первой впечатлениями Альсеида, прикрыв зеленые глаза и даже ее цветы и побеги налились приятным розоватым цветом, испуская расслабляющий аромат. ‒ Моим дочерям там очень понравится, особенно тем, что умеют пробуждать скрытые в нас желания и готовы их исполнять. - Кажется я где-то уже это видела, сестра моя, ‒ Эфира усмехнулась, совсем не обижаясь на замечания Исшары, благо и та не желала как-то серьезно колоть сестру. Более того, драконица будто приняла вызов и приняла максимально задумчивое выражение лица. ‒ Кажется то был Эпикур, который грезил о жизни без страданий и в наслаждении. Другое дело, что я с ним не совсем согласна потому что... - О, мать моя, не начинай, прошу! ‒ Исшара своими побитыми руками схватилась за голову, уже предвкушая то как сестра будет вновь читать свою лекцию по философии. ‒ Почему тебе всегда надо быть такой заумной? - Вот же заладили! Две слабачки мечтают об обществах слабаков, только у одной слабаки думают и воюют головой, а другие... Кхм... Да, своим нижним ртом, ‒ вклинилась Орифия, стукнув кулаком об ладонь. ‒ Вот я бы сделал общество сильных, способных как отстоять его свободу, так и наказать своих обидчиков по справедливости. Слабаки или слабачки не способны на это и таких как раз покоряют сильные. Но я бы не была тираном, а заботливой повелительницей, ведь сильные обязаны слабых защищать. Просто все должны знать свое место и если хотят его изменить, то пусть докажут это упорными тренировками и своей силой! Битвы, сражения, игры, подобные тем что у греков, вот где настоящая страсть, а не в твоих публичных домах, Исшара или в твоих сухих академиях, Эфира. Именно после такого близость особенно приятна.       Эфира лишь усмехнулась, слушая рассказы Орифии. Та рассуждала о своем идеальном обществе не столько как мудрец или мыслитель, а как вояка. Который еще и вернулся из похода и уже пропустил пару-тройку кружек крепкого эля. Орифия хоть и любила бахвалиться своей силой, не стремилась ей злоупотреблять, да и безрассудной совсем было ее не назвать. Сестра орчиха подобно Аресу не могла превзойти сестру-воительницу в мудрости и понимая это вложилась в грубую силу. Они часто боролись и порой Орифии удавалось взять верх над умной сестрицей, ломая ее планы и тактику неодолимой и непредсказуемой силой. И все же, драконица уважала видение сестер об их странах мечты, хотя при желании перечислила бы сотни и тысячи недостатков в них. - Я так посмотрю работать и трудится никто не хочет? А труд это основа всего, мало кто относится к нему с должным уважением. Кто будет ковать мечи для твоих воинов Орифия? А кто будет кормить твоих философов, Эфира? А кто будет обеспечивать праздность в твоем царстве, Исшара? ‒ подала голос Янасса, смотря на свои сестер-мечтательниц.       Трудолюбивая минотавриха всегда отличалась практичностью. Может ей не достигало воображения и фантазии и не особо она витала в облаках. Но положиться на нее можно было всегда. - Другое дело будет у меня в Иберии, вот там труд будет страстью и удовольствием, созидание, а не разрушение. Не витание в мечтах, а реальные преобразования. Все, кто трудится на благо всех будут в почете и уважении. Представьте огромные мастерские и кузни, в которых изготовят все, что душе угодно, все что облегчит труд и принесет радость. - Вот еще! Если у Эфиры будет просто скукотища, то у тебя сплошная работа. Я видела многих людей и знаю, как они хотят освободиться от трудов и забот, которые отнюдь не приносят им радости, ‒ пробурчала Исшара, представив себе на минутку, как ее саму сестра заставит работать и трудиться, если та попадет в ее земли. ‒ Махать серпом или молотом, ножом или топором водить, вырезая фигуры из дерева... Какая же в этом страсть? Да, работа необходима, но зачем посвящать ей пусть и почти вечную жизнь, которую можно провести в наслаждении? - Эх, Исшара, ты неисправима и тебе трудно это понять. Люди труд любят, но не тот, которым заняты рабы. И не тот, о котором поведали пленные римляне. Их труд не свободный, а вынужденный, иначе им не жить. Какой смысл растить обильный урожай, какой смысл плавить металл и обрабатывать дерево, если плоды трудов не достаются создателю? Их забирает либо хозяин, либо паразит-ростовщик. Люди не делают то, чего они хотят, они делают то, чего от них хотят! Это огромная разница, сестрица как между вольным и направляемым ветром. Поэтому труд мой будет свободным и люди и монстры полюбят его. Мастера, пахари, кузнецы и гончары, вот кто будет править, а не старые бездельники, как у людей, ‒ резко и несколько грубовато парировала Янасса, впрочем, у нее подобное было в крови. ‒ Они смогут творить и созидать, создавать новое. И любить друг друга, конечно же тоже, столь же страстно, как страстен огонь в кузнечном горне. Или как любящий свое дело мастер-творец.       Могучую Янассу было не так просто пробить, каждое слово ее было подобно удару молота. С детства отличалась она огромной физической силой, но не стремилась к разрушению, подобно Орифии. В юности она обнаружила, что силой можно не ломать, но менять, перестраивать мир. Как вместо слома можно придать камню изящную форму или могучей рукой выковать металл в новые формы. Она слышала рассказы матери о городах, что люди возвели средь скал, долин и лесов, поражаясь их воле и силе. Да, ей не хватало порой чувства прекрасного, как Исшаре или Ламонике, но Янасса любила свое дело и часами проводила в своей кузне-мастерской. Не всегда ее детища были изящны, но безусловно практичны. Часами она могла думать над новыми орудиями и формами, придумывая что-то новое. А в Иберии она сможет реализовать самые смелые замыслы не будет нужды больше ковать лишь броню и оружие. - Как интересно, сестрица. Мне нравится твоя прямолинейность и практичность, но опять же, ты, как и Эфира слишком сильно веришь в людей и полагаешься на них. К чему делиться секретами своего мастерства с теми, кто не сможет, да и не захочет его постигать? ‒ снова подала голос Эльрафиен, закинув ногу на ногу, сидя на удобном стуле. Ее скептицизм в отношении людей трудно было преодолеть, если вообще возможно.       Янасса, глянув в сторону сестрицы, грозно хрустнула пальцами и улыбнулась. Слова сестры укололи ее, но она решила не обращать на это замечание особого внимания. Эльрафиен была одной из самых младших дочерей Ехидны и возможно это ее как-то задевало. Она стремилась быть не просто лучше Артемиды, а лучше своих сестер, пытаясь демонстрировать свое превосходство. Хотелось быть заметной и любимой, но видела любовь и верность в превосходстве, а не равенстве. - Великолепная будет Иберия под твоим руководством, сестра, я помогу тебе нашими чертежами и планами, ‒ одобрительно кивнула Эфира, практически полностью поддерживая идеи и видение минотаврихи.       Исшару ответ Янассы не впечатлил и она играючи надулась, а вот Альсеида несколько помрачнела, вот с кем, а с трудолюбивой и практичной сестрой они были противоположны как день и ночь. И мир минотаврихи больше всего колол повелительницу растений. В ее голове виделись огромные и дымные кузни, что травят воздух, истерзанная и разорванная бесконечными плугами земля, выпотрошенные недра гор и холмов и вырубленные леса. - И все же я не согласна, сестрица моя. Ты забыла о тех временах, что все мы хотим вернуть. Матушка Ехидна рассказывала о временах, когда не было нужды в трудах, не надо было уродовать землю. Я сделаю в своей Галлии огромный и цветущий сад, который будет людям и кровом и источником пищи. Не будет нужды ранить плугом землю и вырубать леса ради жилищ или, чтобы жечь их в печах, ‒ мягко заговорила Альсеида, желая собственной картиной прогнать ужасы, навеянные словами Янассы. ‒ Моя сила и моих дочерей велика, что мы и горы и пески можем превратить в сады. Растения и деревья дадут все необходимое людям и даже больше. Эта скупая Деметра, что держит людей в голоде побуждает их губить природу, а я не буду жалеть сил, в моих садах все будут сыты и снова природа станет людям домом и восстановится между ними гармония. - Красиво, сестрица, очень красиво. Я надеюсь, что часть твоего сада появится и в моей будущей Тавриде, ‒ неожиданно мягко произнесла Эльрафиен, даже не пытаясь как-то наставлять или поучать Альсеиду. ‒ В Скифии люди еще не успели изуродовать первозданную красоту во имя своих глупых амбиций и я оставлю ее, но дополню твоими семенами, сестра. - Жизнь в наслаждении на чистой природе. Эх, что может быть приятнее и лучше, когда земля сама все дает? ‒ мечтательно произнесла Исшара, погружаясь в приятные мечты о будущей цветущей Галлии. Благо растения Альсеиды пробуждали в людях столь любимую суккубом неудержимую страсть и любовь. - Еще одни слабаки, еще одни неженки, только на сей раз в полях и лесах. Таких завоевать было бы еще проще, чем умников Эфиры, ‒ хмыкнула резкая и прямолинейная Орифия, за что получила в лицо лепестком с волос Альсеиды. - Ты недооцениваешь мою мощь, Орифия. Полагаешься на топоры, мечи и дубины, а мое оружие сама земля, по которой твои воины ступают, ‒ улыбнувшись, парировала Альсеида, наслаждаясь легким замешательством грубой сестры, которая сама посмеялась с выходки сестры. - Твоя идея мила, сестра, но ты хочешь заставить людей отказаться от того, что они создали, что они построили. Они строители и созидатели, они шагают вперед, а ты хочешь оплести их лозами и затянуть назад, заставив их забыть о труде и о будущем, ‒ с Альсеидой даже Янасса соблюдала тактичность, но все равно не сдержалась и поругала ее «прекрасный сад» для людей.       Альсеида не унималась и несмотря на природную мягкость, как мягок и гибок стебель цветка, была готова защищать свое видение. Повелительницу растений все сестры любили и уважали, даже горделивая Эльрафиен всегда была почтительна и вежлива с ней. Добродушная Альсеида превратила подземную пещеру в цветущий и плодоносный сад, в который желала затем обратить и мир. Сила давала жизнь многим новым плодам и растениям. Одни помогли людям быстро принять новую сущность, другие будили скрытые желания, а третьи могли исцелять увечья и раны. Но главное, Альсеида всегда была рада и готова помочь сестрам, исцелить как телесные, так и душевные раны своей заботой и теплотой, которую не всегда была способна дать родная их мать. - Эльри, а что ты скажешь про свои новые земли? ‒ обратилась к довольно молчаливой сестре Исшара, поскольку все уже высказались о своих мечтах, своих идеальных мирах, одна лишь эльфийка хранила молчание. - Скоро увидишь. Когда Боспор падет и когда я приду туда как покровительница все изменится. А как именно... Для начала надо хотя бы этот Пантикапей взять. Но когда это будет вы сами все увидите, ‒ многозначительно произнесла Эльрафиен, не спеша делиться с сестрами мыслями и планам, а ведь у нее они определенно были. ‒ Скажу лишь то, что вам всем оно понравится, только каждой по-своему.       Беседа сестер могла идти бесконечно, и спорили они и смеялись, обсуждая свои планы, мечты и фантазии. Редко дети Ехидны могли позволить себе такое, редко находилось время собраться большинству из них и так непринужденно поговорить. В такие мгновения можно было позабыть про дела, угрозы, заботы, боль или горечь и отдаться столь простому удовольствию. Даже обычно немногословная Эльрафиен тут преображалась, хотя старалась и сохранять некоторую надменность. - Повелительница Эфира, простите что прерываю вас, но к вам прибыл легат Сестий, разговор у него к вам по поводу легиона, ‒ прогремела грозная Тайгета нежданно прервав беседу Янассы и Орифии о лучшем оружии. Драконица неловко осмотрелась, поражаясь столь декадентской атмосфере и отвесила короткий поклон своим повелительницам. Эфира коротко кивнула, принимая информацию к сведению. Вздохнув, она поднялась с мягкой подушки своей сестры и засобиралась на выход. Хотелось еще побыть с сестрами, еще оттянуть миг расставания, забыть о делах и заботах, как любила говорить Исшара. - Ты слишком сильно полагаешься на силу этих мужичков, сестрица. Ежели они кого-то из моих воительниц хотя бы смогли одолеть, я бы еще их признала. А так не уверена, что они против жены даже на ложе сдюжат, ‒ услышав про легион Сестия с долей недоумения бросила Орифия. Для нее как воительницы и почитательницы силы было трудно понять, почему проигравших снова собираются отправить в бой, вместо того, чтобы дать шанс лучшим. ‒ Не пойми, я искренне желаю тебе успеха, моя головастая сестренка, но я не хочу, чтобы слабость людишек тебя расстроила. - Верно, сестра, ты слишком много вольности и свободы даешь мужчинам, что уступают нам, ‒ внезапно поддержала Орифию Эльрафиен, следуя за Эфирой к выходу из комнаты. ‒ К чему подвергать их такому риску? А главное рисковать собой, полагаясь на них. Их удел услаждать своих победительниц и повелительниц. И они этому счастливы, так к чему тащить их куда-то на войну, пусть и вместе с женами? - Неправы вы тут, мои сестры, неправы. ‒ Эфира уже думала уйти из комнаты, но пришлось задержаться прямо перед неловко склонившейся Тайгетой и развернуться к сестрам... ‒ Я долго и тщательно это продумывала. Римские легионы сильны и нет им равных среди людей. У нас же есть сила, но не хватает организованности, порядка в ее использовании. Если совместить их дисциплину и наши возможности и Рим и Олимп падут. - Да, ты так с ними сюсюкаешься, аж тошно. То тебе свитки человеческие подавай, то книги, то теперь легионы. Не наиграешься с людьми, сестрица? ‒ устало бросила Исшара, теперь аккуратно поднимаясь на ноги и расправляя затекшие крылья. - А помнишь как Филомела из Пергама приволокла свиток одного человеческого умника, что мечтал об идеальных обществах и идеальных государствах? ‒ снова вспомнила историю из прошлого Орифия с усмешкой. ‒ Так Эфира потом нам дня два рассказывала в чем он прав, а потом еще два в чем он не прав. Вот зачем мне это, если бы я этого умника одной рукой пополам бы согнула и показала действительно идеальное общество? - Еще бы, как же такое не помнить, мы тогда Эфиру целый день найти не могли. Спряталась в своих покоях и Тайгету у входа поставила, которая отослала нас в другой конец пещеры, ‒ присоединилась к воспоминаниям Исшара, тоже улыбнувшись, что сегодня было для нее редкостью. ‒ Все обыскали, а потом сама вышла, да давай рассказывать о своих впечатлениях. И ведь с такой страстью говорила, будто брачную ночь провела.       Эфира снова чуть смутилась из-за прошлых воспоминаний. В этом она была близка Янассе, их впечатляли успехи людей, они умели видеть в них не только недостатки, которые надо исправить, но и достоинства, что надо было развить. Разве что минотавриха кланялась их материи, а Эфира их разуму. Другие сестры не то чтобы осуждали это, а скорее не понимали. Ответить Исшаре ох как хотелось, но Эфира уже собралась на выход. - Эфира, прими наше совершенство как должное, а также несовершенство людей, а особенно мужчин. Я ведь говорила, их не интересует ничего, кроме брюха и кое-чего пониже него, ‒ положив руку на плечо драконицы заговорила Эльрафиен и она была серьезнее обычного. Тут не было привычной надменности, скорее читалось недоумение. ‒ К чему нам учиться у людей? Что они могут нам дать, чему научить? Мы же можем дать им все, поделиться своей силой. Но даже с ней они не смогут стать вровень с нами. Разбили мы их хваленые легионы, а ты хочешь им их вернуть.       Сестры не всегда понимали странную и казалось неестественную любовь Эфиры к людям и человеческой цивилизации. Особенно Орифия и Эльрафиен, которые привыкли свысока смотреть на слабых людей, считая что им нужна опека более сильных монстров. Да, дети Ехидны определенно превосходили несовершенное человечество, но Эфира видела, чему можно поучиться даже у несовершенных. - В корне не согласна, сестра. Просто посмотри на то, чего они уже добились, какие знания раскрыли и как постигают тайны природы. Какие великие города они себе возвели среди гор, пустынь и полей, ‒ вновь разгоревшийся спор с сестрами даже заставил Эфиру на минутку позабыть про легата. Она развернулась к орку и эльфийке и указала лапой в окно на город монстров. ‒ Посмотрите, какое ваяют и пишут искусство. Даже наш дом, наш город во многом повторяет города людей, пусть он и лучше. Нам есть чему поучиться у них, пусть они пока и наши противники. Учиться у тех, кто лучше нас в чем-то не позорно. - Особенно когда они ради них губят поля и леса, ‒ уже мыслями попрощавшаяся с сестрой не удержалась и подала голос Альсеида. Она хотела сейчас поговорить о другом с Исшарой, но как только тема заходила о природе, вот тут алрауна резко встревала. ‒ Сколько крови деревьев и растений пролили они ради своих жилищ? Ради глупых амбиций, навязанных тиранами Олимпа? - Да, они делают это через кровь и несправедливость, но это их трагедия, а не злая прихоть. Будь у них больше знаний, были бы они другими. Боги держат их во тьме и невежестве, ‒ собрав побольше воздуха же отчеканила Эфира напоследок, хотя сохраняя вежливость и уважение к сестре. ‒ Поэтому я и хочу победить. Я хочу показать людям, что знания и мудрость даруют счастье и процветание. Они уже столько прошли, столько создали и сколько добились. А представьте мир, в котором они не будут скованы цепями олимпийцев. Как много они тогда смогут достичь? Они и сейчас это могут, но наша сила поможет им и освободит дремлющие в них способности и силы, знания.       Особых возражений со стороны сестер не последовало. Несмотря на разное виденье мира, несмотря на периодические споры и разногласия они все же были семьей и уважали друг друга. Даже грубиянке Орифии не приходило в голову настойчиво учить других сестер жизни. И Эльрафиен, что любила указывать другим на их ошибки, не отказывала сестрам в помощи и переживала за них, хоть и редко это показывала. - Не подведи, сестра, я буду собираться к выезду в Боспор и я бы не хотела, чтобы он сорвался из-за мужской слабости, ‒ напоследок дала своеобразное напутствие сестра и впервые за день темные губы Эльрафиен изогнулись в улыбке, не надменной, но доброй.       Эфира тепло попрощалась с сестрами, а затем заторопилась обратно в свои покои. Она позволила себе часок-другой такой приятной слабости, отдыха и удовольствия. Но не забывала драконица и о долге. Надо было победить и тогда их с сестрами больше ничто не разлучит, не придется прятаться и бояться. Не надо будет волноваться за тех сестер, что не было дома.       Драконица вошла в свои покои и, приказав Тайгете привести Сестия, быстро привела в порядок свой стол, временно убрав свои планы. Мечтания и лишние мысли неохотно покинули ее голову и Эфира, поправив свое одеяние и облачившись в доспехи стала ждать пленного легата.       Долго ждать не пришлось, скоро вслед за огромной Тайгетой вошел и римский командир, который казался полуденной тенью за спиной драконицы. И все же, с их последней встречи Эфира видела, как понемногу пробуждается огонек в глазах Сестия, как тело его наливается силой Ехидны, ее темным эфиром. Скоро, уже скоро он будет полностью готов принять новую сущность, пусть даже он пока об этом не думает. Доспехи его теперь отливались легким фиолетовым цветом и сам панцирь был украшен символом обвившей гору змеи. Меч был тот же, что и раньше, но отлитый могучей Янассой и наполненный силой Ехидны. - Сестий, ты хотел меня видеть? Как идет работа с твоим легионом? ‒ поинтересовалась Эфира нестрогим, но командным тоном. Все же теперь Публий был ее подчиненным, а не простым пленником, да и осваивался он понемногу в их необычном мире. ‒ Помни, через три, а лучше две недели тебе лучше быть готовым. - По-всякому, повелительница Эфира. Мне и Амафее удалось собрать двести пар добровольцев. Ваша сестра Янасса выковала нам великолепное оружие, а Альсеида даровала укрепляющие и усиливающие зелья, ‒ начал с хорошего Сестий, вставая перед драконицей, что постукивала коготками по столу. ‒ Понемногу, но жены с мужьями учатся держать строй, биться не поодиночке или попарно, а вместе.       Сестий стал подробно рассказывать о занятиях с подчиненными легионерами и их новыми женами, а также о необычных способностях, которые стали демонстрировать некоторые римляне после долгой жизни в городе монстров. Он еще не придумал, что с этим делать, но обещал найти им эффективное применение. Но на этом хорошие новости закончились. - Это хорошие вести, Сестий, но по глазам твоим вижу, что что-то не так. Поведай мне об этом без утайки, ‒ мягко, но настойчиво попросила Эфира, видя как в какой-то момент Сестию было уже нечего сказать. - Да, и это проблема. Я и раньше видел, что вашим женщинам недостает дисциплины, но я не думал, что настолько! Это же ни в какие ворота! Вот вчера например отрабатывали марш, так ваша лохматая громила Диона просто так взяла и вытащила своего Тита из строя и... Кхм... Стала совокупляться прямо на плацу и сказала, что вернется в строй, как напитается его семенем. И ведь когда я от них потребовал прекратить непотребство на меня так смотрели, будто я Ехидну оскорбил, ‒ история с гончей Дионой так выбесила Сестия, что вспоминая ее он не удержался и всплеснул руками, поражаясь странностям воинства Ехидны, по сравнению с которыми и некоторые варвары были образцом дисциплины.       Эфира не перебивала и выслушивала, чуть наклонив голову набок. Когти неторопливо отбивали такт по дереву и драконица выложила на стол пергамент для новых заметок. - Или вот неделю назад к нам пришла ящерица Фалия с Гаем Азинием. Все было хорошо, никаких публичных непотребств, я даже думал дать им деканство. Но вот позавчера она объявляется и говорит, что беременна и теперь никуда не пойдет, да и вдруг за мужа она стала бояться, ‒ продолжил рассказ о своих командирских злоключениях Сестий. Да, Амафея многое ему поведала про особенности монстров, но те умудрялись его удивлять своей излишней вольностью. ‒ Я все понимаю и искренне желаю им счастья, но это же не дело! Я их не заставлял к себе приходить и тренироваться. Я думал, что получу отличных бойцов, а получил... Какой-то бродячий лупанарий!       