Последняя война Республики

Нет, таких огорчений не будет у нас, – Изобилье и счастье готовим мы всем, Чтоб в веселом хмелю, нацепивши венок, Возвращался бы с факелом каждый в руке. Чтобы в уличках узких, толпясь и теснясь, Догоняли бы женщины пьяных гуляк И кричали: «Дружок, заворачивай к нам, Расчудесная девочка ждет тебя здесь!» «Нет, сюда заходи! – Завопят с чердака. – Здесь другая живет, Всех белее она и прелестнее всех! Не забудь только прежде, чем с ней поиграть, Полежать у меня!»       Аристофан. «Женщины в народном собрании», 392 г. до н.э.              Царь Юба нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Вокруг него, как в потревоженном улье, шла торопливая подготовка к бою. Нумидийский лагерь заканчивал последние приготовления, тысячи всадников снаряжали и седлали лошадей, затачивали дротики и примеряли маленькие щиты. Шумный лагерь раскинулся на пустынных холмах и продолжался в песчаных долинах. Здесь понемногу начиналась великая пустыня, которой не было конца и края, будто великий песчаный океан. И его дыхание ощущалось здесь. Вдали вырастали покрытые редкой травой холмы, меж которых пробивались небольшие долины.       Сабурра ‒ лучший и доверенный военачальник Юбы, рослый и загорелый нумидиец сейчас был поглощен разговорами с сотниками, отдавая им последние распоряжения. Его план-капкан должен был идеально сработать. Сверкая синими, как ясное небо глазами, он ходил вокруг подчиненных, напутствуя их в грядущей битве. Недавно вернувшиеся разведчики сообщали, что войско Куриона потихоньку вступало в окруженную холмами долину. Время заставляло Сабурру торопить своих сотников. - Главное ‒ полностью истребить врага, перебейте и возьмите в плен как можно больше римлян. Если кто-то их вас не исполнит замысел нашего царя в точности, я лично отрублю тому голову! ‒ резко и твердо отдавал распоряжения нумидийский полководец, обходя подчиненных и каждому стараясь заглянуть в глаза. ‒ Я буду смотреть на вас и я хочу увидеть, как кровь италиков пропитает пески так, что на них потом расцветут сады.       Но была и еще одна гостья подле царского шатра. Если Сабурра был полностью в центре внимания, то фигура завернутая в светлый плащ старалась не выделяться до поры до времени. И все же Хиона сидела всегда подле Юбы, то и дело давая советы. Дочь Ехидны с девятью хвостами настаивала на том, что сможет принести нумидийцам победу и без всяких хитрых планов. И вот сейчас, когда Сабурра вернулся к царю, Хиона позволила себе скинуть длинное покрывало и наконец дать волю своим пушистым хвостам, что вились вокруг нее, словно языки пламени. - Отлично, Сабурра, я надеюсь твои воины нас не подведут, а Хиона покажет нам все на что способна мощь ее великой матери. Она обещала призвать на помощь великую бескрайнюю пустыню юга, ‒ похвалился Юба, когда его полководец закончил последние наставления и вернулся к царю. Сам Юба в битве участвовать не собирался, для этого у него был Сабурра и он хотел услышать от него хорошие вести по ее окончании. - Пф, мой царь, вы слишком сильно полагаетесь на ее колдовские побрякушки и фокусы. Видывал я заклинателей змей, пожирателей огня и даже прорицателей, но толку от них в бою с римлянами? ‒ криво усмехнулся Сабурра, косо посматривая на Хиону, что теперь стала близкой союзницей его царя. ‒ Силки, яма для римлян готова и мы можем их одолеть без помощи фокусниц. - Не стоит сравнивать мощь Великой Ехидны со всякими шарлатанами, о храбрый Сабурра. Знай, ты говоришь с одной из будущих богинь земель за огромным морем, ‒ не сдержалась и вежливо, но все же осадила недоверчивого нумидийца Хиона. Она прекрасно знала, что достаточно одного щелчка ее пальчиков и Сабурра превратился бы в пыль, песок, на котором они сейчас стояли. Ее девять хвостов чуть угрожающе приподнялись и задрожали, завибрировали в воздухе и казалось вместе с ними зашатались шатры вокруг. ‒ Поверьте, Сабурра, моя мощь стоит тысячи твоих воинов, даже самых сильных.       Юба с некоторым удовлетворением смотрел на препирательства Хионы и Сабурры. Да, военачальник никогда не доверял его новой союзнице и все пытался отговорить царя от дружбы с ней, но тот был непреклонен. В отличие от непонятных колдовских фокусов, как он это называл, Сабурра предпочитал коварство и хитрость, а также легких всадников на быстроногих конях, что несли неумолимую смерть. И царь Нумидии был более чем доволен, что и Хиона и коварный полководец служат и помогают ему. - И почему мы не можем просто смести римлян нашей конницей и нашей пехотой? Мы ведь идеальную западню подготовили, успешно своего человека заслали. Царь Юба, вот зачем нам эта хвостатая, когда мы и так этих дурачков перебьем? ‒ слова Хионы не произвели должного впечатления на Сабурру и тот заговорил с царем вместо нее. - Потому что я хочу посмотреть на что они способны. Хиона, помнится, обещала от имени своей матери Карфаген и всю Африку. И даже Ливию до Египта. Я хочу увидеть их истинную силу, а то придется с этим упрямым бараном Катоном торговаться или идти на поклон к надменному Цезарю, ‒ отрезал Юба, не желая злить и раздражать свою новую союзницу. Он доверял Сабурре и своим воинам, но он заключил союз с силами Ехидны и хотел увидеть, стоит ли соглашение того или нет. ‒ Если я потеряю слишком много людей, эти италики опять будут соглашения в свою пользу пересматривать, потому Куриона и надо разбить как можно быстрее и полностью. - Интересно, а Катон знает о том, с кем вы ведете дела за его спиной, повелитель? ‒ деловито поинтересовался Сабурра, помня о соглашении царя о помощи оптиматам в Утике. Дальше он перешел на шепот, не желая чтобы Хиона его слышала. ‒ Не думайте, что я возражаю, но при всех недостатках римлян, мы знаем чего от них ждать. Они предсказуемы. А чего нам ждать от этой вертихвостки и ее «Матушки-Ехидны» я даже предположить не могу.       Неуступчивый Катон долго ломался, торгуясь за каждый югер вопреки воле других предводителей. Лишь через два месяца, получив письма Марцелла, Цицерона и младшего Помпея с Лабиеном он заключил союз на условиях Юбы. Принципиальный сенатор старался как мог, ограничить притязания нумидийцев, чем страшно раздражал царя, хотя Сабурра был не против и таких результатов. Хиона же молча и незримо наблюдала за бесконечными спорами забавы ради, ведь знала, что все уже решено и Нумидия в союзе с Ехидной получит гораздо больше, чем могут пообещать враги Цезаря. - Я думаю господину Катону пока не стоит знать многого обо мне. Пусть и дальше думает, что я лишь мавританская принцесса, что гостит у любимого родственника, ‒ деловито ответила Хиона, сделав вид, что совершенно не услышала шепота нумидийского военачальника. В глазах ее играл азарт, будто у сытой кошки, что решила поиграть с жертвой вместо того, чтобы сразу съесть. - А почему бы тебе тогда просто не избавиться от него? Не думаю, что твоей матери нравятся такие упертые италики, как Катон и его друзья, ‒ задал странный вопрос Сабурра, который скорее походил на провокацию, нежели какой-то интерес, но и тут девятихвостая лиса нашла что ответить, изящно и элегантно складывая и сплетая слова и хвосты ее в такт красивому слогу тоже переплетались. - Не стоит торопиться, вы свое еще получите. А Катон пусть пока думает что все у него в руках и все под его контролем. Пусть римляне в Африке поменьше знают о нас, ‒ складно и грамотно раскладывала все по местам Хиона в своих замыслах. Лишь чуть приподнятые в улыбке уголки алых губ да подрагивающие хвосты выдавали ее наслаждение. ‒ Моя мать пока никаких дел с ними не ведет. Пусть пока Катон думает, что вы с ним заодно. Как избавимся от этого пропретора, я придумаю, что с ним делать. Вы говорите, матушка моя не любит упертых римлян, ваша правда, но я знаю тех, кто таких любит больше всего.       