Дальше Сестий будто бы выдохся и лишь как немного успокоился. Эфира терпеливо слушала жалобы и ее перо неторопливо шуршало, делая какие-то пометки. - Теперь ты понимаешь, каково мне, Сестий? Поэтому я и попросила твоей помощи, чтобы хоть немного дисциплины привить, но при этом не лишая никого свободы и не превращая их в бездушные механизмы, ‒ чуть улыбнувшись произнесла Эфира, с некоторой горечью покачав головой. - Повелительница Эфира, если вы хотите добиться той дисциплины, о которой говорили, то пусть принесут клятву, обязательство отслужить несколько лет и беспрекословно подчиняться приказам. А то мало ли, разбегутся после первой же битвы, насмотревшись на ее ужасы, ‒ настаивал на своем Сестий, не желая командовать вольными наемниками. Он был командиром римского легиона и хотел иметь в руках привычный, управляемый военный механизм, а не набор деталей от него. ‒ В наших легионах таких бы даже в последнюю ауксилию не взяли бы. Да, сила есть, но какой прок от нее, если приказ в любой момент может быть нарушен по какой-то прихоти? - Сестий... Ты не понял до конца наших идей. Ты как Афина Паллада, не отказался от отношения к людям как к материалу. Для тебя, как и для всех римлян солдаты это ресурс, которым надо жертвовать, распоряжаться, да даже играться. А мы не ресурсами, мы живыми командуем, что монстрами, что людьми. И люди же против нас сражаются, ‒ чуть разочарованно произнесла Эфира. Она понимала недовольство Сестия, как и то, что он не до конца изжил свои старые привычки и представления. Но потакать им она не собиралась и голос ее был тверд.       Слова Эфиры поставили Сестия в легкий ступор и на минуту он даже замолчал, обдумывая свой ответ. Он никак не ждал, что драконица вместо полного одобрения его действий будет мягко, но критиковать. - Повелительница, вы же сами хотели чтобы было больше дисциплины, больше порядка. Поэтому вы же ко мне и обратились. Если вы доверитесь и сделаете как я скажу, обещаю, что через пару недель будет войско, не хуже римского. В Риме умеют делать идеальных солдат, что упорством и дисциплиной сокрушат любого врага. Повелительница Эфира, дайте мне больше контроля и я сделаю идеальную армию, как вы и хотели, ‒ неожиданно горячо принялся спорить Сестий, впав в легкое недоумение. Он-то думал, что Эфира захочет сделать машину, подобную римскому легиону, дисциплинированную, податливую и исполнительную. ‒ Ваши воительницы сильны, но расхлябаны, а перевоспитай их и обучи дисциплине будет идеальный механизм, где каждая пружина будет двигаться по вашей воле. - Механизм... Пружины... Ты во что своих воинов превращать собрался? Да, хотела, Сестий, но не римскими же методами! Ты будто все еще мыслишь методами Афины. Мудра она, спору нет, но для чего ей нужна эта мудрость? Для чего она ее использует? Кому или чему служит ее разум, если только не ее раздутому эго. Она богиня с механическими мозгами и с механическим сердцем и оттого все лучшие армии людей ей подобны. С ее-то знаниями и мудростью впору искать способ предотвращать войны, а не развязывать их, ‒ резкий ответ Сестия заставил и Эфиру вспомнить про свои эмоции. Идеи легата задели ее за живое, резанули ее самолюбие и гордость. Она не хотела быть второй Афиной, она должна была быть другой. ‒ Пойми же, Сестий, я не хочу превращать своих подчиненных в бездумных цепных псов. - А как же тактика и стратегия, которую вы так любите? Разве Минерва не хочет побед в идеале бескровных? Чтобы потери сводились к минимуму, чтобы как можно больше пережили битву и войну? Чтобы были бесслезные битвы не уникальны, а постоянны? Нет здесь принципиальной разницы между тобой и ней, ‒ развел и всплеснул руками Сестий, не способный до конца постичь идеи Эфиры и заглянуть в глубины ее души.       Драконица не сразу ответила, слова легата о ее сходстве с Афиной заставили обычно добрую Эфиру грозно нахмуриться, а из ноздрей вылетели легкие клубы дыма. Грозно приподнялась она с места, чуть расправляя огромные крылья. Она не такая, как Афина, она другая, она лучше нее. Какой смысл свергать одну тиранию ради установления другой? Она всегда смотрела за горизонт, придумывала новое, пусть и переработав старое. Но слепо копировать бессердечную богиню и пытаться ее превзойти? В чем, в бессердечности? В холодности и расчетливости? В умении спокойно отправлять десятки тысяч на смерть, дабы те убили сотни тысяч? Нет, она собиралась сломать это, разорвать цикл, а не замыкать его. - Ты для чего жизни беречь собрался, Сестий?! Афина тоже не прочь поберечь жизни лишь для того, чтобы потом выгоднее ими пожертвовать. Поэтому ей и не нужны думающие солдаты, а те, кто готовы без вопросов сложить головы за нее. Легионеров не учат думать, ведь с ними та, кто все за них решит. Миневрина «стратегия» это выращивание животных для забоя в нужный момент, ‒ тяжело дыша, выпалила Эфира, да так что Сестий слегка попятился назад, да и Тайгета, стоявшая в дверях впечатлилась. Но все же драконица, тяжело вздохнув, понизила тон и продолжила куда спокойнее. ‒ Я хочу сохранить жизни не затем, чтобы пожертвовать ими в очередной бойне, а чтобы их спасти. Я думаю о сохранении жизни и врагов, но не для порабощения их, но ради освобождения, второго шанса. Этим мы отличаемся, Сестий.       Сестий приоткрыл рот, чтобы что-нибудь возразить, но осекся. Логика Эфиры на первый взгляд конечно была странной, мягко говоря. Но постепенно до легата стала доходить ее мысль. Он будто посмотрел на все то, чему учился и чему учили его как-то со стороны. И ведь действительно, какова была цель войн Рима? Не их предотвращение или окончание, а возвеличивание Вечного Города, подавление врагов, захват их земель и обращение людей в рабов. Даже задуматься о том, что может быть иначе было трудно, если возможно. И лишь сейчас в плену у чудовищ до Сестия стало это полноценно доходить. - Я понимаю твои претензии, Сестий, но мы должны искать другой выход. Найти как их исправить и преодолеть, не превращаясь во вторую бездушную Афину, ‒ настояла на своем Эфира, но теперь она заметно смягчилась и не так рьяно доказывала свою правоту. Вздохнув Эфира развернула один из своих свитков и сделала в нем какую-то пометку пером. ‒ Пойми, Сестий, мы не хотим быть вторыми олимпийцами, мы другие. И если мы будем действовать подобно Афине и ее братьям и сестрам мы будем ничем не лучше их. Да, дисциплина нужна, спору нет, но она действительно должна быть добровольной, справедливой и не слишком строгой. Я ведь люблю меч не за его остроту, подобно Янассе и воинов не за их доблесть, подобно Орифии. Я люблю их за то, что они защищают. Они должны понимать за что сражаются, а не быть бездумными болванами готовым встать как за правое, так и неправое дело.       Наконец Эфира выдохнула и опустилась обратно на свое место. Ее пар вышел и разум вновь успокоился. Она не умела быть холодной и спокойной, как Афина, не мог порой ее разум одолеть страсть. Но это она и ценила в себе. Какой смысл от гениального разума, если его обладатель бесчувственный камень. Эфира хотела, чтобы ее воинство было свободным и само установило для себя дисциплину, выработало себе правила. Но без римлян справиться с этим было непросто. - Я понимаю, повелительница, но и вы поймите. Я всю жизнь работал с легионерами, что готовы без вопросов исполнить приказ. Любой приказ. Даже знают они, что идут на смерть, все равно исполнят. В этом была наша сила. А сейчас я даже не знаю как быть, я не могу дальше допускать такой вольницы и анархии в своем легионе. Но и полностью подавлять их, дисциплинировать и дрессировать как в Риме я не могу, ‒ Сестий только-только пришел в себя и наконец заговорил с драконицей и по голосу было понятно, что просит он помощи или совета. - Я дам тебе еще три недели на подготовку, больше мы ждать не имеем права. Пантикапей, а вместе с ним и Боспорское царство должны пасть. Сестий, сейчас не возвращайся сразу в свой легион, пройдись по нашему прекрасному городу, посмотри на него своими глазами еще раз. Посмотри и пойми, ради чего мы сражаемся. И ради чего ты поднимешь свой меч вновь, ‒ дала совет Эфира, желая доказать силу своей идеи, своей концепции. ‒ А потом ты вернешься в легион и начистоту всем скажешь, что надо наводить дисциплину. Не навязывай им правила сверху, а убеждай в своей правоте, пусть сами они согласятся ограничить себя хотя бы на год.       Сестий молча стоял и запоминал советы Эфиры. Та определенно пыталась найти компромисс между вольницей монстров и дисциплиной людей, объединить их и создать что-то новое, подобно Химере. Не до конца Сестий был уверен в успехе, но кивнул драконице, принимая ее предложение. - Хм, коли так... Хорошо, повелительница Эфира, я попробую сделать так, как вы предложили. Я приду через три дня и сообщу о своих успехах, ‒ нехотя согласился легат, коротко кивнув и вскинув руку по римскому обычаю. - Буду с нетерпением ждать, Сестий. Если все пройдет как надо через три недели ты опробуешь свой легион в деле. Я верю, что ты справишься и вернешься в Рим как триумфатор и освободитель, ‒ дала последние напутствия Эфира, прощаясь с легатом.       Сестий не стал медлить и покинув покои драконицы. Тайгета, проводив легата сама вышла за дверь, оставив Эфиру наедине со своими мыслями. Драконица чувствовала, как вскоре все поменяется и ей придется выйти из пещеры на солнечный свет с гордо поднятой головой. Уверенная в успехе Сестия, Эфира вновь достала пергамент с идеями и планами штурма Пантикапея и с головой окунулась в работу.

******

      Долгое путешествие и опостылевшая качка наконец закончилась. Сервий Лонг, чуть пошатываясь ступал на причал шумной Остии. Морской бриз, терзавший пристань, запах свежей рыбы и постоянный гомон торговцев, рабы, тащившие грузы на многочисленные корабли. Да, определенно он был дома. Долог был путь из Эвксинского Понта в Фессалоники, а оттуда в Остию. Наместник Гортал, получив сведения о монстрах не стал задерживать легионера, приказав ему продолжить путь в Рим к Цезарю. В руках, огрубевший и чуть дрожащих была сумка с пожитками и записями оставленными его центурионом. Ради него, ради соратников он должен был добраться до Рима.       Остия нисколько не изменилась за те два года, который Сервий провел в легионе. Не доводилось ему даже долгими бездельными зимами вернуться домой, к старику отцу, могиле несчастной матери, оставившей его в юности и к любимой Клавдии. Ее зеленые глаза, звонкий смех, гладкие длинные волосы, пахшие лавандой. В руке была грубоватая, но с любовью обтесанная ножом фигурка любимой. Ждала она его или нет? Вера в нее, давнюю любимую подругу хранила его темными ночами в Дакии. Лишь это удержало его от смерти и отчаяния.       Но страх, пережитый той ночью надолго, если не навсегда поселился в душе. Эти безжалостные и при этом опасные твари, что атаковали их темной ночью у реки. Той ночью он выжил, покинутый соратниками в лесу, кишащем этими тварями. Сопящие и воющие волчицы с гигантскими клыками, огромные рогатые женщины с большими топорами. Той ночью он выжил, а сотни его соратников остались на растерзание этим чудовищам. Ему не хотелось думать о том, что случилось с ними, ибо сам он едва избежал этой участи.       Время сожалений и размышлений должно было пройти. Сервий взглянул в затянутое тучами остийское небо, будто желая увидеть в нем крылатых чудовищ. Но их не было. Чуть покачиваясь он шел к выходу с гавани. Здесь он был в безопасности или ему лишь так казалось? В толпе, где собрались люди со всего Маре Нострум чудовищ не было видно, хотя и шептались о них сирийские торговцы и скудно ливийцы-невольники и замотанные в дешевые, заплатанные туники местные жители. И все же, город продолжал жить как ни в чем не бывало, встречая сына, что будто вернулся из царства Плутона словно Орфей.       У самого выхода с пристани, где толпились торговцы и купцы, а их слуги подгоняли рабов с грузом сидел скучающий римлянин с гигантским свитком, который наверное был длиннее его самого. Лениво чертил он в нем названия кораблей, имена их властителей и грузы, заодно сдирая пошлину с иноземных моряков. Удобно устроившись под навесом и в сопровождении пары громил он проверял всех выходящих с причала. - Так... Кто такой и откуда путь держишь? По какому праву хочешь войти в Остию с мечом? ‒ ленивым и тягучим, словно самый липкий мед голосом поинтересовался уже облысевший магистрат, готовясь вписать очередную строку. - Легионер из Пятого Македонского Сервий Лонг. Я по приказу от наместника Македонии Гортала, ‒ коротко представился легионер, не желая лишний раз распространяться об истинной цели прибытия.       Сервий лениво достал записку с печатью наместника Македонии. Проверяющий быстро забегал по ней своими мелкими глазками, проверяя каждую букву, каждую закорючку на печати. Но Гортал постарался и поиск ошибок оказался напрасным, пришлось пропускать. - Хм, ладно проходи... Вроде печатка похожа... Что-нибудь еще? ‒ страж порта был не сильно рад такому гостю, ведь на тех, кто не имел разрешения можно было хорошо нажиться, пропустив их за пару звонких монет с изображениями богов. - Да, в Дакию ни ногой, ‒ коротко буркнул Лонг, желая побыстрее отделаться от настырного портового служащего и демонстративно прошел мимо него в город.       Прошло два года, но здесь все было так знакомо и так чуждо одновременно. Вроде торговые лотки на пристани и пирамиды из ящиков и мешков были похожи. Тот же запах соленого моря и соленой рыбы. Но все это было будто бы в другой жизни. Всадники постоянно бились с плебеями и иноземными купцами, сбивая или наоборот набивая цену на свой товар. По пристани иногда грациозно и завораживающе ходили падшие женщины и рабыни из ближайших лупанариев, зазывая и заманивая к себе гостей и моряков. Какие-то мальчишки, играя друг с другом гоняли голубей и чаек. Все было как-то слишком беспечно для человека, посмотревшего в глаза смерти. И все же, что-то поменялось. - Добрые граждане Рима, купите божественный амулет Юпитера, что защитит вас от чудовищ в далеких путешествиях! ‒ кричал и зазывал прохожих и путников в свою лавку какой-то торгаш с разнообразными побрякушками. ‒ Всего десять сестерциев и никакие сциллы и гарпии вам не будут страшны!       На удивление этот шарлатан пользовался неплохим спросом и сейчас вручал амулеты из акульих зубов паре торговцев откуда-то из Греции. Появление монстров все же всполошило римлян, но недостаточно, чтобы они восприняли эту угрозу всерьез. Это казалось чем-то таким далеким от шумной Остии. - О, римляне, одумайтесь! Вы думаете ваши боги защитят вас от этих тварей?! Нет, они не могут этого сделать и никто не сможет, если вы не раскаетесь в своих заблуждениях! Чудовища Тартара, вот это вам всем кара за отступничество от истинной богини! Только могучая богиня-мать Кибела может спасти вас от страшнейшей участи! Придите и поклонитесь ей, наполните храмы дарами и богиня-мать защитит своих детей от ужасной гибели! ‒ проповедовал, стоя на ящике какой-то завернутый в зеленую тунику азиат из Вифинии, размахивая и стуча посохом по каменной мостовой.       Римляне всегда были суеверными, но вера в богов с каждым поколением гасла, порой появлялись и вольнодумцы, насмехавшиеся над Юпитером или Марсом. Теперь же с появлением гарпий на триумфе Цезаря стало не до шуток. Именами могучих богов предпочитали лишний раз попросту не разбрасываться, а жрецы с удовольствием отмечали рост желающих сделать подношения богам. - А я тебе рассказываю, Гилл. В Эвксинском Понте такая тварюга плавает, как вот этит вареный осьминог, только раз в десять больше. Сам видел она щупальцем затянула себе в пасть корабль, ‒ клялся и божился чуть подвыпивший моряк, развалившись на каких-то тюках перед местными зеваками.       Кто-то посмеивался, кто-то тихо хихикал, а кто-то с серьезным видом кивал головой. Как бы то ни было город теперь полнился невероятными слухами и на фоне возвращения чудовищ они уже не выглядели фантастикой. Сервий с опасением смотрел на узкие улочки и переулки. ОН не столько боялся здешних воров и грабителей, которых в Остии, особенно ночью хватало, сколько того, что в одной из подворотен может встретиться еще какая неведомая тварь, проникшая так далеко сюда.       Но все же, жизнь продолжалась. На глаза Сервию, уже готового свернуть в один из переулков попался молодой, простоватый, но добродушный по виду легионер с большой сумкой на спине, тащивший еще одну. За ним, опираясь на трость от пристани шел уже чуть поседевший ветеран, опиравшийся на посох. - Благодарю тебя, Аппий Планк, и пусть помогут тебе боги. Хоть и жалко мне тебя, время твое отнимаю. Куда хоть путь держишь? ‒ с благодарностью произнес ветеран, которому котомка явно мешала идти с его посохом. - Да вот к родне легат отпустил в деревушку у Капуи, вот счастье выпало. Матушку родную обнять охота, да старика отца, сестру малую. Жаль только что из трех недель, которые дал мне на дорогу центурион, две уже минули, ‒ это было единственное, что омрачало непосредственную речь юного Аппия, который совершенно не переживал о тяжести ноши, желая помочь пусть и незнакомому, но все же собрату по оружию. - Но ничего, нагоню ежели ветер будет попутный. Из Иберии, из Испанского Десятого сюда же как-то добрался! - Везет тебе, ты жив-здоров, тебя небось уже ждут... А вот моя жена, не знаю, примет меня она такого обратно или нет, ‒ более угрюмо ответил старый ветеран. И все же непосредственность юного легионера заряжала его надеждой, что примут его дома родные таким, каким он стал. ‒ Да и за тебя неудобно, так мало времени дали, а ты его на меня тратишь. На калеку ненужного. - Примет, куда денется! А время ничего, нагнать всегда можно! Нет ничего лучше родного дома и близких, да друзей верных, ‒ Планк не выдавал волнения за своей улыбкой, помогая ветерану искать нужную улицу, хотя иногда и бросал взгляды на пристань, где один из кораблей собирался домчать его до родного дома.       Сервий свернул на узкие улочки Остии, вглядываясь в однообразные, исписанные самыми разными надписями инсулы. Он шел к самым окраинам города, где жили небогатые плебеи, да вольноотпущенники, осторожно озираясь по сторонам и держа руку на рукояти меча. Какие-то небритые громилы, один из которых с повязкой на глазу недобро смотрел на легионера, но видя на поясе меч торопливо спрятал свой кинжал за спину, не желая связываться с легионером.       Лонг потерял счет времени, не знал, сколько он шел, но вот и дом в четыре этажа возвышался в сотне шагов от городских ворот. Набравшись смелости легионер поднялся по ступеням к второму этажу. Что он скажет? Как объяснит столь раннее и внезапное возвращение? Было столько вопросов, но Сервий понял, что получит ответы лишь постучав в обветшавшую дверь. За ней слышалась какая-то возня и оттуда доносился аромат готовящихся лепешек.       Один удар. Второй. Они были робкими и не совсем решительными. За дверью послышались одинокие торопливые шаги и никаких голосов, лишь короткая возня после чего она отворилась. На пороге стояла она - Клавдия, почти такая же, как и два года назад, когда он оставил ее. Все те же густые, волнистые длинные волосы и зеленые глаза, усталые от забот. Лишь пальчики отличались, исколоты были иглой. Жизнь в них будто погасла, но при виде незваного гостя зажглась вновь. - Ох, Сервий, ты жив! Я... Я молила богов о том, чтобы снова увидеть тебя. Когда ты вернулся?! ‒ едва обрела дар речи Клавдия. Ее голос дрожал от волнения и счастья и она не сдержалась, обвивая шею возлюбленного, что оставил ее ради службы, ради их лучшего будущего. Сейчас ей было неважно, увидит их кто или нет и какие о ней могут пойти слухи. Важно, что они снова были вместе. - Клавдия я здесь, я снова с тобой, ‒ Сервий принял ее объятия и сам прижал к себе хрупкую девицу, чувствуя как стучит, бьется о грудь ее маленькое сердечко. В этот миг сердце его наполнилось теплом и обрело покой. Кошмары и страхи отступили, уступив место радости, искренней и такой простой. Если это был сон, то Лонг не хотел просыпаться и навечно мечтал в нем остаться. - Сервий, я так долго не слышала от тебя вестей я уж стала бояться худшего... Ох, что же я держу тебя тут на пороге, проходи, ‒ нехотя Клавдия все же разжала объятия, утягивая легионера за руку в свою комнатушку.       Да, мало чем комната Клавдии отличалась от других в сотнях и тысячах инсул. И ей еще повезло, что было ведущее на улицу окошко, больше похожее на крепостную бойницу. Тесные и давящие стены с низким потолком, в которых и одной девице было трудно устроится, а судя по вещам тут она жила не одна. Родителей хозяйки не было, как сказала Клавдия уехали в другой город по делам. На маленьком огне, который оставлял копоть на стенах, жарились простенькие лепешки. В углах были простые лежанки, даже мебели и той практически не было, не считая маленького стола да сундука с пожитками. Даже утвари и той было небогато, будто Сервий все еще был в легионе, а не в сердце Италии.       Клавдия поспешила накормить гостя с дороги, жадно слушая его рассказы и не менее жадно засыпая его вопросами. Проголодавшийся Лонг с удовольствием уплетал не самый вкусный хлеб, но благодаря любимой он казался амброзией и еле успевал отвечать на вопросы. Он поведал Клавдии про свои первые годы службы, как за ловкость и скорость легат определил его в разведчики, как миновала их участь уйти на Фарсальский разгром и как с друзьями они отбывали годы службы в маленьких городах на краю Ойкумены. Повествовал и про нескончаемые леса и далекие высокие северные горы, которые иногда доводилось им видеть и про могучий Истр, отделявший цивилизацию от полчищ кровожадных варваров.       Солнце уже опускалось и слышал Сервий как стал барабанить дождь по кирпичной стене и глиняной черепице. Окно пришлось завесить старым плащом, что больше походил на тряпку, дабы комнату не заливало с улицы. Клавдия же поведала о своих собственных тяготах, как желание родителей найти ей супруга, который не будет двадцать лет отсутствовать, как пытались они собрать приданное, как прислуживали они местному патрону, живя на подачки. Однако Клавдия хотела дождаться любимого живым или мертвым из далекой Дакии. Даже с жалованием Сервия им бы вряд ли удалось зажить хорошо, а вот с ветеранской землей можно было покинуть эту душную и маленькую инсулу, построить собственный просторный домик с широким полем, где будет место и им и их будущим детям. - А все же, Сервий, как ты оказался здесь? Неужто легат тебя отпустил на зиму? ‒ наконец дошла до нежеланного вопроса Клавдия. Он заставил Сервия вспомнить тот страх, что гнал его от Истра до Одессоса, а оттуда и до Остии, про судьбу своих соратников, оставшихся навсегда на чужбине. Но хуже того, он заставил его вспомнить и про монстров. Он боялся говорить о них, не потому что Клавдия бы испугалась. Девчушка была не из пугливых, закаленная непростым и неблагодарным трудом в небольшой ткацкой мастерской. Он боялся, что она увидит его страх. В ее глазах он был смелым и бравым легионером, что защищал их отечество на дальней границе. - Ты не поверишь мне, Клавдия и поверь, не захочешь этого знать. Но я расскажу, ‒ набравшись смелости, пообещал ей Сервий, закутавшись в плащ поплотнее и стараясь не смотреть на темные стены. Иногда по ночам в них ему мерещились желтые или красные огоньки, будто глаза тех тварей, что он увидал на Истре.       Лонг заговорил тихо и не было уже в словах какой-то бравады или острот, был шепот, наполненный каким-то суеверным страхом. Клавдия слушала, приоткрыв рот и наклонив голову набок. Ее длинные пряди спадали ниже плеча. Иногда она прикрывала ладонью рот и сама, зараженная опасениями Сервия оглядывалась по сторонам и вслушивалась в звуки. А легионер рассказывал свою мрачную историю про ночную битву, про то как спасся он от чудовищ в ночном дакийском лесу и как простился в Калатисе с товарищами. - Так вот оно вышло... Я видел этих чудовищ, Клавдия. И когда я ползал там, без еды и воды под полной луной, боясь каждого шороха, я... Я думал о тебе. Ты вела меня через тот лес и ты спасла меня и от когтей этих тварей. Ты меня, Клавдия, той ночью хранила, ‒ преодолевая смущение и стыд, превозмогая страх признался легионер, боясь показаться трусом перед любимой. - Значит... Значит все, что рассказывала мне Атия из мастерской, моя подруга-рукодельница правда? Я думала, когда все заговорили о гарпиях в Риме это была шутка или обман, ‒ взялась за голову Клавдия, даже не зная что и думать после такой исповеди своего любимого. Она не верила во всяких чудовищ, считая их страшилками, которыми будет пугать своих непослушных детей. ‒ Она говорила они необычные... Но безобидные. - Безобидные?! Эти «безобидные» твари погубили две сотни моих соратников у одной лишь реки и я не знаю сколько погубили в окрестных лесах! Эти «безобидные» твари преследуют меня всюду, каждую ночь. Я всюду вижу их глаза, пронзающие саму душу и слышу их вой, от которого замирает кровь. Они не безобидны, Клавдия, это чудовища, от которых не знаю, есть ли спасение! ‒ едва не сорвался на крик Сервий, заставив Клавдию вздрогнуть.       Сервий со стыда отвернулся от любимой. Сердце давила обида, он никак не мог оправиться от этих кошмаров, не было способа их одолеть. Даже сейчас он смотрел на темные стены тесной комнаты и в страхе ждал, что их них вылезет какая-нибудь неведомая тварь, описанная центурионом Фабием. Но Клавдия, вместо того, чтобы ругать или осуждать любимого, лишь взяла его за руку и ее тепло отгоняло страх. - Но теперь я с тобой, Сервий. Ты дома. Здесь их нет, здесь только я. Только мы, ‒ прошептала еле слышно Клавдия, присаживаясь ближе к Лонгу, будто пытаясь отогреть его после той проклятой ночи. И от близости, тепла, заботы любимой, что казались ему незаслуженными, Сервий едва мог сдержаться. - Я боюсь, Клавдия. Боюсь снова увидеть их и встретиться с ними. Иногда я слышу по ночам вой и голоса, которые зовут, манят меня на погибель, словно сирены, ‒ со страхом признался легионер, обнимая огрубелой рукой хрупкую Клавдию. Хотя со стороны казалось что это он ищет защиты в ее объятиях. Мироеды, ростовщики, бандиты и разбойники, да даже даки. Все эти страхи меркли по сравнению с теми чудовищами.       Клавдия гладила его руку, гладила его шею, пытаясь помочь любимому одолеть его страхи. Она и сама боялась, боялась, что он не вернется из похода, сгинет где-нибудь на чужбине у деревеньки с неримским названием. Сервий был жив, он был здесь, но душу он словно оставил в том темном холодном дакийском лесу. Она потянулась к маленькому столику, где сушились цветы и протянула легионеру лавандовую веточку. - Не бойся, здесь их нет, пусть и все о них говорят. Вот, возьми, моя мама говорила, что лаванда спасает от кошмаров и страха. Вдохни ее аромат и почувствуй, как он уносит твои тревоги, ‒ посоветовала девушка, вспоминая что рассказывала ей покойная бабка и живая матушка. Она не могла одолеть, вырвать из Лонга его страхи, но могла помочь притупить их.       Сервий чуть дрожа взял в руки маленькую веточку, которая казалась ему такой бесполезной. Как этот фиолетовый цветочек мог защитить его от огромных тварей, которых с трудом брали гладиусы и пилумы. Но один вдох, другой и силуэт огромного чудовища перед ним стал растворяться, расплываться в сизой дымке, уступая место любимой девушке, которая нежно и тепло улыбалась ему и обвивала шею рукой. - А теперь скажи, что ты видишь, что ты чувствуешь, милый мой, храбрый воин, ‒ шепотом попросила Клавдия, пробуя отогнать несуществующие страхи Сервия, вернуть его сюда, в Остию, к себе. - Я... Я вижу тебя, вижу за твоим плащом звезды. Чувствую... Лаванда, твои лепешки... ‒ робко стал перечислять Лонг, но с каждым словом он набирался смелости. Действительно, признавшись в своих страхах Клавдии и приняв ее помощь он, пусть и временно, но изгнал, одолел свой кошмар. - Вот видишь, Сервий, здесь ты в безопасности. Мы в безопасности, нам ничего не грозит, ‒ прошептала удовлетворенно и нежно Клавдия, чье личико сияло от радости. Смогла она помочь любимому одолеть свои страхи, пусть и на время.       Действительно, в этой маленькой каморке Лонг впервые за пару месяцев почувствовал себя в безопасности, почувствовал себя дома. Страх, до того коловший и терзавший его как острый камушек, угодивший в сандалию растворился. Наступило спокойствие и легкое умиротворение. Да, он понимал, что вернется к нему страх и кошмар. Но сейчас он не хотел о них думать, не хотел их видеть. Он хотел видеть Клавдию, думать о ней, говорить с ней и быть с ней, остаться с ней на эту долгую и дождливую ночь.       Здешнее ложе было неудобным и жестким, даже подложенный плащ не спасал. Но сегодня впервые с того злополучного дня не видел Сервий кошмаров, не просыпался со страхом по ночам, держа под головой верный клинок. Сны приятные, мирные и спокойные о счастливой жизни на родине вдали от битв на чужбине с теми, кто любим и дорог.       Утром Сервий еще какое-то время побыл с Клавдией. Скудный и скромный завтрак, казавшийся роскошным пиром был окончен и легионер стал собираться дальше в дорогу. Не хотел он покидать любимой и вновь расставаться с той, кто исцелила его несчастную душу. Но он помнил и про свой долг. Сервий хотел закончить со своими делами, отдать последний долг перед своими товарищами. Ведь они не смогут вернуться сюда, утонуть в объятиях своих любимых. - Останься сегодня со мной, хотя бы на день, на два. Родни все равно нет, они отправились в Анций. Если все сложится, найдется для них богатый патрон и переедем туда, ‒ попросила, чуть ли не взмолилась Клавдия. Она слишком хорошо видела страхи Сервия и боялась, что они его погубят и навсегда отнимут у нее.       Сервий почувствовал, как сердце замерло и пропустило удар. Он так хотел сказать «да», он хотел быть здесь в объятиях любимой. Здесь он мог, хоть ненадолго забыть пережитый кошмар. Клавдия чуть ли не на коленях просила и молила его, боясь не вынести долгой разлуки. - Клавдия, я люблю тебя, но... Я должен уйти. Я обязательно вернусь, прошу лишь жди. Мне надо закончить дела, отдать долг моим павшим друзьям, которых я больше никогда не увижу. Их больше не дождутся их родные, как дождалась меня ты. Обещаю, как закончу свои дела в Риме я обязательно приду к тебе, прошу лишь жди, ‒ взмолился Сервий, выдавливая из себя слова. Да, остаться с любимой в ее объятиях, с таким соблазном трудно было справиться. Но поддаться ему было оскорбить и предать память тех, кто позволил ему жить.       С этими словами Сервий обнял любимую на прощание, чувствуя как промокает его туника от редких слез Клавдии. Ее объятия были сильны, не желала, не хотела она отпускать своего легионера. Тот явился к ней на один день после двухлетней разлуки лишь чтобы снова уйти, оставить ее. И все же, скрепя сердце, легионер взял свою сумку и зашагал на улицу, стараясь не оборачиваться, боясь вернуться назад. Он думал отправиться в Рим, но перед этим оставалось еще одно ‒ самое трудное.       Однообразные дома в два, три, четыре этажа были утыканы по всей Остии, напоминая о том же, что было в Риме. Люди ютились в этих инсулах, иногда по несколько человек на комнату. Верхние этажи доставались самым нищим, дешевле была только ночевка под лестницей. Снизу наоборот жили люди побогаче, хотя и они наверняка мечтали обзавестись собственным домом, ведь в этих комнатушках хорошо если хватало места для себя. Для семьи пришлось бы оплачивать еще одну лишнюю комнату.       Найти нужный дом было ох как непросто, Фабий конечно дал описание, короткое и сбивчивое, но все же оно было. Сервий втайне, где-то в глубине души надеялся, что не найдет трехэтажную инсулу возле порта со старой покосившейся дверью и корявым рисунком фракийского гладиатора у входа. Одинаковые дома сливались в бесконечную кирпичную сцену, давя на прохожих и Лонг, шагая по улицам чувствовал как сердце стало биться чаще. Где-то здесь... Определенно где-то здесь жила семья его павшего центуриона. Не поздно было еще отказаться, уйти, повернуть назад, но легионер не простил бы себе предательства последней воли его друга.       Наконец на глаза попался белый силуэт фракийца, что поражал какого-то ретиария. За время, когда Фабий был у семьи в последний раз добавилось несколько надписей, в основном то были объявления о продажах рабов, сдачи комнат в инсулах, а то и проклятия, посылаемые в адрес определенных торговцев. «Познайте истинную дрянь ‒ у кампанца Аврунка самая тухлая рыба во всей Италии», «Юпитер порази мироеда-ростовщика Аннеяна», «Приходите в Морскую Диву ‒ лучший лупанарий Остии», «Изберем достойного эдила Кампана, долой вороватого Вестина!». Да, Сервий успел слегка позабыть, как стены домов превращались в главный источник информации граждан или в объект их высокого и не очень творчества.       Тяжело вздохнув, легионер поднимался по ступенькам к двери, чувствуя как с каждым шагом его ноги будто наливаются свинцом, как начинают подрагивать его бедра. Он никогда не выступал в такой роли, он никогда не приносил таких трагических вестей. Как примут его? Будут проклинать? Ненавидеть? Или ответом будет лишь тяжелое молчание или ручьи слез несчастных? Сама неизвестность здесь была страшна, но был лишь один способ одолеть ее.       В инсуле витал затхлый воздух, который перемешивался с каким-то въевшимся в стены запахом копченого мяса и не самых свежих, но все же удобоваримых овощей. Стены не были толстыми и через них было слышно многое, если не все и ругань, и брань, и стоны страсти, и казалось даже бульканье каши в котле. Найдя нужную дверь на первом этаже, Сервий минуту стоял, набираясь смелости и сил. Лучше бы наверное он остался там, вместе с Фабием и своими друзьями, а не приносил их родным горестные вести. Он набрался сил и постучал в старую, многое повидавшую деревянную дверь.       Мать Фабия была уже немолодая, понемногу седеющая и чуть сгорбленная тяготами и бытом женщина. Старшая Фабия с огрубелыми от труда и расчесывания шерсти руками, молча смотрела на гостя большими глазами. И все же, увидев ее, Сервий чувствовал в ней благородство и силу, твердость и даже какую-то решимость. Вот наверное, кто действительно воспитала лучшего и храбрейшего центуриона Рима, без страха отдавшего жизнь за своих соратников и за свое отечество вдали от дома. Позади на скамье сидела девочка, которой было не больше десяти. Она, что-то тихо напевая, плела венок из полевых цветов. Большие синие глаза с изумлением и интересом смотрели из-под темных волос на необычного гостя. Невинное и доброе лицо с каким-то оттенком задумчивой грусти заставило бравого воина отвести взгляд. - Мама, кто это? ‒ с присущей всем детям непосредственностью поинтересовалась девочка, надевая свой недоделанный венок на свою маленькую голову, желая понравиться гостю. -Я... Я друг Гая Фабия, я служил под его началом в Дакии, ‒ каждое слово застревало в горле, не желая идти наружу и насилу Лонгу удавалось говорить. Он старался не опускать взгляда, но боялся что задушат его слезы и нарастающий ком в горле. - Ты видел моего братика? Как он? Обещал всех варваров победить и привезти мне настоящую лошадку из далеких земель! ‒ возбудилась и обрадовалась маленькая девочка, услышав про старшего брата. А вот ее мать молчала, предчувствуя недоброе.       Девочка казалось не совсем понимала к чему этот разговор, а вот немолодая мать центуриона замерла, застыла. Сервий еще ничего не сказал о судьбе Фабия, пытаясь как можно дольше оттянуть этот момент, но казалось Фабия Старшая все понимала. Не хотела этого признавать, не хотела знать, что сына она больше не увидит. Что погиб он на чужбине и не сможет она оплакать его кончины, похоронить как сына. Тело его охладевшее обнять в последний раз. Лонг смотрел в ее глаза, которые начинали блестеть и они будто просили его, умоляли замолчать, не произносить страшных слов, не отнимать последней, даже самой призрачной надежды. - Я хотел сказать.... Хотел сказать, ‒ стал запинаться Сервий, боясь произнести страшные слова, но те неудержимо рвались наружу. Его центурион сам бы этого хотел, чтобы семья его не терзалась напрасными надеждами, чтобы знала горькую правду и он не имел права его предать. ‒ Я хотел сказать, что он не вернется... Фабий погиб, а с ним десятки и сотни моих соратников.       Девочка не совсем поняла о чем речь и смотрела то на застывшую без жизни мать, то на незваного гостя, принесшего горестные вести. Глаза старшей Фабии заблестели, и будто ушла из них жизнь, невольно опустилась голова, а рука потянулась к лицу. Сервий хотел отвернуться, уйти, оставив семью со своим новым горем и побыстрее, но потерявшая сына мать набравшись смелости подняла голову. - Ты видел, как он погиб, Сервий? ‒ сухо и холодно произнесла старшая Фабия, стараясь не давать волю эмоциям при незнакомце, хотя и видел Сервий как дрожали ее пальцы и грозились подкоситься ноги.       Как не хотелось отвечать на этот вопрос. Сердце пронзила боль и в горько набился горький ком. Хотелось и пролить слезы, но Сервий сдержался, хотя внутри горел от стыда и позора. Хотелось провалиться к Плутону, к своим павшим соратникам. Вопрос немолодой матери, вот чего он боялся даже больше чудовищ. В ее словах не было укора, но Лонг чувствовал его всем сердцем. - Нет... Я этого не видел, но я знаю, что он погиб как истинный и храбрый римлянин. Я обязан ему своей жизнью и может еще многие будут обязаны, ‒ наконец выдавил из себя по крупицам ответ Лонг, совершенно не зная что говорить.       Фабия старшая ничего не ответила, да и без слов тут все было понятно. Не хотела она вслух задавать новый вопрос и корить выжившего Лонга за то что он выжил, а ее сын пал. Не хотелось ругать спасшегося воина за то, что она больше никогда его не увидит Фабия. В ее душе он видел зияющую пустоту, будто ей вырвали сердце и с трудом мать сдерживала слезы. А вот младшая Фабия со своей непосредственностью это сделала. Он видел по лицу, не совсем девочка понимала, что говорит гость. Не совсем понимала, что теперь больше не увидит она любимого братика, которым всегда гордилась перед подружками. И все же ее маленькая ручка стянула с головы венок и протянула горевавшему Сервию. - Возьми его. Передай его моему братику когда увидишь его снова. Я очень по нему скучаю, ‒ робко попросила девочка, которая с трудом понимала что происходит, но чувствовала плохое. Младшая Фабия душой не хотела принимать, что ее старшего брата, которым она так гордилась, пусть они почти не виделись, больше нет. - Сервий, прошу, отнеси его к алтарю Марса в Риме. Пусть... Пусть мой несчастный сын обретет покой, ‒ тихо произнесла старшая Фабия, обнимая свою маленькую дочь, единственную, кто у нее осталась.       С тяжелым сердцем Сервий развернулся и на ватных ногах вышел на свежий воздух и тут же рухнул на ступени. Венок из простых цветов казался тяжелее меча, тяжелее доспехов и шлема, но не смел бросать или отпускать его. Он сделал это, но тут же проклял всех кого мог за то, что выпала ему такая нелегкая и неблагодарная доля. На мгновение Лонг представил как пришел бы другой легионер к Клавдии с вестью о его собственной гибели или к его старым отцу и матери. При одной мысли от этом Сервия пробирала дрожь. Но самое трудное было позади, он пережил это, но теперь ноги сами несли его прочь из Остии в Рим, к его последнему делу. Оставалось донести записи Фабия до Цезаря, дабы его гибель не была напрасной, чтобы действительно спас он еще сотни и тысячи жизней своими сведениями.       Сервий едва добрался до Рима из Остии. Денег было немного и дорога неблизкая. Но легионер терпел и ждал, полный решимости закончить начатое. Почти две сотни стадий отделяли порт от Вечного Города. Несмотря на ранний час на дороге уже сновали торговые повозки, полные самые разных и диковинных товаров. Иногда медленно, лавируя между путниками проносили рабы паланкин с какой-нибудь аристократической особой, не желавшей напрягать свои ноги.       Но сейчас то было прошлое, надо было думать, как спасти тех, кто еще не ведает угрозы. Сидя за столом чуть покосившимся и пропитавшимся вином и боги знают какой дрянью, Лонг снова достал записи. Центурион оставил их, прося передать и поведать всем об опасности, что представляют твари из Тартара.       Путь был долог и где-то ближе к вечеру повозка миновала каменный Мульвиев мост и остановилась у огромных врат, пропускавших путников через величественный и могучий каменный пояс. Рассчитавшись с возницей, Лонг неторопливо спустился с телеги и зашагал по мостовой.       Вечерело, но это не мешало жизни течь своим чередом. Сервий лишь раз или два бывал в Риме и то плохо помнил Вечный Город. Ему казалось, что на причалах, рынках и улочках Остии было слишком много людей, которые шли нескончаемым потоком, грозясь утянуть с собой случайных прохожих. Но по сравнению с Римом толпы Остии казались пересохшими ручейками на фоне полноводной реки. Несмотря на уже относительно поздний час, протиснуться на широкой улице было трудно. Лонгу то норовили случайно заехать локтем или рукой или отдавить ногу, иногда на него сзади кричал возница, желавший на своей телеге проехать дальше и приходилось уступать им дорогу. Палатин был далек, но Сервий упорно шел к нему, надеясь попасть на прием к Цезарю и покончить с этим.       Путь, казавшийся вечностью окончился неожиданно и весьма неприятно. С трудом добравшись до Палатина и с не меньшим трудом отыскав нужный дом, вход в который венчали многочисленные трофеи из Галлии, Лонг столкнулся с новым препятствием. Попытка напрямую попасть к Цезарю обернулась ничем. Раб-секретарь согласился за пару тысяч сестерциев организовать встречу хоть прямо сейчас. Но таких денег у Сервия никогда не водилось, да и вряд ли будет. Все увещевания, просьбы, угрозы, призывы к исполнению долга, все это разбивалось о жадность, желание раба нажиться за счет имени своего богатого господина.       И вот теперь, исполнив последнюю волю Фабия и повидав Клавдию, Лонг не знал, что ему делать. Он задумчиво крутил в руках деревянную фигурку любимой, вглядываясь в чуть коряво выструганное лицо. Пойти к ней и покончить со всем этим кошмаром, оставшись в объятиях Клавдии? Забыть о нем, будто о страшном сне, как и о своей прежней жизни?       Сервий не знал, куда ему идти и к кому обратиться. О системе магистратов он имел крайне скудное представление, да и о народных трибунах тоже. К тому же просители выстраивались в очереди на недели вперед и каждому их дело казалось наиболее важным. Вот и выходило, что о важнейших сведениях о неведомых врагах Рима какой-нибудь трибун узнал бы лишь после нарушения патроном своих обязательств или тяжбе крестьян из-за кочана капусты. Пойти напрямую к Цезарю? Но тут Лонг побаивался, что его просто выставят за ворота диктаторской резиденции.       Благо помощник секретаря, невысокий сириец посоветовал поискать Марка Антония, который порой наведывался в одну из таверн в Субурре. Сервий устало доплелся до старенького, готового развалиться здания на узенькой улочке с расколовшейся вывеской, где был кубок вина. Время было позднее, даже отнести венок в храм он бы не успел и Лонг завалился в просторное помещение, где слышалась ругать и какие-то песни. С надеждой оглядывал он гостей, надеясь найти взором Марка Антония. Но тут его не было.       И так нелепо выглядела для прошедшего Тартар легионера беспечность римлян в сем заведении. Со всех сторон по ушам бил грохот кубков и звон стекла. Слова без всякой гармонии сливались хаос, из которого были слышны лишь обрывки ругани, разбавленные смехом. Запах варящейся каши, запекающегося хлеба, да копченого мяса смешивался с ароматом кислого вина, создавая ни с чем не сравнимую симфонию.       Все это напоминало Сервию об их прошлом, как легионеры коротали время в мелких фракийских городках, где кроме постоялого двора и сходить было некуда. Теперь он был тут в одиночестве, будто вернувшийся с того света, а люди вокруг жили как привыкли и веселились, не чувствуя как меняется мир вокруг них. Кто знает, быть может однажды и небритому трактирщику или беспечно смеющимся плебеям за маленьким столом придется пережить тот же кошмар, что пережил и он сам. Еще только вечерело и оттого в таверне было почти не протолкнуться, постоянно то прислужницы разносили гостям еду, то сами гости вваливались в зал, спеша занять любое свободное место. - О, Блез, да это же ты! Давай к нам! ‒ закричал из-за круглого стола у самого входа крепкий мужичок с мозолистыми руками, в которых иногда виднелись следы от заноз. Он помахал одному из вошедших и пригласил к себе и своему приятелю. ‒ Какими судьбами занесло хоть в Субурру? Ты же на холме Целии постоянно пропадаешь, даже не заглядываешь к старым друзьям! - Да вот сестрица пригласила, хотела попробовать какой стряпней я людей радую, ‒ приветствуя друзей, чуть полноватый повар опустился на скамью. Есть ему не особо хотелось, пусть и друзья пытались угостить его куском козьего сыра. ‒ А ты, Визол, чем занят постоянно? А твои деревья как поживают, Дентон? - Пытаюсь заработать на третий этаж инсулы, таскаю всякое для этих торгашей. Ох, клянусь Юпитером, как же я их ненавижу. Мало того, что в носильщиках одни рабы, так еще и таскать приходится все самое тяжелое. Вот клянусь Плутоном, если еще раз на меня взвалят мешка два муки за раз, я эту муку этому сирийцу туда затолкаю, где солнце не светит! И это все за паршивейший сестерций в день! ‒ не сдерживал своих эмоций уже немного набравший дешевого вина Визол, который лишь здесь мог распрямиться, разогнуться от бесконечной работы. ‒ Еще и сестра замуж вдруг засобиралась и приданое ей помоги собрать! Всем так и хочется меня нагрузить, будто мула. - Этим богачам не угодишь, Визол, уж поверь! Ты бы видел мой последний заказ. Попросили значит стула три сделать, для меня это как вон ту блудницу натянуть, ‒посмеялся собственной не лучшей шутке плотник Дентон. ‒ Это было бы просто, но только не с этим тупоголовым всадником. Ему подавай один стул из кедра, второй из кипариса, а третий вообще из сосны. И где я должен все это достать? Тем более, что у меня на кедр уйдет все, что он пообещал уплатить! Тьфу, проще корабли пойти строить, там хоть извращенных идиотов не будет. Еще бы дерево Гесперид попросил!       