Юба сам усмехнулся, дивясь коварству и хитрости Хионы. Правда в какой-то момент его смешок больше был нервным, мало ли что эта лисица с девятью хвостами затевает на самом деле. Юба старался не думать о том, что Ехидна и ее дочери могут его обмануть. Сам запросто это сделал бы, предложи ему римляне все то же самое. Если уж и лезть в посторонние разборки, то с выгодой. - Клянусь Баалом, мне есть у кого поучиться хитрости и коварству, ‒ не сдержав своего восхищения и доли зависти произнес нумидийский царь, сполна оценив хитрость и расчетливость Хионы. - Я ценю вашу лесть, могущественный Юба, но мне еще предстоит учиться и учиться этому искусству, ‒ Хиона дипломатично не стала говорить про самого Юбу или других нумидийских царей. Единственное, пожалуй, в чем все нумидийские правители были великими, так в умении вовремя предать проигравших и занять сторону победителей. Хиона прекрасно это знала, но сейчас было не время колоть друг друга по пустякам. - Могучая Хиона, ты обещала мне свою помощь в сражении с Римом. Я жду что ты исполнишь свое обещание, ‒ настойчиво потребовал от необычной союзницы Юба, видя как его войско постепенно выдвигается на позиции. Оно было готово к бою, но хотелось и союзницу в деле увидеть. Она столько рассказывала ему про мощь Ехидны и свою собственную силу, что пора было подтвердить это делом. - Непременно, царь Юба, но я надеюсь вы помните наше соглашение, пленников, как минимум половину, вы отдадите мне. Золото, оружие и их тряпки забирайте все, ‒ кивнула Хиона, а ее хвосты взвились вверх и задрожали в каком-то предвкушении, заставив даже Сабурру завороженно на них посмотреть. ‒ Я не смогла вооружить всех ваших ратников своим оружием. Поэтому прошу, не проливайте понапрасну кровь, если будут раненые, помогите им, если будут сдающиеся, щадите их. За них моя мать щедро наградит вас, царь Юба.       Хиона соблюдала просьбу и веление своей матери. Все пленные римляне должны были обрести себе жен, но здесь были трудности. Дом Ехидны был слишком далеко, а тут монстров кроме небольшой свиты Хионы практически не было. Даже проклятого оружия и яда парализующего жертву не хватало и немало нумидийцев шли в бой по старинке, с привычным оружием. Хиона была очень недовольна, но ничего не могла поделать. Была лишь надежда, что столкнувшиеся с невиданной бурей римляне падут духом и сдадутся сами, тем более Юба поклялся пощадить всех, кто сложит оружие. - Безусловно, а теперь яви нам свою силу, о дочь могучей Ехидны. Покажи нам, на что способна твоя сила и покажи Сабурре, почему я выбрал союз с тобой, ‒ быстро и даже не дав толком договорить, отрезал Юба. На своем простеньком походном троне он в нетерпении ерзал, будто мальчик в ожидании интересного представления. Сабурра, оторвав взгляд от извивающихся хвостов наклонил голову на бок в ожидании, желая поглядеть на то, насколько полезны окажутся фокусы Хионы.       В руках девятихвостой лисицы появился небольшой кулон, который она держала прямо перед собой. Сделав несколько шагов вперед она принялась что-то нашептывать на не совсем понятном нумидийскому царю языке. Слыша незнакомое наречие, пустынники попятились назад, шепча молитвы своим богам и покровителям-духам. Лишь Юба остался подле Хионы и увлеченно смотрел за ее чарами.       Кулон засиял темным светом и эта вспышка на миг ослепила Сабурру и Юбу. Вокруг Хионы закружил невиданный силы ветер, поднимая песок под ее ногами. К удивлению всех, дочь Ехидны спокойно стояла внутри вихря, что мог и дом смести и разорвать на куски. А Хиона даже дрогнула и что-то неслышно шептала под нос. Все девять хвостов взмыли и поднялись в воздух, будто кружа вместе с вихрем вокруг владелицы. - Вот это сила! Клянусь львоглавой Танит, ничего подобного я не видывал за всю жизнь и не слышал такого из уст предков своих, ‒ в восхищении замер на своем троне Юба, смотря не моргая на могучий вихрь, который угрожал сорвать с него плащ и диадему. Сабурра же стоял, будто громом пораженный, явно не ждал нумидийский полководец такой силы от Хионы. Та же как будто не напрягалась, а скорее играла с вихрем, танцуя в нем.       Наконец вихрь стал таким, что лисицу не было в нем более видно, лишь хвосты и песок кружили вокруг дочери Ехидны. А затем облако, полное песка и пыли взмыло над головой Хионы, двигаясь и изгибаясь в такт ее девяти хвостам, приковав к себе взгляды всех присутствующих. Лисица несколько лениво и неторопливо взмахнула рукой и облако со свистом полетело в сторону холмов, где должна была вот-вот начаться битва.

******

      Последние дни для Цезаря прошли в крайнем напряжении. Даже сон как будто отошел на второй план для диктатора, который готовился к новому походу. Больно и неприятно сердцу было оставлять Рим, тем более в такую минуту. Но последние видения говорили о том, что надо встретиться с врагом лицом к лицу, встретиться со зловещим и неумолимым роком с востока. Цезарь не раз и не два искушал капризную Фортуну и не раз смотрел в глаза смерти, но теперь цена ошибки была высока. Явление Венеры помогло ему принять решение, но уход из Рима требовал отдать последние распоряжения и оставить Вечный город в надежных руках.       Выбор был непростым, потому что Цезарь и сам не знал, сколько времени займет его поход на восток в Грецию и Македонию. Кто-то должен был присматривать за Римом, Италией пока его легионы будут бить чудовищ на дальних границах. Конечно, диктатор и оттуда мог высылать распоряжения в столицу, но кто-то же должен был их реализовывать, а также решать возникавшие в самом Риме проблемы. К тому же Антоний, все глубже погружавшийся в пучину паранойи, был прав. Явные и скрытые противники что-то затевали и должен был быть кто-то, кто сможет их остановить, удержать хотя бы до возвращения Цезаря. А если надо будет, то и подавить.       Самым очевидным вариантом казался Марк Антоний, но это было лишь на первый взгляд. Он уже оставался в Риме за главного и не сказать, чтобы успешно. Цезарь на горьком опыте убедился в том, что Антоний чересчур груб и по-легионерски прямолинеен, чтобы аккуратно решать сложные политические вопросы. А уж если дать волю его паранойе, без голов осталась бы треть, а то и половина Сената. Этот вариант Цезарь отмел сразу, памятуя о том, что творилось в Риме в его отсутствие.       Кальпурний Пизон? Он как раз обладал опытом и политической выдержкой в отличие от Антония, но парадоксальным образом ему как раз не доставало твердости, да и лояльности тоже. Как-никак Пизон был одним из тех, кто громче всех осуждал Юлия за переход Рубикона, пусть потом за это и раскаялся. Но доверять этому старому сенатору, пытающемуся уловить дуновение ветра было даже рискованнее, чем назначать Антония.       А вот вариант Марка Эмилия Лепида выглядел интересно. Он только пару недель как вернулся из Испании, где затянулась война с помпеянцами. После трагической гибели Помпея его оставшиеся сторонники оставили восточные берега Маре Нострум и ушли на запад. Большая часть ушла в Африку, а часть сбежала в Испанию. Квинт Кассий Лонгин ‒ тамошний наместник больше заботился о своих доходах, нежели об интересах провинции и поборами довел колонистов до волнений и покушений на себя. Ценой огромных трудов и бессонных ночей Лепид сумел все уладить и не превратить Дальнюю Испанию в еще один оплот помпеянцев. Сам Квинт по слухам так торопился уплыть из Иберии, что вышел в шторм на великую реку Ибер и утонул с кораблем, полным своих награбленных богатств.       Цезарь не знал, насколько затянется его поход к границам Дакии. Это могло занять полгода, а то и весь год. А если эти отродья Ехидны и коварный Буребиста будут избегать главного сражения, борьба с ними растянется еще на пару лет. Оставлять Рим без присмотра в таких условиях было нельзя, но еще хуже было оставить его не в тех руках. Юлий не питал иллюзий о единстве, он нехотя, но чувствовал определенную правоту Антония. Дыма без огня не бывает и не все в Риме будут сидеть сложа руки, пока диктатор защищает его на дальних рубежах.       Нужен был тот, кто не будет рубить с плеча как Антоний по любому поводу и лишний раз провоцировать конфликты на ровном месте. При всем уважении к лучшему другу, диктатор убедился что его друг-вояка был способен наломать дров даже, казалось бы, в безобидной ситуации. И при этом нужен был надежный человек, способный исполнить любое поручение без шатаний и каких-то скользких интриг, как это водилось за Пизоном. Поэтому вариант с Лепидом выглядел самым логичным, к тому же стоило наградить соратника за успешную службу.       Взвесив все «за» и «против», Цезарь принял решение. Стилус быстро начертал послание испанскому наместнику, а верный гонец умчался. Теперь Цезарю оставалось лишь ждать.       