Три приятеля разговорились о том о сем, делясь повседневной рутиной, которая казалась слушавшему их Сервию таким тленом и таким прахом, что не заслуживал и сотой доли того внимания, которое им уделялась. Плотник, носильщик и повар то ругали растущие цены на масло и овощи, то хвалили Цезаря за дешевый египетский хлеб, то обсуждали на какого гладиатора поставить во время боя в ближайшие иды ‒ секутора или фракийца. - Слушай, Блез, что думаешь о тех тварях, которых Цезарь по цирку гонял в цепях? Вот бы на них на арене посмотреть против бестиариев! ‒ внезапно всплыли посреди обсуждения гладиаторов и недавние невольные гостьи Рима, которых решил помянуть плотник. - Еще бы, да не разглядел их как следует. Мне не повезло, прямо передо мной расселся какой-то здоровый варвар, которому я даже не в затылок, а в плечи смотрел. Спасибо ему, Юпитер его разрази, самое интересное пропустил, ‒ посетовал с парой бранных слов повар. Народу в цирке было не протолкнуться, вот и пришлось смотреть из-за плеч какого-то галла или германца. - А я ради того, чтобы посмотреть на них, отказался от трех сестерциев, да пару зубов чуть не потерял. Занял место для какого-то всадника с утра пораньше хорошее. Думал полежу без дела часа три, да получу три дневные платы. Но как сказали, кого поведут, решил посмотреть. Вы бы видели, как этот толстяк на меня кричал, когда я решил посмотреть на гарпий из первых рядов. Хах, ради такого и Юпитера можно было послать, ‒ посмеялся носильщик, вспоминая как едва не дошло до драки с каким-то богатеем, который в итоге выкупил место за десять сестерциев в соседнем ряду. ‒ Признаться, немного жуткими мне показались. Действительно, как гарпии из тех мифов про путешественников. - Да какие они жуткие? Представь эту дурочку Нонию, из-за которой мы с тобой давеча подрались. Приделай ей вместо рук крылья, а вместо ног лапы куриные и обстругай немного. Вот и все. Разве что эти крылатки хоть выглядели привлекательнее, ‒ не согласился с товарищем Дентон, которому пусть не из первых рядов, но все же удалось увидать диковинных пленниц. - Ага, я как представлю эту вашу подружку с куриными лапами и крыльями... Брр, я бы такую даже в суп не закинул, ‒ слегка содрогнулся Блез, который так и не увидел пленниц и теперь пытался нарисовать их в своем воображении по рассказам друзей. Выходило что-то малопривлекательное. ‒ А что с ними в итоге сделали-то? - Да ничего, в Мамертинку отвели, а значит стоит просить богов о благосклонности. Не знаю, может их на аукционе каком продадут. А может ощипают и перьями торговать будут. Представляете, сколько за эти перья можно было бы выручить? Я бы тогда не на третий, а на первый этаж переехать бы смог! ‒ попробовал ответить на вопрос носильщик Визол. После окончания триумфа о судьбе необычных пленниц ничего не сообщили. - Я вообще слышал от Атратина, что их отправили к дрессировщикам в Остию. Говорят где-то через месяц натренируют и на арену пустят. Представляешь, какое зрелище будет нас ждать! Клянусь Юпитером, я готов неделю на улице спать, лишь бы такое увидеть, ‒ поправил приятеля Дентон, уже представляя как бестиарий будет пытаться достать маневренную и быстро уклоняющуюся от него крылатую тварь.       Сервий хмуро хмыкнул, взяв в руки деревянный кубок. Он не знал, правдивы ли эти слухи или нет, но он уже мысленно сочувствовал бедолаге-бестиарию, которому предстояло бы сразиться с ними. Он сам еле ноги от этих тварей унес, а что сможет боец на арене против таких тварей. Эти два дня и две ночи в дакийских лесах совсем не предвещали беды, казались скучной и формальной прогулкой. А теперь раз за разом они являлись ему в кошмарах. Раз за разом он снова оказывался посреди мрачных высоких деревьев без еды и воды, ползал по грязи, вздрагивая и замирая от любого шороха, от любого звука. А уж от волчьего воя вдали внутри все леденело. Даже сейчас, сидя в теплой таберне, попивая дешевое вино он не чувствовал себя полностью свободным от этого страха. - Да врет он все, этот твой Атратин! Мне кстати Барр говорил, что великий Цезарь одну из в жертву принесет Юпитеру в канун Луперкалий! Якобы их кровь обладает колдовской силой, может вернуть молодость и дарует силу, подобную Персею, ‒ не согласился с другом Визол, снова представляя как он смог бы разбогатеть, если бы одолел хотя бы одну из этих тварей. - Да что вы все несете. Мне кажется от них просто по-тихому избавятся и все. Лучше вот что обсудим. Помните наш друг Калатин предлагал скинуться и сорвать денег? Так вот, он дал двадцать пять сестерциев, я наскреб свои двадцать пять. От вас нужно еще пятьдесят и тогда Калатин нам в табуле выиграет в два раза больше, ‒ решил поделиться своим замыслом по заработку легких денег Дентон, вспомнив как уже обсуждал это с друзьями раньше. ‒ Блез, ты же можешь позволить себе вложить двадцать пять сестерциев? - Ага, попробуй этих жуликов с утяжелителями обыграй еще, ‒ пробурчал с явным недоверием Блез, понимая что игра предстоит с не совсем обычными людьми, а теми кто превратил азартные игры в полноценное дело. И вряд ли это были добропорядочные граждане. ‒ Я могу себе это позволить, если деньги вернутся обратно. - Да я думаю обыграет, Калатин играет в табулу с тех пор, как смог поднять кости. Его любит Фортуна, он не просто хороший игрок. Правда попасть туда не так просто. Нужно лишь набрать сто приглашений. Тех звонких приглашений с храмом Юпитера, ‒ стал соблазнять друга Визол, который был готов рискнуть, лишь бы снова не таскать амфоры или огромные корзины овощей и фруктов под солнцем.       Сервий мог только горько посмеяться над этими недотепами, что сидели здесь, вдали от этих чудовищ. И то видели далеко не самое жуткое. Интересно, как они будут шутить и рассуждать, когда они окажутся в пасти у какой-нибудь огромной твари, что больше быка. Или когда их пронзит своими стрелами какая-нибудь остроухая лучница. Да, появление монстров переполошило Рим, заставив вспомнить про богов и без того суеверных людей. Но это казалось чем-то далеким, из варварских краев, что лежали за пределами Ойкумены. А угроза была и она могла добраться сюда, в беспечную Италию.       Легкие шлепающие по деревянному полу шагу раздались за спиной. Почти неслышные, настолько они были плавными и Сервий чувствовал грациозность, с которой двигалась незнакомка за его спиной. Он видел такое уже, когда прибыл в Одессос. Необъяснимый страх, порожденный странной ассоциацией заставил легионера развернуться на скамье. Перед ним, чуть покачиваясь стояла невысокая зрелая женщина. Ее одеяниям не была известна скромность и они открывали куда больше положенного, а взгляд пробирал, завораживал, пробуждал потаенную страсть. - Что же такой статный и красивый юноша сидит тут один, не пьет и не веселится? Позволь Тира поможет тебе позабыть все печали, ‒ заговорила она глубоким, почти гипнотическим голосом проговорила падшая женщина, чуть изгибаясь, так, чтобы бедра выскальзывали из-под коротких одеяний.       Вопрос блудницы уколол в самое сердце. Перед глазами вновь всплыли образы его друзей и соратников, как вместе они бывало сидели в какой-нибудь таверне в Македонии или у лагерного костра, где Корвин обожал как-то глупо пошутить. Эх, не было сейчас рядом этого веселого дуралея, как и других друзей. Но почему он так переживал из-за нелепого вопроса, почему ему стало так не по себе при взгляде на Тиру, которая аккуратно красовалась перед ним. Явно желала утянуть относительного молодого легионера себе за хорошую цену. - У меня есть дела... ‒ залепетал Сервий, чувствуя как в душе зарождается необъяснимый страх, пускающий дрожь по всему телу. Почему она такая настойчивая? Почему ее речь так притворно сладка и почему она столь красива? Нет ли за этой маской какого чудовища или их прихвостней? Лонг где-то внутри понимал нелепость ситуации, но ничего не мог поделать с накатившим необъяснимым ужасом, от которого пересохло во рту. - Что же за дела могут заставить такого красавца скучать в одиночестве и спать на холодной жесткой койке? Поверь, Тира может подарить тебе незабываемую ночь, ‒ настойчиво лезла к легионеру Тира, что хищница, мелкими и грациозными шагами приближалась чуть ближе, едва наклоняясь, чтобы взгляд мог упасть и на ее грудь.       Сервий помнил тот день в Одессосе, когда бежал он на корабле от полчищ чудовищ. Как прибыл в римскую крепость и как бесплодно пытался кричать о нависшей опасности и как его подняли на смех. И там была она. Неестественно красивая, соблазнительная и обворожительная беглянка, что оклеветала его товарищей и его самого. И глаза, в которых горел коварства огонь.       Легионер пытался выгнать эти мысли из своей головы, но не выходило. Ему казалось еще мгновение и вырастут у этой блудницы острые клыки или отрастет шерсть, как у тех монстров-волчиц. А может она покроется чешуей и отрастит когти. И то, что Тира сверлила его ожидающим взглядом никак не помогало. Сердце забилось и дыхание участилось, но не от возбуждения, а от непонятного страха. Да, тут были другие гости, но и та беглянка пришла в римскую крепость и никто не раскрыл ее обман. И эта Тира очень на нее походила и этим сходством тянула Лонга обратно в его дакийский кошмар. - Нет, прошу, уйди. Оставь меня одного, ‒ чуть не взмолился Сервий Лонг, чувствуя как внутри все заледенело, голос задребезжал, а со лба градом покатился пот.       Тира в изумлении вытаращила глаза и невольно посмотрела на свои открытые одежды, будто бы какая проказа поразила ее тело. За время своей работы она конечно многое повидала и со многими странными людьми сталкивалась, которые желали ее взять самыми необычными образами. Но такая реакция, такой... Страх был для нее в новинку. - П-ф, ну как знаешь. Оставлю тебя наедине с твоими руками, ‒ Тира была явно разочарована отказом Сервия и не сдержалась от остроты в его адрес. Не то, чтобы она это делала со зла, скорее от того, что норму за день надо было выполнить. А отличный шанс заработать лишнюю сотню сестерциев шарахнулся от нее как от прокаженной или от приведения.       Тира вальяжно и демонстративно развернулась и задрав нос, будто не блудница, а благородная матрона, зашлепала по деревянному полу прочь, решив попытать счастья возле стола Атратина и его друзей. Сервий с облегчением выдохнул и, краснея от стыда, вытер пот со лба. Что с ним? Да, он видел чудовищ Тартара и пережил встречу с ними и даже их шпионкой. Но почему у него теперь был страх даже перед какими-то блудницами, которые сами должны были бояться его? Почему он не мог это преодолеть? Почему это засело так глубоко внутри и вылезло, когда было совсем не надо? И ведь Сервий понимал, что эти кошмары будут терзать его дальше, что он не найдет покоя, попробовав просто не думать и забыть о них.       В таверне дела шли своим чередом и никто не обратил на странную сцену никакого внимания. Плебеи и вольноотпущенники предпочитали хлебать кислое вино и наедаться перекопченным мясом и хлебом после непростого трудового дня. А другую публику тут увидеть было трудно. Лишь какой-то грек в белой тунике что-то себе бубнил под нос, вчитываясь в свои записки, иногда вскидывая руки в странных жестах или ходя взад-вперед. - Клянусь двуликим Янусом и Юпитером Громовержцем, не буду я пить за здоровье или успехи плешивого диктатора! ‒ вырвал из мрачных мыслей Сервия резкий, чуть лающий голос где-то слева от него. - Сам ты плешивый, помпеенок, я всю жизнь проходил под знаменем легиона Эквестрикс и вас, помпеянцев били как в Диррахии, так и при Фарсале, ‒ раздался не менее громкий и злобный ответ, сопровождаемый звучным грохотом кулака об стол. ‒ А скажешь еще что поганое про нашего предводителя побью и здесь!       Сервий обернулся на шум. За широким столом за скамьями сидела группа рослых и крепких, загорелых римлян, которые яростно о чем-то спорили. Служанка едва успела убрать пустые амфоры со стола, иначе при очередном ударе они бы точно грохнулись на пол. Сервий легко узнал их ‒ ветераны, которые уже чувствовали свободу от запретов и дисциплины легиона и оттого проматывавшие свое большое жалование в подобных местах. Но при этом еще не утратившие фигуры и силы, военной выправки. Очевидно освободились они лишь недавно, вряд ли раньше ноябрьских ид. - Кто не рожден оратором, тому теперь беда! ‒ повысил голос грек, будто пытаясь перекричать споривших легионеров, четко чеканя каждое слово. Творческому человеку явно было неуютно рядом со столь шумными легионерами. Его кубок вина стоял практически нетронутым, как и кусок сыра. - Такой ты здесь смелый, лошадник? Твой Цезарь погубит всех нас. Не видишь что ли, что неугоден богам твой командир! Зерна нет, все только и говорят про пиратов. А теперь еще эти чудища пернатые. Боги шлют Риму знаки, чтобы одумались мы! ‒ бывший воин Помпея не унимался и продолжал жарко спорить, на этот раз умудрившись смахнуть деревянную миску на пол. - Это спасибо дружкам твоего Помпея, этим великим обжорам-мироедам, что тянут жилы из Рима. А тебе спасибо сказать надо, что Цезарь милостив и не вывесил головы твоих дружков на Форуме за такие дерзости. Мой отец такое повидал, да и я успел, ‒ вскипел ветеран Цезаря с покрасневшим от злости лицом, вскакивая на ноги. Тяжело сопя, он сжал кулаки, готовясь отстаивать свою правоту.       Посетители таверны не без страха и предвкушения смотрели на разыгрывающуюся сцену. Казалось вечер переставал быть томным и вот-вот должна была вспыхнуть драка. Трактирщик с щетиной думал было вмешаться, но предпочел промолчать, чтобы не получить от пары разъяренных ветеранов, которые явно хотели выяснить отношения. - Когда там тебе твою землю выделят? А то некрасиво будет, ежели похоронить негде будет. Не спешит твой плешивый обманщик своих верных псов наградить! ‒ едко подколол противника помпеянец, засмеявшись каким-то каркающим хриплым смехом. - У меня-то она хотя бы будет, а тебе придется о ней просить Цезаря. Хотя я тебя так отделаю, что просить будешь Харона! ‒ не удержался цезарианец и резво перемахнул через деревянный стол, едва не опрокинув оставшуюся утварь дабы добраться до противника. - Помолчите оба, несчастные! Дайте мне хоть немного сосредоточиться! Представление уже через три дня, а я еще не все заучил, ‒ прогремел по таверне голос грека, да так, что казалось хлипкое здание развалится. Сжав добела табличку с записями актер кричал на ветеранов, совершенно их не боясь. Чуть остыв, он бросил взгляд в свой текст и чуть севшим голосом продолжил. ‒ Как шкипер осторожный, я опущу немножко паруса...       Легионеры, уже готовые устроить драку к ужасу трактирщика и к радости посетителей остановились. Цезарианец, схвативший помпеянца за тунику разжал руки, но тут же снова сжал кулаки, обернувшись уже к греку. Сервий даже не знал, вмешиваться ему или нет, но было ощущение, что сейчас настырного актера будут бить больно и долго, возможно даже ногами. - А, так ты у нас лицедей? Иди подальше отсюда, вон там в углу всегда гладиаторы да рабы собираются, тебе там самое место, ‒ указал цезарианец на дальний и самый паршивый угол заведения, который даже блудница Тира предпочитала обходить стороной. Там за уже разваливающимися столами и прогнившими скамьями коротали время рабы и небогатые вольноотпущенники. - Да, это наше римское дело, а не твоих совиных мозгов, эллин! Проваливай обратно в театр! А еще лучше обратно в свою Грецию к другим неженкам и их там своим ртом удовлетворяй! Нам здесь ваши извращения и разврат без надобности! ‒ поддакнул помпеянец, очевидно из какой-то глубинки, где были сильны еще старые консервативные римские нравы. - Ох уж эти италики, ничего не смыслят в высоком искусстве! О, Аполлон, дай мне сил, ‒ обреченно всплеснул руками актер, однако он не желал признавать поражения и вступил в перепалку с легионерами. Правда теперь его голос успокоился и говорил он будто в театре, звучно и завораживающе чеканя слова. ‒ Спорите вы все о владыках земных, но ничто они перед волей всемогущей судьбы и всевидящих мойр. Власть смертных владык смертна и уйдет вместе с ними, лишь игрушки они в руках богов, как и все мы.       Долгая речь, сначала жаркая и эмоциональная, а затем театральная и холодная сбила с толку легионеров. Если минуту назад они были готовы избить наглеца, что полез в их спор, то теперь призадумались, силясь понять, что говорил этот актер. Сервий правда и сам с трудом понимал, что именно хочет сказать туманными и изысканными как фазаньи языки фразами. - Э-э... Ты это о чем сейчас? Что за заумные занудства? Как будто грек-лекарь, который придумывает болезни, чтобы денег побольше собрать, ‒ сжал кулаки помпеянец и уже сделал шаг навстречу актеру, но остановился, сбитый с толку его странными речами- - Да что ты понимаешь в судьбе, актеришка?! Знаешь, как при мне вскрывали быков, да смотрели на птиц. Пять раз предсказывали нам поражения и четыре раза мы побеждали. Нет никакой судьбы, эллин! Один раз! Один под Герговией предсказатель ошибся! ‒ добавил от себя цезарианец, много повидавший за более чем двадцать лет в легионе и этого было достаточно, чтобы засомневаться в существовании судеб, да и богов тоже. - Я понимаю достаточно, чтобы судить о ней. Я видел и Цезаря, и Помпея и даже Красса застал в его последний год. Я играл перед ними царя Эдипа... ‒ грек однако не смутился, но высокомерия немного поубавил, продолжая разговор более спокойно и положив табличку с репликами на стол. - Это тот самый, который глаза выколол и мать свою сношал? Чего только в этой вашей Греции не выдумают извращенные эллины, ‒ бесцеремонно перебив грека, пробурчал помпеянец, который очевидно с историей Эдипа, хоть и косвенно, но был знаком. - Я играл перед ними царя Эдипа в трагедии Софокла. Трагедия человека, пытавшегося обмануть, перехитрить судьбу. Но никому это не дано. Если же видели вы знаки судьбы и они ошиблись, то это не судьба ошиблась, а вы, потому что неправильно поняли знаки. Все земные цари и стратеги подобны Эдипу, верят, что Тюхэ и мойры всегда будут на их стороне, но... ‒ на этом моменте актер взял паузу и прокашлялся. ‒ О сыны земли фиванской! Вот, глядите ‒ вот Эдип, он, загадки разгадавший, он, прославленнейший царь; Кто судьбе его из граждан не завидовал тогда? А теперь он в бездну горя ввергнут тою же судьбой. Жди же, смертный, в каждой жизни завершающего дня; Не считай счастливым мужа под улыбкой божества Раньше, чем стопой безбольной рубежа коснется он.       Повисла тишина, а где-то в стороне раздались жидкие аплодисменты ‒ это какому-то гостю из Самния понравились декламируемые стихи, как и трактирщику. Сами легионеры не знали, что ответить, цезарианец даже кулаки разжал, а помпеянец пытался понять смысл сказанного. Обстановка, грозившая дракой, казалось, разрешилась. Даже сам грек успокоился и отхлебнул вина из своего куба. - Можете дальше спорить о судьбах земных царей, но никому кроме великих мойр не дано ее знать и ее не изменить. Так что, если не возражаете, я попрошу вас не мешать мне репетировать. Или хоть спорьте о бессмысленном и бесполезном потише! ‒ видя, как легионеры унялись, попросил их с деликатностью грек, даже поумерив свою собственную заносчивость.       После того, как незадачливый актер ушел подальше от стола ветеранов те продолжили жаркий спор, иногда стуча кулаками по избитому столу. Но и к чести ветеранов они поумерили голос и теперь Лонг слышал репетиции грека. Каких только слов не слышал Сервий, но на счастье драки удалось избежать. Наконец цезарианец, поддавшись усталости, капитулировал и поплелся в одну из комнат, а помпеянец остался в одиночестве сидеть за столом, изредка потягивая вино. Вдвоем им было заметно веселее.       Сервий уже подумывал попросить самую простенькую комнатушку, хоть в подвале, чтобы где-нибудь заночевать. Окинув взглядом этот зал еще раз, Сервий подумывал уже заканчивать с ужином и подниматься наверх. В этот миг ненавязчивую мелодию свирели разорвала в клочки звенящая медь. В дверях заведения показалась парочка рослых и крепких мужчин с красными повязками на руках, а один из них сжимал простенькую, потускневшую букцину. - Дорогу народному трибуну Марку Антонию! ‒ громогласно объявил один из заявившихся громил как только убрал трубу ото рта.       Появление незваных гостей заставило утихнуть все шептания и разговоры, даже Тира, которая крутилась вокруг какого-то невысокого плебея и уже подумывала немного снизить свою цену, оживилась. Все взгляды были устремлены на двери, а трактирщик искренне обрадовался, прекрасно зная, кто решил навестить его. Оживился и Сервий, ведь не соврал тот помощник жадного секретаря, Марк Антоний и вправду сюда пришел. Явно Лонг сделал что-то хорошее в последние дни, раз заслужил такой подарок Фортуны.       Марк Антоний совершенно не скрывался и не стеснялся подобных мест. Наоборот он приходил сюда, будто к себе домой в сопровождении нескольких громил с повязками на руках и какой-то разодетой девицы, чьему бесстыдству позавидовала бы и работавшая здесь блудница. Поприветствовав всех, Антоний приказал своим занять стол подлиннее, а сам уверенной походкой пошел прямо к хозяину заведения. - Чем обязан видеть у себя целого народного трибуна? Нечасто господа вашего положения и статуса, благородный Антоний снисходят до таких местечек. Хотя каждый ваш приход для меня в радость, ‒ залебезил перед высоким гостем хозяин, даже коротко поклонившись, отчего Сервию стало немного противно. - Видишь ли, Гелен, у меня выдались непростые деньки. Фульвия свалила на юг с Кальпурнией, с Цезарем я малость поругался, да даже Киферида как-то... В общем, что может быть лучше бездонных бочек хорошего вина, да такой простенькой непринужденной атмосферы? ‒ расхаживая перед стойкой, начал рассказ Антоний, наконец облокотившись на нее. Трибун не скрывал усталости и явно пришел сюда за весельем. ‒ Знаешь, Гелен, опостылело уже видеть роскошные виллы, где золота больше, чем у Мидаса. Надоело видеть эти лицемерные, напыщенные и сытые морды. А тут все так... Естественно, по простому, как у обычных римлян. Ладно, я заболтался, дай нам с десяток амфор вина, да поживее. - Но господин, это вино последнее в моих запасах, а новое ленивые рабы и пройдоха Марций никак не привезут. Ежели я вам его дам, да десять амфор разом останется только три. И что мне прикажешь наливать остальным? ‒ развел руками лысеющий Гелен, а затем демонстрируя Антонию пустую амфору, которую опустошили вчерашние гости. - Так это не беда, дружище, считай, что Фортуна сегодня снизошла в это богами забы... Благословленное место, Гелен, ‒ с этими словами Антоний резко хлопнул по столу хозяина, опрокинув пустой кубок. ‒ Сегодня я хочу, чтобы тут было весело, так что вино присутствующим за мой счет!       Другой рукой он подозвал одного из подручных со звенящим мешочком и щедро высыпал сестерции на стол трактирщика. Гелен уже не раз видел Антония в свой таверне, но не переставал удивляться расточительной щедрости народного трибуна, который всегда платил больше необходимого на пару монет. С другой стороны, деньги для Марка не были самоцелью, а лишь средством для красивой жизни. - Ох, ну так с этого и стоило начинать, Антоний. Кхм, Рудия, живо толкни этих двух лентяев, пусть приготовят для наших дорогих гостей все самое лучшее! И чтобы через три минуты тут были все десять амфор! ‒ от души прикрикнул на одну из своих помощниц Гелен. Он так завелся от щедрости Антония, что казалось сейчас сам сорвется и побежит в соседнюю винодельню, дабы выжать побольше вина.       Антоний, уже предвкушая хорошую и веселую ночь вальяжно вытянулся за своим столом, окруженный верными бойцами ‒ память о судьбе старого друга Клодия не давала покоя. Но тут не было угрозы для народного трибуна, даже если бы какой-то осмелевший от обилия вина, то быстро бы об этом пожалел. Антоний хоть и любил погулять и выпить не терял формы и мог запросто выбить обидчику пару зубов. Его подруга Киферида обвивала его шею своими руками, что-то страстно шепча на ухо. Один из помощников Марка по виду южанин поклонился и поцеловал перстень на руке Антония, как это было принято у патронов и клиентов. - Мой господин, я бы рекомендовал вам быть поскромнее и поосторожнее, ‒ выпрямился после поцелуя руки долговязый южанин с бритой головой. ‒ Здесь безопасно, никаких псов оптиматских за стадий десять не видать, но ведь если прознают об этом опять гадость какую сочинят. - Да брось, Тирон, сюда что, Цицерон какой заявится? Этот пожиратель персиков сюда не сунется, даже если будет бежать от бешеных псов и бандитов! ‒ расхохотался Антоний, услышав опасения своего доверенного клиента. Он по-дружески хлопнул того по плечу, приглашая за свой стол. ‒ Тирон, слушай, у меня выдались паршивые дни, я хочу отдохнуть, повеселиться, утонуть в вине и объятиях какой-нибудь горячей красотки вроде Кифериды. - Так он опять гадость какую про тебя наболтает своим поганым языком, любимый, ‒ обвивая шею Антония, будто лозами пропела его подруга. Она абсолютно не стеснялась демонстрировать свою привязанность Антонию на публике, чему тот и сам был рад. ‒ Вот знаешь, я бы его языку нашла применение получше. - И пусть болтает, Киферида. Твой язык мне нравится куда больше, ‒ чуть отдаваясь объятиям ветреной и легкомысленной женщины, кивнул Антоний. ‒ Одной попойкой больше, одной меньше, какая разница? Неужто от того, что я проведу время с моей скучной женой Гебридой он станет больше меня уважать?       Киферида лишь звонко посмеялась, покрывая поцелуями шею народного трибуна, пока его подручные помогали хозяину расставлять амфоры с вином для гостей. Все споры, которые еще оставались у гостей прекратились, всем хотелось прильнуть к щедрости Антония. Одиноко сидевший Сервий на минутку оставил свои размышления. Сегодня Фортуна определенно решила улыбнуться ему и подарила такой идеальный шанс исполнить последнюю волю своих соратников. Оставалось лишь придумать как Антоний с удовольствием смотрел как плебеи и вольноотпущенники пьют за его здоровье и славят его щедрость. В этом обществе ему явно было приятнее, чем в Сенате. Тут не было излишней чопорности, манерности или сквозящего лицемерия от мраморных истуканов в белоснежных тогах. Тут бурлила и била ключом жизнь, римская жизнь для большинства жителей Вечного Города, а не пары тысяч изнеженных аристократов. Перекинувшись шепотом парой фраз с Тироном, Марк резко осушил кубок вина, а потом демонстративно грохнул им по столу. - Ф-ф... Ну и вино конечно, кислятина... Какого Плутона, Гелен? В прошлый раз оно было нормальным! ‒ не скрывая раздражения бросил Антоний. Остальным гостям было все равно, за чужой счет любое вино казалось фалернским. - Прости, Антоний, после твоих Сатурналий в моем заведении осталось только такое вино. Все лучшее ты выпил со своими друзьями, ‒ снова развел руками хозяин постоялого двора. Всего пару недель назад прошел главный римский праздник, который народный трибун провел в компании ветеранов и вольноотпущенников. После этой гулянки у хозяина заметно оскудели запасы, а вот кошель распухал от монет. - Да чтоб тебя! В следующий раз пойду к иллирийцу Агрону, так у него хоть цекубское есть всегда. А твое как тускуланское, только еще и прокисшее! ‒ пробурчал Антоний, намеренно упоминая конкурента Гелена. Вино он, правда, допил, но делал это с таким выражением лица, будто он снова слушал унылейшие речи Цицерона. ‒ Такое я по дешевке и в амфитеатре купить смогу! - Твоя воля, Антоний. Зато у этого Агрона ни альбанского, ни фалернского днем с огнем не сыщешь, ‒ на удивление спокойно отреагировал Гелен, получив шанс так неявно поддеть своего конкурента. - Ладно, Меркурий и Бахус тебе судьи, Гелен. А я бы поиграл с Фортуной. Притащи табулу, надеюсь хоть она-то на месте. Хоть какое-то веселье будет, ‒ потребовал Антоний, понимая что сегодня привычной попойки ждать не придется. А вот скоротать время за игрой он был бы рад. - Господин Антоний, Сатурналии кончились и азартные игры у нас запрещены, чтобы не гневить великих богов, ‒ уклончиво заговорил трактирщик, отбивая пальцами дробь по своему столу, изредка что-то покрикивая в сторону кухни. - Да брось, Гелен, кому не плевать на этот запрет?! Ты просто в обиде за то что я на Сатурналии тебя в табулу обыграл подчистую. Хотя выигранное альбанское было хорошим, не то что сегодняшнее пойло, ‒ всплеснул руками Антоний, случайно отправив глиняный кубок на пол. ‒ Так что давай, тащи ее сюда, может Фортуна благословит тебя и отыграешься. - Ох, у тебя отыграешься... ‒ обреченно бросил Гелен. Он конечно знал эту любимую римскую игру, но опытный Антоний не раз обыгрывал его.       Вздохнув, Гелен скрылся в маленькой боковой комнатушке и вернулся, держа в одной руке доску, а в другой чашу с синими и белыми фишками. Табула простая и любимая многими римлянами игра, Сервий как и другие римляне прекрасно был с ней знаком. Старые аристократы давно запрещали азартные игры и во все дни, кроме Сатурналий игра в нее каралась штрафом. Но кого это останавливало? В нее играли пожалуй везде, в тавернах, в легионах, в торговых лавках и в морских путешествиях. Там где не было доски ее рисовали, чертили или вырезали на земле или столах. Даже Римский Форум не избежал участи быть исцарапанным какими-то нетерпеливыми игроками. В итоге хоть запрет и был, но мало кем соблюдался и почитался.       Антоний, чуть раздраженный плохим вином взял доску и с предвкушением поднял ее вверх, приглашая кого-нибудь сыграть с ним партию другую. - Ну что, граждане и неграждане Рима, найдется смельчак, который сыграет со мной и обыграет меня?! ‒ прогремел голос Антония по всей таверне, что самонадеянно потряс доской перед присутствующими.       В зале однако на Антония мало обращали внимания. Грек-актер все также бормотал свои реплики, уткнувшись в записи, легионеры Цезаря и Помпея были больше заняты друг другом, споря теперь за амфорой вина. Даже три приятеля плотник, носильщик и повар продолжали обсуждать своих гарпий. Антоний уже нахмурился, чувствуя что придется играть с Киферидой или Тироном, в чем не было никакого интереса. Клиент и любовница чаще поддавались и не пытались у него выиграть, что дико бесило Марка. Ему хотелось настоящего соперника, состязания ума и удачи. И в этом был шанс, который выпадает лишь раз. - Я сыграю с тобой, благородный Антоний! Я Сервий Лонг из Пятого Македонского и я принимаю твой вызов, ‒ поднявшись из-за стола, произнес легионер.       Антоний с удовлетворением выдохнул и жестом пригласил Сервия за свой стол, указав Тирону и Кифериде освободить места. Лонг не боялся силы или власти Антония. Он прошел через Тартар, где не имели значения титулы и слава. Что ему какой-то народный трибун, пожелавший сыграть разок в табулу. Это был идеальный шанс попасть к Цезарю и исполнить долг перед своими соратниками. И если для этого надо было обыграть Марка Антония, что же, он бы это сделал. - Сервий Лонг значит? Что же, хоть у кого-то в этой таверне есть смелость. Или глупость, ‒ с долей почтения проговорил Антоний, опускаясь на скамью и раскладывая доску. Синие и белые фишки занимали свои места на поле, как и три белых кости. ‒ Твоя ставка легионер? - Пятнадцать сестерциев, ‒ коротко отрезал Сервий. Денег у него много не было, часть выплаченного незадолго до рокового похода жалование, да несколько сотен сестерциев, на которые расщедрился наместник Гортал, отправляя его в Рим. - Пятнадцать?! Всего?! Это же несерьезно! Ты бы еще на каштаны или камушки предложил сыграть, как это делают дети, ‒ покачал головой Антоний, хоть от игры и не стал отказываться. - Поверь мне, благородный Антоний, мне довелось повидать такое, что мне за счастье просто сыграть в эту игру. К тому же, ты сам не ради денег играешь, верно? - спокойно принял возмущения Антония легионер, выкладывая на стол свои пятнадцать сестерциев. Не такая уж и большая сумма, но та, которой можно было пожертвовать. Увидев, как Антоний потянулся за своими деньгами, легионер резко остановил его, протянув руку вперед, чуть не опрокинув пустую чашу из-под фишек. ‒ Нет, деньги ставлю я. Если выиграю, я попрошу тебя о другом, благородный Антоний. - Только не проси консульской должности, Сервий. Хотя знаешь, возьми десяток последних консулов и ты был бы лучшим из них, ‒ чуть посмеявшись попросил в шутку Антоний. Ему определенно понравился этот смелый и в меру дерзкий легионер. Чем-то он напоминал ему самого себя, хотя Антоний не мог не заметить, что за сей дерзкой маской скрывается какая-то леденящая пустота. ‒ Чего же ты хочешь от меня, Сервий? - Встречи с Цезарем, господин. Я слышал, вы с ним друзья. Мне очень нужно попасть к диктатору и чем скорее, тем лучше. У меня нет тысяч сестерциев, чтобы купить место в огромной очереди, как нет и двух месяцев, чтобы в ней отстоять, ‒ изложил свое требование Сервий, взяв в руки кости, чтобы начать свой ход. - Хо-хо, клянусь Юпитером и Юноной, я таких наглецов давно не встречал. Да, друзья мы, хотя не думаю, что он сейчас будет рад меня видеть. У него свои дела, свои планы, которые не всегда я способен постичь. Поэтому сижу тут с тобой, а не на консульской скамье, ‒ Антоний чуть грустно вздохнул, его работа начальником конницы явно не привела Цезаря в восторг и с тех пор они мало виделись. Предаваться воспоминаниям было некогда и Антоний протянул руку вперед, принимая условия легионера. ‒ Можешь на меня положиться. Обыграешь меня, встретишься с Цезарем.       Сервий пожал руку. Какой-либо страх окончательно испарился. Если Антоний так легко принял его условия, то встреча с Цезарем будет вопросом времени. Да, Марк Антоний был хорошим игроком, но и Сервий Лонг играл не хуже. Холодными и тоскливыми ночами на привалах или в каструме он часто перекидываться в табулу с соратниками, да и выигрывал часто, особенно у повара Лукана, получая от него дополнительные порции. Вспомнив столь далекие, будто из другой жизни дни, Сервий тяжело вздохнул.       «Эх ты, невезучий повар, больше не отведать мне твоей стряпни», ‒ пронеслось на мгновение в голове у Сервия, отчего тот замер, подобно мраморной статуе. Но минутная слабость исчезла, уступив место холодному расчету и решимости.       Игра началась. Табула была по-римски проста и в этом гениальна. Всего-то надо было вывести все свои фишки с доски по кругу раньше соперника, полагаясь как на стратегию, так и на удачу, меча кости и моля Фортуну о благосклонности. Антоний играть умел и поначалу даже скучал. - Так ты говоришь из Пятого Македонского? Повезло тебе, что не встретились с тобой при Фарсале. Считай счастливчик, отправился на границу с Дакией. Говорят самое скучное место в мире, ни лупанариев, ни гладиаторов! Я бы там помер от скуки еще быстрее, чем здесь, ‒ поинтересовался Антоний, желавший побольше узнать о дерзком смельчаке.       У Лонга застрял ком в горле. Вряд ли Антоний так издевался над ним, ведь действительно граница с Дакией хоть и была неспокойной, считалась местом, где можно пересидеть немалую часть службы. Так и сам Сервий думал и все его друзья. Даже когда они пришли на Истр было ощущение, что они просто убивают время безо всякой пользы. Кто же знал, что все так обернется и тем, кто уцелеет, придется спасаться бегством. Вздохнув, легионер успокоился и с каким-то безразличием метнул кости в свой ход. - Не все так просто, Антоний. С виду да, место тоскливое и унылое, лишь летом там тепло. Туда бы неугодных ссылать из Рима. Даже даки в последнее время не беспокоили, ‒ издалека начал разговор Сервий, будто прощупывая, насколько Антоний готов его слушать. Прошлый раз рассказ про чудовищ в лоб окончился самым неприятным образом. Зато Фортуна улыбнулась и легионер получил целых десять ходов, нагоняя ушедшего вперед Антония. - Что может быть сложнее очередных варваров? Мы с тобой римляне, Сервий, мы воины, для которых война это работа. А бить всяких варваров нам сами боги велели. Хотя я слышал, что даки это какие-то звери, похлеще галлов или германцев будут, ‒ пожал плечами Антоний, чувствуя что Лонг что-то недоговаривает.       Бросок и восемь указала Фортуна. Не лучший вариант, но Марк сохранял лидерство, да и смог срубить пару фишек Сервия, убежавших слишком далеко вперед. Сестий ответил девяткой и вернул утраченные позиции, заодно забрав три фишки Антония. - Может быть, да и даков мы почти не видели. Но знаешь, Антоний, лучше бы мы встретили даков. Ты можешь представить себе чудовищ, будто бы рожденных Тартаром в наказание людям? А они там были. Огромные, мохнатые с когтями, что твой клинок и клыками, что кухонный нож. Быстрые, беспощадные, безжалостные, преследующие своих жертв чудовища, ‒ начал рассказ Сестий неестественно замогильным, притихшим голосом. Перед глазами вновь появлялся этот кошмар, грозясь затянуть его в себя вновь.       Повисла тишина, а затем грохот костей о доску. Рука Антония разжалась без его воли и трибун взирал на две выпавшие двойки и единицу, а затем и на самого Сервия. То, что ход выдался крайне неудачным померкло на фоне открывшихся известий. Трибун замер в нелепой позе с полуоткрытым ртом да так, что едва не забыл про свой ход. - Чудовища Тартара говоришь? А откуда они в Дакии-то? Цезарь мне говорил, что те крылатки гарпии подружились с понтийским царем, но его вместе с ними и разбили, ‒ наконец вернул дар речи Антоний и теперь крепко призадумался, то ли над Дакией, то ли над тем как сходить своими фишками, чтобы их не срубил Сервий и не потерять из-за этого несколько ходов. - Если бы я знал, Антоний, если бы я знал. Но они там и их там очень много. Сотни, а может и тысячи. И все разные. И поверь, трибун, тебе не захочется с ними встречаться... Я до сих пор слышу внутри их рычание, ее голос... Который зовет меня, ‒ вновь похолодело все в душе Сервия и он дрожащий рукой едва не уронил кости в кубок с вином, за которым машинально потянулся. Но выпавшая шестерка позволила ему сохранить лидерство и подойти к самому краю доски передовыми фишками. ‒ Ни один из моих друзей не выжил и не вернулся, а я здесь, чтобы исполнить долг и поведать Риму и Цезарю о страшной угрозе. - Так вот зачем ты решил сыграть со мной в табулу на встречу с Цезарем, ‒ дошло до Антония, который теперь старался загнать две пешки со старта доски до последней четверти, где застряли остальные десять и по правилам не могли двигаться. ‒ Почему же ты сразу мне не сказал? Это же информация чрезвычайной важности! - Я боялся, что ты не поверишь мне. Ведь были и такие, кто считал меня беглецом, трусом, дезертиром, лжецом. Сколько обид и унижений я претерпел за время путешествия, ‒ признался Сервий, причем с каждым словом он делал ход, перескакивая замершие синие фишки Антония и выводя четыре за пределы доски. ‒ Поверь, нет ничего хуже пережитого кошмара. Хуже лишь то, когда в твои кошмары не верят. - Я тебя понимаю, легионер, не поверишь, но я знаю, что такое быть оклеветанным и непонятым. Непонятым даже твоим лучшим другом, ‒ услышав объяснения, сочувственно произнес Антоний, вспоминая свои последние перепалки с Цезарем. Его фишки наконец добежали до последней четверти поля, но половина всех фишек Сервия уже была выведена. А у Антония таких было лишь две.       Марк, тихо ругаясь почесывал голову, думая как ему быть. Давненько он не брал в руки фишек и еще дольше никому не проигрывал. Но здесь не было обиды, наоборот в глазах Антония Сервий видел неприкрытое уважение и удовольствие. Наконец ему подарили, пусть и волей Фортуны достойного соперника. Тира, которая все никак не могла найти себе спутника на ночь на этот раз подплыла к проигрывающему трибуну и уже собиралась оплести его шею своими длинными, как лозы руками. - Антоний, каков красавец. Помнишь как нам было хорошо вдвоем на Сатурналиях? Море вина и такой могучий воин... М-м, незабываемая была ночь. Позволь мне скрасить горечь твоей неудачи, ‒ сладко зашептала она, уже не первый раз встречая здесь Антония и зная, как охмурить. - Эй, ты, вообще-то сегодня он будет делить ложе со мной, продажная ты девка, иди лучше вот к тем рабам, им себя предложи! ‒ подала голос до того скучавшая и наблюдавшая за игрой Антония Киферида, надеявшаяся после того как ее любовник наиграется, провести с ним страстную ночь. - Вы ничего не понимаете, благородная госпожа, я не буду вам мешать. Наоборот, я могу сделать ночь краше и для него и для тебя, ‒ Тира, уже привыкшая к такому обращению не обиделась, а цокнув язычком сострила в адрес любовницы Антония.       Сам Марк сделал последний символический бросок, выводя с доски еще пять фишек, но после следующего броска Сервия признал свое поражение. После этого он обернулся к вившейся вокруг него блуднице и слегка шлепнул ее. - Благодарю тебя, прекраснейшая из доступнейших, но я не могу остаться здесь на ночь. Но может в следующую ночь я позволю тебе погреть мое ложе, ‒ улыбнувшись отказался Антоний, тем не менее отсыпав Тире пару сестерциев. В такие дни щедрость Антония не знала границ.       Пробурчав что-то невразумительное, Тира все же взяла пару монет и снова отправилась шататься по залу в поисках работы на ночь. А Антоний, наливая себе еще кислого вина собирался сворачиваться. - Ты хорошо играл, Сервий, пусть не без удачи, но обыграл меня, ‒ похвалил и поблагодарил соперника за игру трибун. - Господин Антоний, будьте осторожнее. Мне не нравится ее настойчивость, с которой она крутится тут. К тому же, она слишком красивая для обычной женщины, ‒ неожиданно поделился своими страхами и опасениями Сервий, которому эта блудница не понравилась с первого взгляда.       Антоний сначала вытаращив глаза смотрел на Сервия, а потом не выдержал и расхохотался, едва не подавившись вином. Да еще и ударил по столу так, что едва не перевернул доску с оставшимися фишками. - Слишком красивая?! Ха, я видывал и получше, ‒ от смеха Антония, казалось, задрожали деревянные стены и зазвенело стекло на столах. ‒ Друг мой, Сервий, ты из каких таких краев здесь, что для тебя Тира слишком красивая? Неужто даже в Дакии все настолько ужасно, что для тебя и Тира слишком красивая?! - А я видел и подешевле. Двадцать пять сестерциев! Пусть она себе эти двадцать пять сестерциев в рабочее место засунет, ‒ поддакнул Тирон, разом хлопнув полный кубок вина и потом хлопнул уже кубком по столу, за которым сидел со своими громилами.       Сервий Лонг проглотил язык со стыда. Что-то в этой продажной красотке не давало ему покоя. Чем-то походила она на ту внезапную в Одессосе гостью, которая оклеветала его перед всем гарнизоном. Он не знал наверняка, но чувствовал, что она не та, за кого себя выдает. Быть может эти твари научились принимать человеческий облик. К своему ужасу стоило признать, были они и красивы и притягательны и в облике человеческих женщин затмевали других красотой. Возможно он зря подозревал нагловатую Тиру, но та беглянка не давала ему покоя, в ушах лился ее голос, подобный медовой патоке. - Так ты поможешь мне встретиться с Цезарем, Антоний? Как видишь, я победил, ‒ попытался сменить тему покрасневший от стыда и собственных нелепых подозрений легионер, напоминая Антонию об условиях их игры. - Помочь тому, кто обыграл меня? Конечно, друг мой Сервий. А ведь Фортуна и мне улыбнулась сегодня, раз я нашел тебя. Я отведу тебя к Цезарю и это даст мне шанс вновь примириться с ним. А это тебе, за хорошую игру, ‒ Антоний отсчитал из своего мешка пятнадцать сестерциев и великодушно передал их Сервию. Новые сведения заставляли его чувствовать себя не проигравшим, а в какой-то степени победителем. ‒ Собирай вещи, переночуешь у меня. Вино тут бывает хорошее и в табулу сыграть можно, но кровати тут хуже голого камня. Поверь, на них ты даже пьяным не уснешь, только если не подложишь под себя кого-то еще!       Марк по-дружески хлопнул смутившегося легионера по плечу и пошел рассчитываться с хозяином таверны, заодно приказав и своим подвыпившим громилам и Кифериде сворачиваться и готовиться к выходу. Антоний собирался тут пробыть до глубокой ночи, а то и рассвета, но появление легионера спутало его замыслы. И спутало к лучшему.       Сервий Лонг, сжимая таблички чуть дрожащей рукой, последовал за Марком Антонием, удаляясь все дальше от таверны. Он снова был на шумных и гудящих узких улочках Рима, но теперь вместо того, чтобы протискиваться через лес людей, дорогу от редких гуляк и потенциальных грабителей расчищали громилы Тирона. Теперь, как надеялся Сервий, кошмары отступят и души его соратников обретут покой и не будут его терзать здесь, вдали от злосчастной Дакии и те монстры уйдут из его снов, позволив зажить нормальной жизнью.

******

      Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небосвод над Тирренским морем в оттенки пурпура и золота. Прохладный бриз играл с листвой оливковых деревьев, окружавших просторную виллу из белого мрамора. И здесь на широкой террасе в прохладной тени на клине возлежала Кальпурния. Синие глаза полные задумчивой скорби устремились куда-то вдаль, то ли в бескрайнее небо, то ли в безбрежное море. Даже на вилле своего отца, в своем доме матрона не снимала привычную синюю столу. Тонкие пальцы механически и безучастно крутили опустевший серебряный кубок.       На соседней столе, подперев голову рукой смотрела на подругу Фульвия, медленно потягивая фалернское вино из своего кубка. Впервые посетила она лучшую подругу после ее отъезда из Рима. И хотя Кальпурния радушно приняла гостью, видела жена Куриона как гложет и терзает ее боль изнутри. Фульвия не слышала разговоров жены Цезаря с мужем и не видела сцен, но сердцем своим понимала причины тревоги. Боевитой и активной Фульвии было даже как-то неловко лежать в тишине и слушать шелест листвы и шум далекого моря, но не знала что говорить.       Прошли дни, а Кальпурния все не могла выбросить из головы свой последний разговор с изменчивым мужем. Слова сказанные и продуманные тогда в голове теперь были выбиты в ее душе, как на каменной плите. Матрона пыталась гнать прочь мрачные мысли, но те возвращались, словно фурии, раз за разом терзая ее душу и разум. И чем больше она об этом думала, тем сильнее наполнялась она ненавистью и завистью к египетской шлюхе.       Она не знала, была ли искренней любовь между ней и Цезарем, но Кальпурния понимала, почему он предпочел ее. У нее был богатейший Египет, она была молода и красива, в то время как законная жена ощущала медленное увядание, да и в молодости не сказать что была Венерой. На супружеском ложе она не была столь страстной, какой по слухам была Клеопатра. Хотя когда она в последний раз вообще исполняла супружеский долг? Год-два назад или пять? Кальпурния в браке была подобно весталке, что хранила верность вечно отсутствующему мужу, отказавшись от близости с другими и удовольствий.       У Цезаря всегда хватало дел, которые для него были важнее семьи. В последние десять лет она могла по пальцам руки пересчитать встречи с ним. Вечно звали его военные походы, слава и жажда триумфа. Манила его и абсолютная власть, что была для Цезаря желанней жены. Да, Кальпурния слышала слова о том, что он хочет построить лучший Рим для всех, подарить процветание всем и богатым и бедным. Но неужели так трудно было подарить немного счастья и процветания ей? Кальпурния была будто чужой, жалкой тенью великого мужа, которой Цезарь словно сам тяготился. - Кальпурния! Эй, хватит забивать себе голову всякими глупостями и неурядицами, ‒ не выдержала уже получаса молчания подруги Фульвия, с раздражением грохнув кубком по столику, едва не расплескав остатки вина. ‒ Ты пригласила меня сюда, но ты молчишь. Я от тебя за весь день ничего кроме приветствия не услышала! Кальпурния, погруженная в мрачные мысли вздрогнула и из оживших пальцев выскользнул кубок. Она была в каком-то своем мире, наедине со своим горем и страданиями и Фульвия весьма грубо ее оттуда вырвала. - Прости Фульвия, но я не знаю, кому нести печаль свою. Тебя я знаю уже много лет и ты едва ли не единственная, кто дружила со мной не из-за статуса или богатства, ‒ встрепенувшаяся Кальпурния тяжело вздохнула и все же повернулась к подруге. ‒ Не могу я стерпеть унижения, которым подвергли меня за годы моей верности.       Тут без лишних слов и пояснений было понятно, о чем говорит Кальпурния. Об этом шептался весь Рим, а то и вся Италия, про любовь между Цезарем и египетской царицы. И ведь ее муж мог это опровергнуть, развеять ложь, что отравляла ее душу и их жизнь. Но нет, он посмел пригласить Клеопатру в Рим и поселить ее в их общем доме. Матрона была готова терпеть всякие унижения, ведь жена Цезаря должна быть превыше любых подозрений. Ей было противно думать о том, как Клеопатра ходит по дому, что делила она раньше с мужем, как спит на их общем ложе. Все эти мысли разжигали бессильную ненависть к Клеопатре, что лишила ее мужа и к самой себе, за то что не была достаточно хороша для него. - О, Веста, ведь знаешь что я была праведна и верна своей брачной клятве, не допуская и мысли об измене? И почему, о Веста, допустила ты ее нарушение моим мужем? Почему ты обрекла меня на это и когда закончишь мое испытание? ‒ протянув руки к небу, сыпала в бессилии вопросами и упреками Кальпурния. Ответа ей не было, а Фульвия тяжело и сочувственно вздохнула. - А, ты все еще держишь в голове эту египетскую царицу? ‒ Фульвия на удивление дипломатично отзывалась о любовнице Цезаря, хотя и выражала искреннее сочувствие своей подруге. Грубоватая матрона пыталась ее приободрить, заставить уйти от сих мрачных мыслей.       Фульвия испытывала некие симпатии к Клеопатре и даже зависть. Но дело тут было вовсе не в красоте, мудрости или знаниях. Тут дело было во власти, которой обладала Клеопатра. Фульвия симпатизировала не столько самой царице, сколько ее статусу. Здесь в Риме о таком она могла лишь мечтать в самых смелых фантазиях. Она видела покорность и обожание, с которым смотрели на повелительницу египтяне, как на живую богиню. И Бамбула мрачнела, понимая что в Риме такого ей не видать. - Шлюха она, а не царица! Ведь слышала ты про ее многочисленных любовников, что погибали после ночи с ней? Таким место в лупанарии, а не на троне! ‒ неожиданно резко и грубо выпалила Кальпурния, мгновение спустя сама испугавшись своей же резкости. - Кальпурния, ну не говори ты так! Это мне, Фульвии ругаться пристало, а не тебе, ‒ ее подруга лишь неловко улыбнулась, приподнимаясь на своем клинии. Отводя рукой спадавшие волосы, Бамбула думала как помочь Кальпурнии. ‒ Не бери эту царицу в голову! К тому же я сама прекрасно знаю о непостоянстве мужчин, особенно таких как Цезарь и его друг Антоний. Не стоит понапрасну лить слезы над их глупостями и ошибками. - Но тебя-то не меняли, Фульвия. Не стоял же выбор у Клодия или Куриона между тобой и правительницей богатой страны... которая к тому же что моложе и красивее тебя, ‒ совет Фульвии Кальпурния не оценила и лишь покачала головой. Она аккуратно подняла упавший кубок и посмотрела в него, будто желая увидеть там свое отражение. - Да, не меняли меня на царицу египетскую или мавританскую, но я пока так и не связала себя с тем, кого я действительно люблю, ‒ вздохнула уже Фульвия, признавая что ее опыт в любви немногим лучше, чем у подруги. Любовь к Антонию всегда была в ее сердце, но судьба никак не позволяла им сойтись вместе по всем правилам и законам. ‒ Ты подумаешь, что я сошла с ума раз люблю человека, который в лупанариях ночевал чаще, чем дома. - Эх, Фульвия, тебе этого не понять. Ты хоть уже во втором браке, но ведь твоя любовь была счастливой. У тебя есть дети и от Клодия и малыш Куриона. А у меня... Я не помню когда в последний раз я была рада любви, а не терпела от нее боль и унижение, ‒ не сдавалась в своем унынии Кальпурния, но по крайней мере теперь она могла выговориться перед подругой.       На сей раз неловко замолчала Фульвия, сраженная замечанием Кальпурнии. Понятно, то было самобичевание несчастной матроны, но оно заставило Бамбулу призадуматься. Назвать себя несчастной она не могла, но и счастливой себя как-то тоже не ощущала. Скорее ее проблема была действительно не такая, как у Кальпурнии, хоть ее боль Фульвия и понимала. - Несчастная любовь... Не сказала бы, что я не была счастлива, но счастья меня всегда лишали. Я обретала любовь лишь ради того, чтобы потерять ее и так уже второй раз. Первый раз этот бандит и головорез Милон, во второй его болтун-адвокатик, да его друг Катон, ‒ развела руками Фульвия, признавая что в словах Кальпурнии была доля правды. Клодий погиб от рук бандитов Милона, который оставил ее вдовой, а сына и дочь сиротами. Курион же отправился в Африку, оставив ее с недавно родившимся сыном. Что с ним и как он, Фульвия не знала уже давно. Проглотив эту горечь, матрона продолжила. ‒ Я уж не говорю о том, что тот кого я по-настоящему люблю, переспал с половиной Рима. - И как ты только его терпишь, Фульвия? Неужто нет у тебя никакой гордости или достоинства? Почему ты позволяешь Антонию такие выходки? ‒ Кальпурния без труда догадалась о ком говорит Фульвия. Она просто не могла понять или представить, как Фульвия могла переносить постоянные загулы и измены Антония, в то время как она казнила себя еще из-за непроверенных слухов о египетской царице. - Хороший вопрос, Кальпурния, я признаться и сама не знаю, ‒ этот вопрос заставил Фульвию нервно посмеяться, она и вправду как-то всерьез не задумывалась об этом. Антоний был ее другом и она мечтала о браке с ним. Она помогала ему вести дела в Риме, поднимать плебеев и бедняков на борьбу за свои права. Но сейчас Фульвия пыталась найти ответ, почему, несмотря ни на что, не отказалась она от своей любви. ‒ Знаешь... Это прозвучит странно, но думаю дело в количестве этих измен. Их так много, что я не воспринимаю их всерьез. А его потаскух я просто не воспринимаю как соперниц. Он поделит с ней ложе разок, ну может два, но сердцем он будет моим. К тому же, не в обиду Младшей Гибриде, но я понимаю почему Антоний выбирает путь измен. - Ох, Фульвия, я тебе завидую и не завидую одновременно, ‒ усмехнулась и поразилась собственной мысли Кальпурния. Но тут была иная проблема и рассуждения Фульвии помогли ее увидеть. ‒ Но с Клеопатрой по-другому. Я боюсь, что именно ей он решил отдать свое сердце. Представь, что если бы Антоний всерьез влюбился в нее, забыв про тебя и забыв про всяких, как ты говорила, потаскух из лупанариев. Вот что меня тревожит. Что между нами будто бы прошла трещина и она расколола наш общий дом и вновь ему уже не соединиться.       Фульвия тут притихла, думая над сказанным Кальпурнией. И Бамбула поймала себя на мысли, что она и вправду не знала как быть, если бы Антоний решил ее всерьез променять на ту же Клеопатру. От одной этой мысли у Фульвии несколько похолодело внутри и, нервно теребя свою столу, стала она понимать, что терзало Кальпурнию. - Признаться... Я даже не знаю что ответить, Кальпурния, я никогда об этом не думала. Я всегда считала, что занимала особое место в его сердце и что так будет всегда. Но теперь я начинаю это понимать, ‒ честно ответила матрона и, чтобы отвлечься от мрачных мыслей плеснула полный кубок фалернского вина. Неторопливо потягивая его, Фульвия отогнала эту мысль прочь. ‒ Я думаю, что у тебя с Цезарем еще не все потеряно. Мне кажется он все же любит тебя, хотя может и сам не понимает насколько.       Кальпурния ничего не ответила, хоть и была тронута заботой подруги и ее словами. В какой-то момент она хотела, чтобы все это кончилось и все прекратилось. Но беда была в другом. Мог Цезарь позабыть жену и вышвырнуть ее из своего сердца ради другой, но Кальпурния не могла позволить себе такой роскоши. И это больше всего убивало ее, заставив вновь погрузиться в грустное безмолвие. - Слушай, Кальпурния, давай хоть немного отвлечемся от этого и повеселимся уже? Завтра как раз гладиаторские бои будут в Кумах, ‒ видя, что обсуждение амурных дел не вернуло подругу в чувство, Фульвия избрала другой подход. Она поднялась со своего ложа и подошла к лежащей и смотрящей вдаль со своего клина. ‒ Подруга, ну улыбнись ты хоть ради меня. Мне и самой грустно становится, когда я тебя такой вижу. - Нет, Фульвия, прости. Я понимаю, что ты хочешь помочь мне, но нет у меня пока желания смотреть кровь и выпущенные внутренности, ‒ неловко отказалась Кальпурния, вновь погружаясь в свои мрачные и гнетущие мысли. Она ценила заботу Фульвии и, пусть с огромным трудом, попыталась натянуть на лицо улыбку. - Ну давай хоть до Байи доберемся! Расслабимся в прекрасных термах. Их вода так помогает уставшему телу и уносит прочь тревоги и заботы, ах, ‒ мечтательно произнесла Фульвия, вспоминая как в прошлый раз была там. Купаться в тамошних водах, полностью в них погрузиться. И не забыть того блаженства и покоя, что дарило то место. ‒ Ну, Кальпурния, что скажешь? Я не прошу тебя прямо сейчас туда собираться, быть может завтра или послезавтра? Мне все равно пока спешить некуда.       Кальпурния ничего не ответила Фульвии. Молча и как-то безжизненно она вырывала лепестки из розы. Никак она не могла выбросить из головы эту горделивую и надменную египетскую царицу, пусть и видела ее лишь раз издали.       А что она сама? Она не обладала знатными титулами и несметными сокровищами. Не было у нее и сотен тысяч подданных, почитавших ее за богиню. Не было страны, что могла в хороший год прокормить всех по берегам Маре Нострум. Кальпурния боялась об этом думать, но мысль та грызла ее душу. Может это правда? Может она и вправду недостаточно хороша для самого Цезаря? Вроде и рассказала она Фульвии о своих проблемах, но это только чуть смягчило боль, но не убрало ее. - Госпожа Кальпурния, там гостья стучится в ваши врата, просит принять ее на ночлег. Говорит травница она с юга, ‒ напряженное и грустное молчание двух подруг прервала служанка Кальпурнии Фелица с загорелым лицом. Она низко поклонилась матроне, поведав о незваной гостье и теперь смиренно ждала распоряжений.       Фульвия подозрительно нахмурилась, услышав весть о знахарке. Ее грустноватая задумчивость из-за переживаний Кальпурнии сменилась гневом и раздражением. - Тряпкой ее гони, Фелица, который полы моют! Будет еще эта шарлатанка пороги обвивать! ‒ ответ матроны-гостьи был коротким и суровым. - Погоди, Фульвия, пусть войдет, ‒ Кальпурния слегка встрепенулась, услышав весть о необычной гостье и она не спешила гнать путницу. Фульвия лишь тихо выругалась, но не возражала, все же на этой вилле она и сама была гостьей.       Через минуту Фелица вернулась в сопровождении гостьи. Знахарка не была древней старухой, как их обычно себе представляли. Обычная, казалось бы женщина средних лет с немного огрубелым и обветренным от долгих странствий лицом. Хотя Кальпурния призналась себе, что выглядела она для своего ремесла симпатичной. Знахарка натянула приятную улыбку и отвесила неуклюжий поклон каждой матроне, да так что зазвенела сумка за ее спиной. - Благодарю вас, благородная госпожа за то, что впустили уставшую Лаодику в свой дом, ‒ опершись на старый, потертый посох произнесла незваная гостья. Голос ее был не самым приятным или чарующим из-за тяжелых трудов, но была в нем какая-то нежность. - Говори, чего тебе надобно? Зачем стучалась ты в ворота благородной Кальпурнии? ‒ грубо перебила знахарку Фульвия, не позволив толком представиться. - Фульвия! ‒ выпалила возмущенная бестактностью подруги Кальпурния. - Госпожа, смиренно прошу простить мою неосведомленность, я лишь путешествующая знахарка Лаодика не более. Брожу по югу Италии, по Аппиевой дороге, помогаю где пригожусь. Обучена врачеванию, заговорам, гаданиям да снадобий приготовлением, ‒ знахарка в дорожном плаще чуть опешила от грубости матроны. Однако быстро улыбнулась вновь, показывая что не держит зла. ‒ Держу путь в прекрасные Байи, снадобья свои продать в термах. Там скоро праздник и хотела дочурку прибытком порадовать.       Байи и вправду были прекрасным местом. Там аристократы Рима были рады отдохнуть от городской суеты, интриг и махинаций, предавшись простым и приятным наслаждением. Роскоши тамошних терм позавидовали бы все бани Италии. Цицерон город правда не жаловал, порицая порок там царивший. Но до этих жалоб никому не было дела. - Байи дальше по дороге, от нас тебе что надо? ‒ недоверчиво процедила Фульвия, после упреков Кальпурнии пытаясь быть вежливой. Получалось очень плохо, ведь с каких пор матроне быть вежливой со всякими копающимися в земле травницами. - Ох, добрая госпожа, дорога до них далека и извилиста, а солнце близко к закату. Мне неловко и стыдно, что ступила в сей благородный дом, но боюсь я ночевать на дороге или в поле. Взгляните на меня, ‒ развела руками знахарка, держа в одной руке дорожный посох, покрытый трещинами. Тело ее конечно было покрепче, чем у Кальпурнии, но то была необходимость, а не прихоть. ‒ Как мне защититься одной от напасти ночной? Прошу принять меня как гостью лишь на одну луну, а в долгу, клянусь Юпитером, не останусь.       Фульвия недоверчиво хмыкнула, слушая речи травницы, что хотела остановиться на ночлег на вилле людей, что могли сотню таких травниц купить себе в рабы. Здесь все же была собственность знатного и богатого рода, а не постоялый двор для всяких проходимцев. Если бы эта травница так пришла на виллу Фульвии, та без раздумий спустила бы собак с цепи. - Я бы позволила, но не знаю, какое место предложить тебе, ‒ развела руками добродушная Кальпурния. Ее терзало собственное горе, до гордости, попранной Цезарем и его египетской шлюхой, не было дела. Одной гостьей на вилле больше, одной меньше, какая ей была разница? - Да хоть конуре или под небом открытым. Лишь бы спокойной за себя и товар свой была я, ‒ глаза травницы загорелись, когда дала ответ матрона. Она уже лишь за это отвесила ей низкий поклон. Сумка на плечах путницы угрожающе зазвенела и знахарке пришлось быстро выпрямиться, чтобы не растерять свой товар. - Кальпурния, не слушай ее. Я знаешь сколько их повидала и каждую, кто приблизится к моему дому провожала плетью. Это они только с виду такие добренькие и вежливые, ‒ не унималась Фульвия. Она понимала боль подруги, но не настолько, чтобы пускать в свой дом всяких проходимцев. ‒ Так что проваливай, шарлатанка! Еще раз попадешься мне на глаза, клянусь Юноной, я прикажу тебя так отделать, что тебе самой твои снадобья понадобятся! - Фульвия, чем тебе эти безобидные травницы и гадалки не угодили? ‒ в удивлении взмахнула руками Кальпурния, хлопая своими большими глазами. Она просто не понимала, откуда в ее подруге столько злобы к обычной путнице, тем более что Фульвия не отличалась презрением к простолюдинам. ‒ Разве не защищаешь ты с Антонием бедняков от произвола богачей? - Беднячек я защищаю, а вот шарлатанок и обманщиц нет! Жулики они, Кальпурния, клянусь Юноной, все до единого жулики. Дурят доверчивых людей, вытягивая из них жилы как стригои какие-нибудь. А еще те начинают верить, что чудодейственные зелья и волшебные слова изменят их жизнь вместо того, чтобы самим поменять ее, ‒ не унималась Фульвия. Кальпурния настолько ее отвлекла, что гостья и про знахарку позабыла, начав препираться с подругой.       Кальпурния начала спорить с подругой, чуть оживившись от своего горя. Знахарка лишь с удивлением смотрела как две знатные женщины размахивают руками, что-то доказывая. Фульвия не скупилась на крепкие и бранные слова, начисто позабыв про свой более высокий статус. Кальпурния была спокойнее, но не отступала, ища способы возразить грубоватой подруге. Так прошло минут пять или десять, пока не вернулась Фелица. - Госпожа Фульвия, смиренно прошу прощения, что встреваю в ваш спор. Но ваш паланкин прибыл, вас ждут, ‒ поклонившись чуть ли не до земли доложила служанка. Она видела злость Фульвии и не хотела слышать в свой адрес те слова, которыми матрона крыла удивленную травницу.       Фульвия, до того продолжавшая спор, в очередной раз всплеснула руками в небо и угомонилась. Она посмотрела на Фелицу, что сегодня не радовала ее вестями, а потом на чуть ожившую Кальпурнию и тепло улыбнулась. Пусть и столь необычным методом ей удалось взбодрить впавшую в уныние и тоску подругу. - Кальпурния, послушай мой совет, коль пригрела ей, так хоть не покупай ничего. Я понимаю, как тебе тяжело, но не позволяй этой шарлатанке зарабатывать на твоем страхе, ‒ хотя Фульвия и была разозлена нежданной гостьей, с Кальпурнией она прощалась довольно нежно и тепло. Словно старшая сестра она приобняла ее на прощание, а затем важно зашагала к своему паланкину, смерив знахарку презрительным взглядом. ‒ Ну, до встречи, подруга. Надеюсь послезавтра увидимся. А вы пошли поживее! - До встречи, Фульвия, свидимся скоро. Может грусть и тоска моя хоть немного утихнут, ‒ тяжело вздохнула Кальпурния, обнимая подругу на прощание. Несмотря на всю грубость и бестактность, она любила и ценила Фульвию как подругу. Она была лишь одной из немногих, кто не видел в дочери Пизона трамплин для своей карьеры или источник богатства.       Дружили они уже долгие годы, вместе перенося измены любимых. Вместе переживали за них в дальних походах. Фульвия, пусть и по-своему, всегда поддерживала подругу и защищала ее, а в тяжелые мгновения едва ли не единственная слушала ее. Кальпурния почувствовала легкий укол в своем сердечке, когда грубоватая матрона забиралась в свой паланкин, не забыв дать нагоняй рабам. Ее подруга медленно удалялась прочь по дороге и вот дочь Пизона осталась практически наедине с собой. - Простите мою подругу, Лаодика, она немного вспыльчивая, но добрая и отходчивая, ‒ видя как уносят Фульвию в паланкине дальше по дороге извинилась Кальпурния. Ей было неловко за поведение подруги-грубиянки и ее было счастье, что не услыхала та этих извинений. - Ничего, милостивая госпожа, я видела подобных мошенниц и обманщиков. Все эти колдуны, фокусники, заклинатели змей и пожиратели огня лишь дурят людей. А еще панацейщики, продающие «лекарство от всех болезней», ‒ попробовала сгладить неловкий момент Лаодика, сама пораженная тем что благородная матрона извиняется за свою подругу. Для нее подобное словно было в новинку и видимо не слишком она радовалась богачам и аристократам.       Теперь Кальпурнии нечем было заняться. Солнце потихоньку опускалось в далекую водную гладь, Фелица с помощницей готовила относительно скромный ужин для Кальпурнии. Лаодика же с удовольствием уселась прямо на ступени, протягивая руки к огню в жаровне у входа. Травница не спешила говорить, а Кальпурния не знала о чем и спросить. Вопросы крутились в голове и грызли ее, но не хотела она дать им вылезти наружу и хотела остаться одна со своим горем внутри. Разве понять бродячке-травнице беды богатой и благородной матроны?       От роскошного, по ее меркам ужина, Лаодика скромно отказалась, жуя вместо этого подсохший хлеб. Скромный ужин всегда был с ней в ее звенящей сумке, а злоупотреблять гостеприимством травница не хотела.       Еда не лезла, пусть и была вкусна. Фелица умела хорошо готовить и радовать госпожу овощами и мясом, орехами в меду. Но Кальпурния ела без удовольствия и потягивала фалернское вино, надеясь заглушить боль в душе. В комнате висела напряженная тишина, которую прерывал лишь звук тарелок и указания Фелицы второй рабыне. Лаодика молчала, не желая терзать добрую хозяйку расспросами и разговорами. Это было так неестественно и как-то неправильно, что хозяйка ведет себя так молчаливо. - Лаодика, из каких краев ты сюда пожаловала? ‒ набравшись смелости, впервые за ужин заговорила Кальпурния. Скрыть тоску и апатию было трудно, но молчать было бы совсем невежливо. - Ох, благородная госпожа, я с самого юга Кампании, с деревушки всеми забытой. Росла посреди холмов с детства помогала матушке и бабке травы собирать, ‒ Лаодика, которая и сама скучала, тут же начала рассказ. Немолодое лицо на миг просияло, а в глазах заплясал огонек. - Собирать травы? Дело наверняка трудное и неблагодарное, ‒ чуть оживившись, продолжила разговор Кальпурния. Она сама не трудилась и не работала, подобно многим крестьянкам. Но мозолистые и огрубелые руки Лаодики говорили за себя. Кальпурния не планировала затягивать разговор. Еще пара тройка вопросов в вежливом тоне, чтобы узнать собеседницу. А дальше она сможет снова остаться наедине со своим горем. - Непростое дело, госпожа Кальпурния, по холмам лазать, по грязи ползать. От волков защищаться и ночевать в поле, моля Зевса, чтобы не обрушил он дождь, ‒ вздохнула травница, вспоминая как приходилось идти за травами с рассвета и возвращаться уже при луне и звездах. - Но надеюсь, хоть платят за них хорошо? ‒ последовал очередной вопрос из вежливости от матроны. - Еще бы, госпожа! У меня дочурка замуж собралась, вот и собираю ей приданое, да на свадьбу. Вы даже не представляете, сколько людей в деревне и в округе ко мне обращаются. Кому-то хворь вылечить, кому-то морщины сгладить. Кто-то и силы мужской прибавить хочет, ‒ улыбнувшись, стала рассказывать Лаодика, загибая огрубелые пальцы. ‒ В термах постоянно бальзамы и мази просят. А кто-то от бесплодия исцелиться мечтает.       Кальпурния встрепенулась, едва не опрокинув кубок на стол. Старая травница замолчала и замерла в напряжении. Вдруг словом неосторожным радушную хозяйку задела. И задела ведь. К лицу Кальпурнии, что было подобно мрамору, снова прильнула жизнь. Она вспоминала дочь Цезаря - Юлию, красавицу какую поискать и как они ладили с ней. Как хотела сама Кальпурния подарить мужу сильного наследника или прекрасную наследницу. Чтобы не слышать упреков, не быть подобным бесплодному древу. Чего она только не перепробовала и ничего не помогало. Быть может потому и выбрал он Клеопатру, а не ее?       Как бы хотелось отменить этот злой рок, снять проклятие. Стать наконец-то нормальной семьей, а не по записям цензора. Слова Лаодики вернули ей робкую надежду, которой она сама же боялась. Хотела радушная матрона спросить травницу о чудодейственных средствах, но постеснялась. Вдруг они не помогут? Вдруг вернется вся та боль и надежда снова будет разбита.       Лаодика молчала, но будто без слов поняла, чем зацепила Кальпурнию. Но пока промолчала. Дальше были простые вопросы, обыденные и скучные, нужные лишь для того, чтобы поддержать беседу. Травница отвечала охотно, а Кальпурния так и хотела задать заветный, желанный вопрос, но тут же теряла дар речи. Так в недосказанности и закончился ужин.       Уже когда вечерело и Кальпурния привела Лаодику в скромную комнатушку, где иногда ночевали рабыни. Да, быт тут был даже не спартанский, но зато тепло и крыша над головой. Лаодика с радостью согласилась на такие условия и легла на жесткое ложе из соломы. Фелицу же Кальпурния вместе с помощницей отрядила в другое крыло виллы.       Матрона и сама хотела уйти из комнатушки в свои покои, но взгляд скользнул по открытой сумке травницы. Сама котомка повидала всякое и держалась лишь на честном слове. И все же доверху она была заставлена всякими склянками, что перемежались какими-то свертками да мешочками. Видя как наслаждается отдыхом Лаодика Кальпурния не знала, мешать ей или нет. Тревожить ее покой вопросами, что были внутри или нет. Но знахарка, повернув довольный, хоть и уставший взгляд к матроне будто считала ее тревоги. - Вас что-то печалит, благородная госпожа? Простите, что спрашиваю об этом. Не мое крестьянское дело лезть в беды благородной матроны, но вижу я что что-то с вами случилось. За ужином вы что-то хотели сказать, но так и не решились. Что-то гложет и тревожит вас, вы стоите будто древо пораженное болезнью изнутри, ‒ попробовала аккуратно и тактично завести разговор Лаодика. Ее голос был чуть робок, ведь не знала она, как добрая хозяйка эти расспросы воспримет. ‒ Пойму я, если не хотите сказать, но я же дала клятву Юпитеру, что в долгу не останусь. Может сможет скромная травница его благородной матроне отдать? - Не знаю, Лаодика. Благодарю тебя за предложение, но я не знаю, чем ты можешь мне помочь, ‒ вздохнула и развела руками Кальпурния. Ей было неловко о чем-то просить, да и говорить о своих проблемах было мало желания. Но все же какая-то искра внутри проскочила и матрона, чуть покраснев, спросила. ‒ Может у тебя есть какие-то травы, что помогут заглушить мою боль? - Ох, Кальпурнии. Род славный, древний и благородный, да и богатством не обделен, ‒ вытянулась как кошка на жестком ложе травница, протягивая уставшие от пути ноги. ‒ Зачем же дочери столь великого рода какие-то зелья и травы? У вас есть все, что можно пожелать. Это мне, Лаодике бродить по лесам и полям. Мой удел травы толочь и ползать по грязи. А тебе, благородная, о чем беспокоиться?       Кальпурния промолчала. Не хотелось ей признаваться в своих проблемах, делиться своим горем. Она считала, что должна сама нести это бремя, эту ношу. Простить измену было трудно, но все же она не могла порвать с Цезарем, уйти от него, ибо и идти-то было уже некуда. Ее сердце не билось так при мысли о других мужчинах, как при воспоминаниях о муже. Отец... Она вроде и чувствовала любовь Пизона, но та была любовь скорее как к дорогому имуществу, которое можно выгодно вложить. Лишь Фульвия на всем свете понимала проблемы Кальпурнии и могла их разделить. С другой стороны матрона чувствовала странное тепло, исходящее от простолюдинки и, проглотив обиду и стыд, попробовала заговорить. - Эх, Лаодика... Если бы все в этом мире можно было продать или купить быть может я и была бы счастлива, ‒ робко начала Кальпурния, будто боясь открыть едва затянувшуюся рану. Она осеклась, чувствуя как ее начинают душить слезы, а ронять свое достоинство перед травницей не могла. Лишь тяжело вздохнув, она продолжила. ‒ У моего отца много сокровищ, но счастья мне оно не приносит. Денег, земель и рабов больше, чем у большинства римлян, но я... Я бы хотела простого счастья, простой любви. - Ах, любовь, что властвует над всеми, как море над моряками. Каким бы ни был корабль, с сотней гребцов или с одним, а без Нептуновой милости быть ему поглощенным пучиной, ‒ понимающе вздохнула травница, стараясь не смущать или ранить достоинство матроны своими словами. ‒ Все мы страдаем от неразделенной любви, даже великие боги Олимпа. Что говорить о благородных матронах или бедных крестьянках и простолюдинках. Ты знатна, Кальпурния, но все же ты женщина и желать любви это нормально.       В этом Кальпурния признавала правоту Лаодики. Любовь была тем, что нельзя было купить за все сокровища ее отца. Не так был нужен ей золота блеск, как объятия любимого. Как его верность и близость. Казалось бы, не так много-то она и требует, но судьба жестоко издевалась над ней, отбирая у богатой матроны то, что могла позволить себе даже простолюдинка. Думая об этом Кальпурния не заметила как по щеке пробежала одинокая слеза. - Благородная Кальпурния, я не желаю вам навязываться, вы и так много сделали для простой травницы Лаодики. Но я чувствую себя обязанной вам воздать за вашу доброту и сострадание, ‒ с этими словами травница неохотно сползла с ложа и, открыв свою сумку стала звенеть склянками и пузырьками, пока не вытащила небольшую бутыль, в которых обычно продавалось масло. ‒ Позвольте я преподнесу вам в дар свои особые масла по рецепту моей двоюродной бабки. Они помогут вернуть угасшую красоту и молодость, благодаря им можно снова стать желанной, как сама Афродита. А как они расслабляют и размягчают кожу, унося заботы и тревоги... Ох, сама бы использовала, да жить на что-то надо и дочурке приданое собирать.       Бутыль манила матрону, как и практически бесцветная жидкость внутри. Но все же Кальпурния, как следует подумав, отказалась. Да, красоткой ее было не назвать даже в молодости, но и безобразной тоже. Цезарь уж точно не из-за внешности пошел на нарушение брачной клятвы и Кальпурния с трудом, но признавала это. - Нет, Лаодика. Не нужна мне неземная красота, ‒ проглотив ком в горле, покачала головой Кальпурния. Ей не хотелось говорить о своих дефектах и несовершенствах, которые она была не в силах исправить. Но сжав ладони в кулаки и отводя в сторону блестящие глаза, призналась матрона. ‒ Другое мне недоступно, будто боги от рождения наложили на меня проклятие. Я бы хотела познать радость и тяготы материнства, но... Но я не могу. Я не могу осчастливить любимого мужа и дать продолжение его славному роду.       Кальпурния закрыла лицо рукой, прикладывая все усилия, чтобы сдержать рвущиеся наружу слезы, желающую выплеснуться скорбь и горе. Лаодика сочувственно смотрела на несчастную матрону. Она чувствовала как боль и страдания разрывают изнутри ее хрупкое тело и глаза травницы загорелись состраданием. - Ох, благородная Кальпурния, простите что я заставила вас вспомнить все это. Я видела, как этим мучилась моя тетка, которую бросили оба мужа, считая бесплодной. Поистине, пожалуй нет на свете хуже проклятия, ‒ виновато прошептала Лаодика, видя в каком состоянии Кальпурния и каких сил ей стоит удержать себя в руках. ‒ Моя семья проходила через это, благородная Кальпурния. Поэтому у меня с собой есть одно особое средство, которое точно вам подойдет.       Знахарка снова закопалась в своей повидавшей все сумке. Спустя десять звякающих склянок она достала на свет маленький пузырек. Кальпурния, услышав про еще одну настойку, тяжело вздохнула и убрала ладонь от лица. Настойка белого цвета загадочно мерцала в свете жаровни, притягивая к себе взгляд матроны. Как и всякий блеск, что привлекает сорок, манило к себе необычное зелье. - Благородная Кальпурния, это моя особая настойка. Ее учила готовить моя бабка, оцимум и сальвия могут вместе творить чудеса, ‒ с гордостью продемонстрировала свой товар Лаодика, будто была на рынке. Но при этом ее слова были переполнены сочувствием и состраданием, будто бы она не торговала своим товаром, а давала советы хорошей подруге. ‒ Госпожа, вы конечно уже пробовали сальвию от бесплодия, но моя семья десятилетиями оттачивала, дополняла эту настойку. Лучше нее, наверное лишь сильфиум, что на вес золота. - Я... Я даже не знаю, я столько всего за эти годы перепробовала. И в луперкалиях я сколько участвовала и богов и богинь, Юнону, Весту и Венеру молила, все бесполезно, ‒ тяжело вздохнула Кальпурния. Необычная настойка и убедительность Лаодики делали свое дело. Но столько уже снадобий выпила жена Цезаря и столько раз молила богов и каждый раз ее ждало разочарование. Будто сами олимпийцы обрекли ее на такую судьбу. ‒ Я бы пожалуй попробовала твой отвар, да не знаю, сколько ты за него с меня истребуешь. Сколько я должна буду отдать ради шанса на счастье? - Сколько? Я дорого за него беру, варить долго и трудно. Ошибешься, лишнего капнешь и погибло все. Даже вырастить травы без присмотра моей дочери-девы невозможно, ‒ приняв задумчивое выражение, начала травница, будто считая в уме сумму. Но потом она смягчилась и посмотрела на Кальпурнию тепло и нежно, словно заботливая старшая сестра, которой у нее никогда не было. ‒ Но благородная Кальпурния, вы приняли меня в свой дом, хотя могли бы прогнать. Я готова отдать его вам даром. Вы позволили бедной травнице ночевать здесь, а не в грязи среди полей. Вы были добры ко мне и я хочу отплатить вам тем же. Я конечно, буду рада и звонкому сестерцию, но не смеет сердце мое требовать денег, благородная госпожа.       Впервые за последние дни в глазах Кальпурнии промелькнула надежда. Впервые с размолвки с Цезарем в ее душе загорелся огонек, что стал растапливать замерзшие душу и сердце. Она непроизвольно потянула руку к снадобью, что держала в руке Лаодика, но остановилась. Что-то не давало Кальпурнии просто принять это зелье. Она сама не верила в то, что возможно нашелся способ решить ее страдания. Матрона так привыкла к собственной бездетности, столько сил потратила в бесплодной борьбе с этим пороком, что уже отчаялась его одолеть. И сомнения стали грызть ее душу, разрывая ее как львы неудачливого бестиария. - Я благодарна тебе, Лаодика. Кроме Фульвии лишь ты поняла мою боль и пытаешься помочь мне, но, ‒ тут Кальпурния вновь осеклась и насилу оторвала взгляд от манящего зелья, уткнувшись в мозаичный пол. ‒ Я сомневаюсь, поможет ли оно? Я сколько всего перепробовала и ничто, ничто не помогло мне. Я хочу попробовать твое снадобье, Лаодика, но я боюсь что оно не поможет. Быть может это злая шутка мойр? Ведь нет ничего хуже обретенной и тут же утраченной надежды. - Порой нам просто нужно отдаться на милость судьбы, благородная Кальпурния. Довериться ей и пройти с ней по дороге, ‒ нежным шепотом пропела Лаодика, подойдя ближе и взяв левую руку матроны. Своими чуть огрубелыми пальцами она гладила мягкую ладонь Кальпурнии и ее обручальное кольцо, что принесло ей столько радости и столько горя. ‒ Мы не знаем, куда она нас заведет, но... Я видела этот дом, это место в пламени своего костра в одну из холодных и опасных ночей. Быть может угодно было богам небожителям, чтобы пришла я сюда. И поверь мне, Кальпурния, клянусь Герой, я сделаю все в моих силах, чтобы помочь тебе обрести счастье. - Ты сказала, что увидела в пламени этот дом? ‒ неожиданно встрепенулась матрона, даже слегка припугнув травницу. Случайно оброненное слово заставило Кальпурнию оживиться и несколько иначе посмотреть на свою гостью. ‒ Я думала, что ты обычная травница, но никак не ведунья или прорицательница. Я смотрела в огонь много раз, но я не всегда его понимала. - Благородная госпожа вы тоже любите смотреть в огонь в поисках ответов? Одно время я помогала огненному магу из далекой Персии, почитателю священного огня. Он учил, что мы сами выбираем какому богу служить светлому или темному, ‒ увидев интерес матроны, оживилась и Лаодика. Она отпустила ее руку, но осталась сидеть с Кальпурнией на одном ложе. ‒ Он многому научил меня, многое открыл для меня. Эх, где же сейчас его нелегкая носит? - Ты про гадание на огне говорила, ‒ попробовала вернуть разговор в нужное русло Кальпурния, которая настолько оживилась при словах знахарки про огонь, что даже немного успокоилась. - Прошу простить меня, благородная Кальпурния, то были лучшие дни в моей жизни. Мы были вместе лишь месяца два, но мне хватило этого времени, чтобы стать другой. Увидеть мир иначе, чем нам его описывали и преподносили, ‒ чуть виновато опустила голову Лаодика, хоть и продолжала разговор. ‒ Но да, он научил меня гадать по огню и я никогда не видела подобного огня. Обычно мы гадаем лишь по самому пламени, дрожит оно или смирно стоит. А он показал, как можно видеть образы в пламени и клубах дыма. Хотите, я могу вам это показать, благородная госпожа. Но огонь это вещь такая, непокорная и непредсказуемая, не то что мои травы. - Я бы хотела на него посмотреть, Лаодика. Я люблю смотреть в огонь, но он не всегда дает мне ответы. Порой вся картина ускользает от меня, утекает как вода сквозь пальцы, ‒ Кальпурния слушала знахарку, не перебивая. Сейчас она хотела попробовать необычное гадание. Быть может, оно даст ей ответы на волнующие ее вопросы, с которыми она тщетно билась все эти годы.       Лаодика не торопясь стала готовится к своему ритуалу. Жаровня уже была готова, но травница нырнула в сумку и снова по вилле разнесся звон склянок. И вот в руке Лаодики возник маленький, невзрачный мешочек, худой как раб на каторге. - Вы готовы заглянуть в настоящий огонь, благородная Кальпурния? Знайте, настоящий огонь суров, жесток и непредсказуем. Он может показать ваши потаенные страхи, желания, которые терзают вас изнутри, ‒ рука Лаодики зависла над огнем, а ее огрубелые от бесконечной работы в полях, да со ступкой пальцы медленно развязывали тонкий узел.       Кальпурния колебалась лишь минуту, но все же набралась решительности и вздохнув полной грудью, кивнула.       Упавший на горящие угли порошок зашипел и затрещал, как раскаленный камень, политый водой. Из дотлевающих огоньков взметнулось ввысь пламя, подобно восставшему из пепла фениксу.       Языки пламени танцевали, почуяв новую жизнь. Переплетаясь как лозы винограда они рисовали причудливые узоры, которым подивился бы и умелый художник. Кальпурния приоткрыв рот завороженно смотрела, как огонь охватил собой всю жаровню, будто ее щедро полили маслом и доверху набили хворостом. Ей даже самой стало жарко от пламени, которое словно само тянулось к ней. Лаодика стояла, завороженно уставившись на пламя и клубы дыма, будто позабыв про матрону. Кальпурния сначала ничего не понимала и не видела, но потихоньку дым стал складываться во все более отчетливые изображения, которые тянули, затягивали в себя зрителя как водоворот.       Теперь клубы переплелись в единую картину. Кальпурния не знала этого места. То был далекий город, будто покрытый золотом. Лицо неумолимо жгло жаркое солнце, что палило настолько, будто раскалился сам воздух. Под сандалиями матроны хрустел песок, пытаясь забиться и обжечь ее нежные стопы. Повсюду были экзотические статуи и изваяния древних и незнакомых богов со звериными головами. Кальпурния не знала, где она находится, но понимала, что это Египет. Благодаря истории с Клеопатрой, у матроны само это место вызывало отвращение и оторопь.       Но еще больший страх вызвала другая картина. Перед Кальпурнией был величественный дворец из мрамора, что был будто облицован золотом и серебром. Многочисленные стражи и слуги сновали у его великих стен, будто муравьи, а на ступнях у самых врат стояли они. Клеопатру Кальпурния видела лишь раз, но запомнила навсегда и без труда узнала ее. Величественная царица в золотом одеянии и диадеме, усыпанной всеми известными и неизвестными каменьями держала за руку Цезаря, свысока взирая как на Кальпурнию, так и на собственных подданных. Ее муж хоть и держал руку Клеопатры, был будто сам не свой, и взгляд его метался от царицы к тому месту, где стояла незримая жена. - Великий Цезарь, я так ждала твоего возвращения. Теперь мы сможем быть вместе здесь, в Египте, ‒ Клеопатра грациозно обвила Цезаря своими руками, заключая в тесные объятия. Но то была грация хищницы, что поймала жертву или змеи, изготовившейся к броску. Слова ее были сладкими и прекрасны как мед или вино пряное, но в них будто сочился яд. ‒ Теперь здесь твой дом, Цезарь. Тебе не нужен Рим, тебе не нужна твоя бесполезная жена, что за все годы так и не подарила тебе наследника. - Но Кальпурния моя жена и я верен Риму. Я люблю тебя, Клеопатра. Но я не могу отречься от всего, чем я жил и живу, ‒ голос Цезаря был как его взгляд, колеблющийся и неуверенный. Он принимал объятия царицы, но будто тяготился их, чувствуя что-то неладное. - О, Цезарь, ты должен быть в первую очередь верен себе и нашей любви, ‒ сладко прошептала египетская царица, чей голос был подобен шелесту папируса. Она обвивала, подобно кобре, свою жертву. В ее руке появился золотой кубок, усыпанный рубинами с черно-красным вином, что преподносила она своему любовнику.       Не знала, Кальпурния, но чувствовала коварство Клеопатры. Ощущала, что не просто так шепчет она столь ядовитые и сладкие слова и непростое вино подает она правителю Рима. Кальпурния хотела крикнуть и предупредить мужа об угрозе, опасности, что нависла над ним, но не рвались слова из открытого рта. Ноги ее будто утонули в песке, заставив бессильно наблюдать как испивает Цезарь из протянутой чаши.       С каждым глотком вина мутнел и темнел его взор, будто забывал он себя и все, что было с ним раньше. Лицо его исказилось и больше походил он не на римского патриция, а на восточного деспота, подобного Сарданапалу. В глазах вспыхнул огонь, жаждущий власти и подчинения и теперь взирал он, подобно Клеопатре, на людей как на слуг и рабов. - Моя богиня, ты была права. Мне не нужен Рим, что не ценил меня. Мне не нужна Кальпурния, что не достойна живого бога! ‒ голос Цезаря тоже сменился, несмотря на жару от слов его веяло холодом. Чуждые, восточные нотки вплетались среди его фраз. Кальпурния все пыталась кричать, пыталась спасти мужа из коварных объятий змеи, но бессильна была. Диктатор же повернулся к царице, отдаваясь ее объятиям и ее страсти. ‒ Я остаюсь с тобой, моя божественная Клеопатра. Пусть будем мы живыми богами для этих жалких людей! - Превосходно, мой супруг, мой живой бог. Теперь мы будем вместе и ты будешь моим. Навсегда! ‒ промурлыкала довольная Клеопатра, скаля змеиные клыки. Не скрывая своего торжества и своей победы сплелись их тела в единый клубок, а их губы в страстном и жарком поцелуе.       Кальпурния не верила своим глазам. Пыталась она и кричать и руками размахивала и пыталась освободить стопы из песчаного плена, что поглощал ее. Видела она как Цезарь позабыл и ее и Рим, одурманенный восточным коварством. Песок поглощал беспомощную Кальпурнию, затягивая ее в себя. И в этот момент матрона увидела, как за спиной Клеопатры вырастает огромная змея, готовая обвить их обоих своими кольцами.       Оба фантома развеялись в бесформенных клубах дыма, оставив одинокую и безмолвную Кальпурнию в темноте наедине со своим горем и страхом. Но коварный и жестокий огонь не дал ей предаться собственному горю и вновь заклубился дым, рисуя новые, причудливые и незнакомые матроне картины.       Новое видение явило ей поле боя, места к которым Кальпурния не хотела приближаться и на тысячу стадией. Война никогда не интересовала, не манила ее. Про походы своего мужа она всегда слушала с содроганием, боясь за его жизнь. Вот и сейчас она наблюдала последствия битвы, но что-то было не так. Повсюду были изорванные и изодранные в клочья знамена легионов, а широкое поле обагрено кровью тысяч павших римских воинов. Среди тел, аккуратно меряя шаг ходили неведомые твари, будто явившиеся прямиком из Тартара или древних легенд. - Вот этих... Вот этих мы пожалуй оставим себе. Пусть эти жалкие слабаки служат нам до конца их ничтожных дней, ‒ проревела закованная в броню мускулистая воительница, грубо таща на веревке нескольких побитых легионеров, которым «посчастливилось» пережить бойню.       В этой кровавой вакханалии Кальпурния беспомощно стояла без движения и наблюдала как неведомые твари добивают раненых, сохраняя жизнь лишь некоторым пленникам. Предводительница этих тварей была могучей драконицей, словно из древних легенд про Кадма или Персея. Она гордо мерила шаг, переступая через павших, пока не остановилась перед раненым воином, в котором Кальпурния с ужасом узнала собственного мужа.       Цезарь беспомощно лежал на земле, перепачканный грязью и кровью. Меч его был сломан, а доспех потускнел. Он был жив, но не мог подняться на ноги и даже отползти от могучей противницы не было сил. Драконица угрожающе нависла над проигравшим полководцем, обнажая чудовищный зазубренный меч, с которого стекала свежая кровь. - Ты думал, что ты самый сильный и самый лучший! ‒ прогромыхала могучая драконица, так что тряслась земля. ‒ Но нет, ты всего лишь человек. Тебе не совладать с нашей мощью. Где теперь твои хваленые легионы? Они кормят червей. А где твой хваленый Рим? Пусть он утонет в слезах сирот и вдов. Пусть трепещет он в страхе перед нашей силой.       Драконица приставила свой меч к шее поверженного диктатора и в ее глазах блеснул коварный огонек. Кальпурния в бессилии схватилась за голову, ей хотелось кричать, но боги словно отняли у нее язык и она могла лишь в отчаянии открыть рот. Лишь бы эта тварь пощадила ее несчастного мужа, лишь бы не оставляла ее безутешной вдовой. Цезарь, однако, гордо поднял голову, будто приглашая драконицу обезглавить его. Даже после поражения и на пороге смерти не мог он умерить своей гордости. - Я всю жизнь сражался за величие Рима. За благо его жителей, чтобы защитить его граждан, жен и детей, наших богов, ‒ хрипло и с болью, но все же говорил Цезарь, презирая смерть и глядя ей в глаза. ‒ Если мне суждено умереть за Рим, я готов принять смерть, как его воин и защитник.       В глазах драконицы вспыхнул яростный огонь, что был готов поглотить Цезаря. Она убрала меч от его шеи, готовясь замахнуться и отсечь голову правителю Рима. Кальпурния в ужасе закрыла глаза и молила богов о милости к ее несчастному мужу. Зазубренный меч, омоченный кровью заблестел, но удар не последовал. - А знаешь... Я передумала. Я сохраню твою ничтожную жизнь, но отныне ты мой! Твоя судьба теперь в моих когтях и поверь, ты будешь просить меня о смерти, но не получишь ее, ‒ зловеще проревела драконица, убирая меч в ножны и придавив своей лапой поверженного римлянина. ‒ Ты будешь символом моей победы, так что не разочаруй меня. Или я придумаю, как причинить тебе и тем, кого ты любишь невыносимые страдания.       Кальпурния видела, как лицо ее мужа побледнело от страха. Очевидно он уже свыкся с мыслью о смерти, но драконица решила его пощадить. И эта «пощада» не предвещала ничего хорошего. Дрожащими и ослабленными руками он попытался столкнуть с себя монстра, но та лишь сильнее придавила его, упиваясь своей победой. - Кальпурния, прости... Я должен был услышать твои предостережения, ‒ еле слышно прошептал Цезарь, выдавливая из себя слова, от которых матроне становилось невыносимо больно. Если бы только ее несчастный, неразумный муж больше любил ее, чем походы и славу, не сгинул бы он на чужбине в лапах каких-то чудовищ. И как жаль, что понял он это лишь сейчас. - Забудь ее. Я и слышать о ней ничего не хочу. Ты мог быть с ней, но выбрал славу, очередной триумф, ‒ грубо отрезала драконица, не убирая лапы с поверженного противника, лишь сильнее его придавив. ‒ Твоя мечта сбылась, римлянин. Вот только триумф будет мой. Ты будешь живым напоминанием о слабости Рима и людей. А если ты посмеешь еще хоть раз упомянуть при мне имя своей ненаглядной женушки, я отправлю ей твою голову! Понял меня?       Не дожидаясь ответа или согласия Цезаря, драконица обхватила его своими мощными когтями и взмыла в небо, унося его прочь от поля битвы, от Рима, от всего, что он знал и любил. Последнее, что увидела Кальпурния, как удаляется в черные облака победительница со своим трофеем. Матрона могла лишь беспомощно наблюдать, как ее разлучают с любимым и отчаяние захватило ее при мысли, что больше им не увидеться. Вновь клубы дыма развеялись, оставив Кальпурнию во тьме, беззвучии и безмолвии.       Минуту или две кружил перед ней темный вихрь, будто первобытный хаос, складываясь в новую форму. Теперь Кальпурния стояла в просторном зале с множеством мраморных скамей и широкими дверями. Ее сандалии ступали по мраморному мозаичному полу и шаги эхом отдавались в огромном помещении, окутанным какой-то дымкой и тьмой. Несчастная и исстрадавшаяся матрона боязливо озиралась по сторонам, пытаясь понять, где она и какие кошмары ее ждут на сей раз. И теперь ее ждал ее самый страшный и худший кошмар, что видела она несколько раз в своих снах.       Посреди тьмы на мраморном полу лежало тело, завернутое в пурпурную тогу триумфатора. Алые капли и струи растекались по царственному пурпуру, образуя жуткие и причудливые узоры. Кальпурния со всех ног бросилась сквозь тьму к лежащему на полу сенатору. Сандалии, стучавшие по мраморному полу ступили в липкую алую лужу, что медленно растекалась вокруг угасающего диктатора. Тога была изрезана десятками ножей и на самом Цезаре не осталось живого места. Лишь лицо, постепенно бледнеющее и теряющее жизнь было чистым от крови.       Кальпурния сама не поняла как рухнула на колени у тела израненного мужа. Она попыталась разорвать свою столу, чтобы завязать рану, но их было слишком много. Она пыталась зажать их своими ладонями, но лишь омывала их в крови Цезаря. В отчаянии она приподняла его потяжелевшую голову, надеясь, что увидев любимую жену он обретет силы, чтобы победить смерть. Умирающий Юлий еле шевелил руками, он не хотел уходить и сейчас он беспомощно смотрел в синие, полные слез глаза несчастной жены. - Кальпурния... ‒ едва слышно прошептал Цезарь, последними усилиями держа голову на весу. Его окровавленная ладонь, дрожа тянулась к лицу жены, будто желая в последний раз прикоснуться к любимой.       Кальпурния не знала что делать. Ее бедное сердце стучало подобно колеснице. Слезами омывала она раны любимого, пытаясь зажать их своими руками. Она не хотела его терять. Она молила богов о его спасении, молила его не покидать ее, не оставлять вдовой. Напрасно она пыталась взять его коченеющую ладонь в свои руки и согреть ее, вернуть в нее жизнь. Она обнимала его, прижимая голову к своей груди, надеясь поделиться частичкой тепла, лишь бы ее любимый был жив. Она была готова простить ему все и измены и Клеопатру и вечное отсутствие. Почему? Почему только сейчас боги позволили ей побыть с ним? Почему она оказалась рядом с ним лишь на последние мгновения его угасающей жизни. - Кальпурния... Прости меня, ‒ хрипло, едва открывая слабеющие уста шептал Цезарь. Кальпурния с ужасом смотрела в его глаза в которых понемногу догорала жизнь, будто дотлевающие угольки. Она словно видела как свет уходит из них, оставляя лишь холод. ‒ Я должен был... Остаться с тобой.       Если бы она была сильнее. Если бы у нее была возможность удержать его. Кальпурния задыхалась в собственном отчаянии и бессилии. Грудь разрывали сдавленные стоны и крики, клянущие все на свете. Если бы она была лучше. Если бы она была красивее, если бы она была смелее. Если бы она хотя бы могла забеременеть этого бы не случилось. Цезарь остался бы с ней и они бы любили друг друга. Не было бы походов, где он сложил бы свою голову. Не было бы коварной змеи Клеопатры, что отравляла его своими амбициями. Люби он ее больше, чем собственную власть не пал бы он под ударом предателей из тени. Если бы она могла удержать его от этих ошибок, одарить его своей любовью. Они бы жили обычной, пусть даже и скучной жизнью. Почему радость, доступная даже простолюдинам миновала их? О, боги, если бы только она могла все изменить, все исправить. А сейчас лишь ее слезы смешивались с алой кровью любимого мужа, чья жизнь медленно угасала и она не в силах была вернуть ее, как бы не молила всех известных богов и как бы не рвала волосы от отчаяния.       Тьма снова поглотила взор и кошмарное видение рассеялось. Бушующий огонь в жаровне стих, вернувшись в тлевшие угли. Лаодика осторожно посмотрела на матрону. На Кальпурнии не было лица, лишь мертвая бледность, по которой стекали струйки ледяного пота. Матрона походила на безмолвную статую, даже грудь ее секунды не колыхалась от дыхания. Одна рука держалась за беспомощно и больно бьющееся сердце, а другая прикрывала застывший в беззвучном крике рот. Глаза, будто все еще погруженные в транс смотрели в никуда и лишь через пару мгновений вновь заблестели от слез. - О боги! О великие боги, за что мне все это? ‒ прошептала Кальпурния, утирая выступившие слезы и протягивая руки к небу. Она будто не до конца вышла из мира видений, что явил ей огонь Лаодики и лишь сейчас стала понимать, что она в своем доме. Ее душа, ее несчастное сердце, истерзанные жуткими миражами и наваждениями метались и разрывались на части, прося Кальпурнию сделать хоть что-то, чтобы избежать столь ужасного будущего. Она хотела верить, что это лишь кошмары, но слишком уж реалистичны они были и слишком силен был страх увидеть их наяву. С надеждой она обернулась к травнице и дрожащим голосом выдавив несколько слов. ‒ О, Лаодика... Неужели то, что я видела это случится? - Нам не дано знать будущее, Кальпурния. Оно доступно лишь всеведущим мойрам. Но то, что ты видела, может сбыться. Этот огонь... Он жесток и суров, но быть может он таков, потому что хочет помочь и спасти тебя от столь ужасной участи, ‒ Лаодика не знала, что видела Кальпурния, но по лицу бледной и едва сдерживающей рыдания матроны она поняла, что та заглянула в самые темные уголки своей несчастной души. Поняла травница, что явились матроне ее самые страшные кошмары, о которых она предпочитала не думать. От которых пыталась бежать. Но они настигли ее. ‒ Твоя гордость, благородная Кальпурния, мешала тебе увидеть твои сокровенные страхи. - Нет, моя гордость... У меня не осталось гордости, ведь он предал меня. И все же я люблю его больше, ‒ несчастная Кальпурния закрыла лицо руками. Видеть смерть, гибель любимого человека было невыносимо. Ее нежное сердце бешено билось в груди, требуя от хрупкой женщины каких-то действий. И хуже всего было осознание собственного бессилия. Если бы у нее была возможность изменить это страшное будущее, спасти любимого человека от столь ужасного конца. О, боги, она не раздумывая легла бы на жертвенный алтарь, пошла бы на заклание, лишь бы не видеть его смерти.       Лаодика сочувственно приобняла Кальпурнию, как свою старую подругу, разделяя ее страдания и боль. Она запустила свою чуть огрубелую, но теплую руку в шелковистые темные волосы, поглаживая и успокаивая несчастную матрону, что казалось едва не лишилась рассудка от горя. Та увидела свои самые потаенные страхи. Измена Цезаря заставила глубоко их в себя загнать и попытаться забыть и все же через огонь они прорвались наружу, как и вырывались наружу душившие ее все эти дни слезы. - Как бы я хотела, чтобы мы могли жить как обычная семья. Чтобы я не дрожала в страхе во время его походов. Чтобы не молила Весту о сохранении верности, ‒ Кальпурния дрожала от страха и боли, что разрывали ее. Эмоции рвались наружу и матрона более не могла их сдержать. Ей было наплевать, что Лаодика об этом подумает, более держаться не было ни сил, ни желания. ‒ Если было бы что-то, что могло удержать его, от безрассудства, от гибели. От ложных желаний и амбиций. Боги, почему... Почему ему недостаточно такого простого счастья как мне? Мне не нужны короны великих царств или кладовые золота, мне всего лишь нужна любовь того, кого я люблю.       Кальпурния уже позабыла про стыд, слезы душили ее и она не могла их сдержать. Почему боги оказались так несправедливы к ней? Почему Амур пронзил ей сердце, подарив любовь к человеку, что всегда ставил ее ниже власти, завоеваний и славы. Она могла бы уйти от него навсегда, оставить его играться в завоевателя в объятиях египетской царицы. Но пережить его гибели она бы не смогла. - Для этого не надо многого, дорогая Кальпурния. Чтобы спасти любимого не нужны стальные легионы, набитые сокровищницы, распухшие амбары. Нет, для этого достаточно любви. Та сила, что властна над всеми. Та сила, что побеждает все. Я знаю, как гаснет любовь. Но ее еще можно разжечь снова, ‒ Лаодика будто старшая сестра приобняла Кальпурнию, позволив ей лить слезы на своей груди. Грубая рука травницы на удивление нежно ласкала шелковистые волосы, утешая несчастную матрону. ‒ Бедная, ох, бедная моя Кальпурния.       Лаодика терпеливо ждала, когда Кальпурния отпустит все, что накопилось в ней за последние месяцы и годы. Она нежно, как мать целовала и поглаживала ее волосы, как старшая сестра, что принимала и делила боль младшей сестры, подвергшейся унижениям и оскорблениям. Черное одеяние знахарки промокло от слез, но она лишь крепче и нежнее прижимала к себе несчастную матрону, чувствуя как бешено колотится ее безутешное сердце. - Благородная Кальпурния, вы должны его попробовать, оно излечит раны вашей измученной души, ‒ чувствуя, как матрона потихоньку успокаивается, нежно и ласково прошептала на самое ушко Лаодика. Когда слез у Кальпурнии более не осталось, она аккуратно протянула несчастной заветный флакон.       Кальпурния взяла пузырек дрожащей рукой, будто самое ценное и столь же хрупкое сокровище. Сомнения лишь мгновения заставили ее колебаться. Подрагивая она лишь со второго раза откупорила его и почувствовала аромат знакомых ей трав, хоть и было там что-то еще, кажется медовые нотки и какие-то пряности далеких земель. Сердце будто остановилось и матрона на мгновение погрузилась в полную тишину. Знахарка лишь молча и завороженно смотрела за терзаниями и сомнениями со стороны, не осмеливаясь будто даже дышать. - Пью за тебя, любовь моя, ‒ дрожащим голосом прошептала Кальпурния, все же поднося пузырек к нежным губам.       Настойка оказалась на удивление сладковатой, лишь с легкой горчинкой для усиления ощущений. Приятное тепло разливалось по ней вместе с зельем, согревая ее истерзанные тело и душу. Секунды томительно тянулись, будто сама жизнь замерла в ожидании. Кальпурния застыла, чувствуя каждый удар ее несчастного сердца. Чувствовала как эссенция медленно растекалась по ее телу, даруя ему приятное тепло и умиротворение. Кальпурния даже прикрыла глаза от удовольствия, будто погружаясь в блаженный сон. Ей казалось что она в будто она снова в термах Байи, где вода ласково омывает кожу, унося прочь все тревоги и всю боль.       А через мгновение тело метнуло в жар. Ее будто бы наполнили маслом и высекли искру, от которой все вспыхнуло. Огонь, зажегшийся в сердце быстро пожирал ее изнутри, охватив грудь, а затем руки и ноги. Кальпурния чувствовала как раскаляется ее кожа, что не в силах вынести внутреннего жара. Ее ноги словно расплавились, растаяли как снег унесенный с альпийских вершин и матрона едва не свалилась на пол, как марионетка, от которой перерубили нитки. Отчаянно хватая воздух слабеющими и непослушными руками пыталась она устоять. Зрачки ее расширились, покрылось тело испариной, а прерывистое дыхание стало больше походить на стоны и вздохи удовольствия. - Осторожнее, благородная госпожа, ‒ с какой-то нечеловеческой скоростью Лаодика подхватила под грудь, готовую свалиться матрону. Хоть травница и была крепковатой на вид, но руки ее явно были сильнее, чем казались. ‒ М-м, как же много в тебе дремало страсти. Чувствуешь, как тебя зовут твои сокровенные мечты?       Кальпурния испуганно смотрела синими глазами на знахарку, что без труда обняла ее и аккуратно, ласково уложила на ложе. Лаодика отбросила всякие приличия и просто легла на ложе рядом с матроной. Ее тело трепетало в огне наслаждения и скрытых желаний, пробуждая мысли, которых Кальпурния стыдилась и боялась, пыталась выбросить их, но сейчас они лишь кружили в ее голове. - Ах... Это пламя желания, ‒ сорвался стон с губ Кальпурнии. Ее тело будто пронзила молния, заставив дрожать и трепетать от... Удовольствия? Огонь внутри терзал ее душу, а теперь охватил и голову матроны. Ее мысли, до того путаные, теперь просто растворялись, испарялись как ручьи под июньским солнцем.       В разуме Кальпурнии все перемешалось и переплелось, она просто не могла на чем-то сосредоточиться, на чем-то сфокусироваться. Мысли заменяли пляшущие в голове образы, мысли, развратные и постыдные. Но теперь они были другими или сама Кальпурния стала другой. Матрона пыталась гнать их прочь, как назойливых мух, бежать от них как жертва от хищника, но они вновь всплывали перед глазами.       Она видела себя в объятиях любимого совсем без одежд. Кальпурния будто со стороны видела как выгибается ее тело в танце страсти и похоти под могучим мужем. Или как с яростью дикого зверя верхом седлала его Не было стыда в переплетенных телах жены и мужа, но Кальпурния будто не собой там была. Страсть, хлеставшая из ее тела и жажда, что пыталась она утолить в жарком соитии были будто чужими. Но боги, как красочно, сочно и ярко было это видение, это покрытое стыдом желание.       Телу Кальпурнии было невыносимо жарко в длинной столе и руки матроны без ее воли стали хватать дорогую ткань. Влажные пальцы цеплялись за пропитавшуюся влагой одежду, что была подобна оковам, клетке, в которой билась вольная птица. Матрона не слышала треска столы, что не желала поддаваться и выпускать наружу кипящую страсть. Грудь, как и все ее тело вздымалось от стонов и дыханья тяжелого, желая свободы. - Я помогу вам, благородная госпожа. Не стоит прятать свою красоту и свои желания в этих тряпках, ‒ заботливо, но со страстью произнесла Лаодика. Ее казалось грубые, испорченные тяжким трудом руки приобрели необычайную нежность и ловко освободили Кальпурнию из плена римской одежды. Частично разорванная стола опустилась на пол, оставив обнаженное тело, чей жар был подобен солнцу. ‒ Даже с таким несовершенным, человеческим телом ты прекрасна. Ох, ты так пылаешь, что и мне стало жарко.       Мир вокруг Кальпурнии закружился в страстном вихре, будто экзотическом восточном танце. Взор затуманивался и расплывался, она не знала, что видит. И видит ли вообще. Сердце бешено колотилось, готовое разорвать грудь и выскочить наружу. Бурлящая, горячая кровь гнала по жилам огонь, сметая все и Кальпурния не могла его сдержать. Мир расплывался, растворялся в жутком экстазе. Лаодика без труда освободилась от дорожного плаща, обнажая прекрасное тело, будто скульптура Венеры. Лишь из спины распахнулись темные крылья из кожи, как у мыши летучей. На голове Лаодики проступили завитые рожки, а выросший из ниоткуда хвост ласково опутал бедро Кальпурнии. И матрона не знала, правда ли знахарка чудовищем оказалось или уж чудится ей в бреду и агонии. - Не надо бороться, Кальпурния. Прими это и ты будешь счастлива, обещаю тебе, ‒ Лаодика ласково и аккуратно прильнула обнаженным телом к раскаленной и распаленной удовольствием и страстью матроне. Как только соприкоснулись тела Кальпурния не смогла сдержать стонов удовольствия. Ее тело пылало жаром и жаждало прикосновений своих рук или чужих не столь важно. Лаодика понимала это и прижалась своей грудью к груди матроны, ласково шепча ей на ушко. ‒ Это дар от повелительницы Исшары. Ты боялась и избегала удовольствия и страсти, а я помогу снова их пробудить.       Травница чувствовала жар матроны, страсть что так и просилась наружу, желая выплеснуть то, что накопилось за годы одиночества. Ее руки, что обрели гладкость и нежность как у аристократки теперь скользили по телу Кальпурнии, словно рисуя замысловатые узоры. И каждый росчерк ее пальцев, каждое прикосновение ладони вырывало стоны из ранее скромной и робкой матроны. Руки Лаодики ловко ходили по страждущему по ласке телу, что отзывалось на каждое прикосновение, но конечно они стремились вниз живота к бедрам округлым и изголодавшемуся лону. - Ты... Что ты натворила?! ‒ Кальпурния не могла говорить спокойно, ее слова прерывались стонами, вздохами, превращаясь в крик страсти и некоторого оставшегося стыда и страха. С трудом, но понимала в потоке наслаждения матрона, что зелье меняет и искажает ее. И теперь она боялась этого, а тело ее жаждало и само тянулось к нежным рукам Лаодики. ‒ Что ты со мной делаешь! - Я хочу счастья для тебя и для всех римлян, Кальпурния. Не бойся, испытывать удовольствие не постыдно. Видишь, тело твое само ко мне тянется, ‒ чуть хихикнула Лаодика, которая с любовью и заботой смотрела на то, как борются в матроне пробудившаяся страсть и пытающийся сдержать ее страх. Она чуть нависала над матроной, плавно потираясь своим телом об Кальпурнию, будто перенимая ее тепло и страсть. - Ты изменишься, переродишься в нечто большее и лучшее. Неужто ты никогда не мечтала о подобной ночи с любимым мужем? - Д-да, об этом, но... ‒ едва-едва, переборов стоны и прерывистое дыхание попыталась возразить Кальпурния. Но ее возражение ловко прервали ловкие пальцы Лаодики, аккуратно и нежно опустившиеся вниз ее живота и ласково надавившие на самую чувствительную ее точку и будто рисуя там замысловатые узоры. Мысли путались все сильнее и сильнее, уступая место страсти и желанию. К своему стыду поняла Кальпурния, что желает этого удовольствия и ее рука теперь сама тянулась вниз. - Никаких но, благородная Кальпурния, ты будешь прекраснее любой человеческой женщины, сильнее и страстнее. Ты останешься собой, но будешь лучше. Ты освободишься от оков, навешенных богами, ‒ не позволила возразить Лаодика прикасаясь бедрами к пытающим ногам матроны. Пока одна ее рука плавно ласкала Кальпурнию внизу, другая опустилась на горящую и вздымающуюся грудь. Хвост ловко обвивал ноги, растирая по ним удовольствие. ‒ А сила, что мы даруем тебе позволит избежать тех кошмаров, что ты увидела и обрести лучшую жизнь. - Нет, прекрати! ‒ бессильно взмолилась Кальпурния, чувствуя как тело более ее не слушается. Угасающий и тонущий в удовольствии разум стал пленником охваченного страстью тела. Ладонь Кальпурнии внизу переплелась с уже влажными пальчиками Лаодики и теперь она сама пыталась утолить охватившую ее похоть, отдаваясь греху. - Дай волю своим желанием, что ты подавляла. Прими мысли, которых стыдилась и ты будешь счастлива. Представь, как теперь будешь ты своего мужа любить, как угасшая любовь расцветет, наполнившись страстью. Как ты подаришь ему и себе прекрасных детей, ‒ Лаодика не торопилась, ожидая когда Кальпурния полностью отдастся новым чувствам и ощущениям. Когда окончательно перестанет стесняться своих подавленных желаний и мечтаний. ‒ Яви своему любимому такую страсть и такую любовь, чтобы он позабыл обо всем кроме нее. И пусть великая Мать Ехидна благословит вашу семью.       Кальпурния задыхалась от удовольствия. Остатки ее сопротивления были растоплены жаром страсти. Ее руки сами удовлетворяли жаждущее тело, а Лаодика помогала в этом, покрывая ее шею поцелуями. Чувствовала матрона, как ее тело меняется, наполняясь какой-то неведомой силой, подаренной удовольствием. В потоке страсти чувствовала, как из спины вырываются крылья, заставляя извиваться и изгибаться на ложе вместе с Лаодикой. Как из головы проклевываются аккуратные и изящные крученые рожки и как хвост травницы переплетается с ее собственным. - Да, ах, боги, да! ‒ в экстазе выпалила Кальпурния, отринув остатки стыда и достоинства строгой римской матроны. Она впервые за долгие годы, а может и за жизнь почувствовала свободу. Торжествующая и довольная Лаодика наклонилась к Кальпурнии даря ей нежный и одновременно страстный поцелуй, подобных которым матрона никогда не ощущала. Ее сопротивление рухнуло, как гнилая плотина и томящийся в неволе поток вырвался на свободу.       Давно забытое удовольствие накрыло ее волной, сметая старые страхи и стыд. Матрона больше не боялась себя, своих мыслей и потаенных желаний, что дремали незаметно в ней. В этой вспышке по вилле прокатился вопль экстаза и Кальпурния блаженно и умиротворенно погрузилась во тьму. Пожар стих столь же внезапно, как разгорелся, оставив приятное тепло во всем теле, во всех ее жилах. Разум погас и растворился в море удовольствия, даруя матроне столь необходимый покой.

******

      Кальпурния проснулась от лучей солнца, приятно щекотавших веки и лицо. Чуть вдали ее слух плавно ласкал шум моря и пение птиц. Тело было будто из вод прекраснейших терм, не чувствовала она волнения или дрожи. Пусть пока оно и дремало, но было готово услышать владелицу. Голова была чиста как горный ручей и ясна как синее небо. За окном росла тенистая роща с удобными скамьями и журчащими фонтанами, а вдали безмятежное чистое море, с которого шел освежающий и умиротворяющий бриз.       Что это было? Страшный кошмар? Наваждение? Вещий сон и видение грядущего будущего? Эти вопросы вторгались в голову Кальпурнии, что с некоторым изумлением озиралась по сторонам, продолжая нежиться на удобном широком ложе. Вправду ли приходила загадочная травница или привиделось и приснилось все ей? Так лежала на ложе в чистой столе матрона, пока не услышала за дверями размеренные шаги.       Кальпурния аккуратно поднялась на ноги наспех пригладила чуть растрепавшиеся волосы, едва задевая выступавшие закрученные рожки. Она не знала, кого принесла нелегкая в это место и время. Не ждала в этот день матрона гостей. Дверь медленно и как-то торжественно приоткрылась и на пороге комнаты появился ее любимый муж, с которым еще недавно она поссорилась. - Цезарь? ‒ Кальпурния от удивления хлопнула глазами и для верности протерла их. Вот уж кого она точно не ждала здесь увидеть, так это своего мужа. Но теперь ее истерзанное сердечко успокоилось, прогнав тревоги и медленно ускоряло свой бег, настраивая на радостный и романтический лад. Будто знало, что к счастью встреча сия.       Цезарь хоть и стоял в триумфаторской тоге с золотым венцом, но выглядел как-то иначе. Глаза виновато блуждали то по полу, то по расправленным кожаным крыльям Кальпурнии, то по ее манящему и прелестному телу. И не могла подобного случая матрона вспомнить, когда мужу ее нечего было сказать. Она не знала, что хотел сказать ее любимый муж, но она была рада видеть его в добром здравии. И еще больше ей хотелось услышать голос любимого. - Доброе утро, Кальпурния. Я... ‒ как-то неуверенно для себя начал диктатор, пытаясь подобрать подходящие слова для жены. Он в середине замялся и, вдохнув полной грудью, продолжил. ‒ Я хотел попросить прощения у тебя. - Прощения? О, Цезарь, но за что тебе передо мной извиняться? ‒ не с издевкой, но с искренним недоумением произнесла Кальпурния, нервно переминаясь с одной ноги на другую. Ее сердцевидный хвостик аккуратно покачивался из стороны в сторону, ожидая ответа. - Я о многом думал и я понял. Мое главное завоевание и моя главная победа была ты. Все эти годы я провел вдали от дома. Я больше думал о своей славе, чем о тебе. Я думал о том, как достичь власти, но не о том, как ты ценна для меня, ‒ набрав в грудь воздуха начал диктатор. Он конечно старался сохранить спокойствие и достоинство, но все же в голосе скользило раскаяние. Цезарь не смел давать волю эмоциям и оттого говорил не торопясь и размеренно. ‒ Но в погоне за богатством и властью я едва не потерял тебя. Моя гордыня и моя жажда власти едва не отняли у меня самого дорогого мне человека. Я хотел променять тебя на Клеопатру, но... Она ни за что не сможет затмить тебя в моем сердце.       Кальпурния не поверила своим ушам. Неужели все кончено? Не будет больше бессонных ночей и мольбы богам за спасение своего мужа. Не будет более сплетен и слухов, рвущих ее сердце на куски? Не будет больше коварной египетской шлюхи, что желала его в свои сети? Это было будто во сне, но даже если это было лишь видение, Кальпурния хотела в нем остаться. Ее крылья и хвостик возбужденно дрожали в предвкушении, ловя каждое слово Цезаря и каждое слово было подобно капле бальзама, успокаивающего рану. - Я знаю, что прошло много лет. Почти пятнадцать лет назад мы обручились с тобой и поклялись в любви. И пятнадцать лет я предавал брачную клятву, ‒ продолжал Цезарь, которого смущало молчание Кальпурнии. Видно было, что он боялся. Боялся, что не примет и не простит жена всю ту боль, что причинил он ей. ‒ Я не прошу тебя простить мне это, Кальпурния. Но позволь нам начать все заново. Много минуло лет и я понял лишь сейчас, что мое счастье было всегда рядом со мной. Я искал его на чужбине, в Галлии и Египте. Искал его в Сенате и в курульном кресле. Но не видел его в своем доме.       Кальпурния молчала, лишившись дара речи. Она была готово услышать все, что угодно, но никак не извинения от Цезаря, да еще и такие. И все же лицо матроны просияло от счастья и по нему расползлась нежная и теплая улыбка. Растрогавшаяся Кальпурния без всяких слов сделала несколько медленных шажков навстречу мужу и упала в его объятия, прижимая к с своей груди. - Ничего не говори, любимый. Просто обними меня, обними меня как в день нашей свадьбы, ‒ попросила Кальпурния прислонив свой пальчик к губам Цезаря. Забыв обо всем она обвила его шею своими руками, словно виноградными лозами, теплыми и нежными. Ее широкие крылья раскрылись и сомкнулись за спиной любимого, прижимая еще ближе к исстрадавшейся и изголодавшейся матроне. И как ей было приятно от того, что Цезарь сам заключил ее в свои могучие, но нежные объятия.       Наконец-то после столь долгих лет настал миг воссоединения. Как и было обещано, они вновь встретились однажды солнечным днем и этот день был самым прекрасным в их жизни. Он обещал Цезарю и Кальпурнии новую, безмятежную, но страстную и нежную жизнь, для которой у них было все. Эта прекрасная, белоснежная вилла, сад с журчащими фонтанами и далекое море. Никаких войн, никаких интриг, более не будет сплетен и мерзких слухов. В этом Элизиуме они были вдвоем друг для друга. - Цезарь, я люблю тебя больше всего на свете, ‒ шепотом промурлыкала Кальпурния, роняя на тогу любимого свои слезинки счастья. ‒ Я подарю тебе больше, чем любые твои походы, больше, чем любой легион. Я подарю тебе свою любовь, Цезарь, я подарю прекрасных наследников и наследниц твоего великого рода. Я стану твоим главным триумфом. - Я тоже тебя люблю, Кальпурния. Мы пятнадцать лет жили для других, отказывая друг другу. Но такого больше не будет, никогда, ‒ тоже шепотом пообещал любимой Цезарь. Он больше не хотел менять любовь на славу, богатство или власть, он хотел разделить ее с любимой.       Тела переплелись в страстном узле, в котором супруги возлегли на широкое ложе. Казалось давно угасшая любовь разгорелась с новой силой и бушевала подобно великим пожарам, что пожирают города и леса. Кальпурния больше не стеснялась и не сдерживала себя, даря мужу наслаждения всеми способами, что лишь могли прийти в ее раскрепощенную голову. Она совершенно потеряла счет времени, что провели они вместе в плену страсти на супружеском ложе, но это было уже не важно.       Глаза Кальпурнии слезились и светились от счастья. Наконец их мечта сбылась, наконец-то они были вместе, как и положено. На этой укромной вилле, подобной Элизиуму им никто не помешает. Наконец, наконец-то они будут настоящей семьей, как и мечтали всегда супруги. Здесь не страшны ни воины, ни заговоры и никто не лишит Кальпурнию ее любимого, никогда более. Она подарит любимому прекрасную дочь, что будет прекраснее Юлии. Или лучше сына, что будет походить на отца? Какая разница? Теперь у них впереди вечность и никто не осмелится потревожить их покой, их новую счастливую жизнь.