До этой встречи прошло еще несколько дней, в которые приходилось заниматься обычными и привычными делами. Римский диктатор был весьма желанным гостем на многих собраниях, а также на играх или гонках. Как верховный понтифик надо было отправлять церемонии римских богов, которые посещало заметно больше людей после известий о монстрах и демонстрации пленных гарпий.       В этот день все было приготовлено для встречи Лепида. Цезарь специально приказал своим слугам перенести все встречи и обсуждения на иное время, потому что разговор с будущим его заместителем в Риме предстоял серьезный. Цезарь не видел Лепида уже года два, с тех пор как отправил того проконсулом в Ближнюю Испанию. Они не были такими уж друзьями, как с тем же Антонием, но Лепид в отличие от многих преторов и эдилов выступил на его стороне, даже когда Цезаря признали врагом государства.       И вот открылись двери и верный слуга Поз в опрятной тунике и с приглаженной прической пропустил Лепида к диктатору. Марк Эмилий не сильно изменился за пару лет, разве что лицо, раньше какое-то излишне мягкое слегка огрубело в солнечной, но неспокойной Испании. Зеленые глаза были похожи на потускневшие изумруды, но как только Лепид увидел Цезаря в них загорелся огонь честолюбия. Марк Эмилий совсем не походил на Антония, немолодой аристократ с невзрачным лицом, будто созданным скульптором средней руки был идеально приглажен и одет в белоснежную тогу. Страшно представить, сколько пришлось претерпеть рабам, дабы привести господина в столь подобающий вид, сколько часов ушло, чтобы пригладить непослушные темные волосы. И все же годы брали свое и немного, но потихоньку пробивала себе путь седина и проедалась плешь.       Сверкая парой перстней на каждой руке испанский гость поднял руку в знак приветствия и опустился на подготовленный стул перед Цезарем. Эмилий, держался не без некоторой гордости, как подобает продолжателю древнего славного рода. Долго, ох долго ругали недруги Лепида за то, что сын сего знатного рода не преумножал его славы, предпочитая купаться в ее лучах. Теперь он был почетным гостем самого Цезаря и не знал еще Лепид, какую роль ему уготовил правитель Рима. - Приветствую тебя, благородный Цезарь. Чем обязан столь высокой чести? ‒ без особых изысков поинтересовался Лепид, предпочитая сразу перейти к делу.       Лепид был довольно заурядным руководителем, особых талантов за ним не водилось, но и опасных пороков он старался избегать. Исполнительность, готовность следовать приказам, не проявляя излишней инициативы заставляли обратить на него взор диктатора. В хорошем смысле предсказуемый Эмилий зарекомендовал себя как мастер компромиссов и договоренностей, умел он найти мостик между врагами. Не избери он путь власти, то на торговом поприще преуспел бы наверняка. - Приветствую тебя, благородный Марк Эмилий Лепид, ‒ Цезарь не торопясь и с почтением произносил его имя, зная как угодить своему пропретору. ‒ Я наслышан о твоих успехах в Ближней Испании, где помпеянцы не имеют поддержки. Черед твоего триумфа настанет, но не затем я позвал тебя, чтобы обсуждать празднества. Мне нужен надежный человек в Риме, на которого я могу положиться в свое отсутствие. Так сказать, Риму нужен магистр конницы и консул на следующий год.       До этого момента Лепид слушал, еле заметно задрав голову, как-никак уважение Цезаря стоило дорого и он им наслаждался. Но как только диктатор принялся неторопливо излагать свои планы узкие глаза заметно расширились и Эмилий немигающим взглядом смотрел на Юлия. Пропретор и сам будто осознавал странность ситуации, ему казалось, что это злая шутка Морфея. Но Цезарь был тверд. - Великий Цезарь желает, чтобы я остался управлять Римом в его отсутствие? Но почему именно я? Не поймите меня неправильно, благородный Цезарь, но разве у вас нет более... Подходящих кандидатов? ‒ нервно сглотнув заговорил Лепид, с которого мигом слетела спесь и напыщенность. Как никогда Фортуна была близка к нему и он не хотел отпугнуть ее какой-то нелепостью.       Цезарь тяжело вздохнул и покачал головой. Вариант лучше у него был на уме ‒ Скрибоний Курион, что в эти дни был в Африке. Сицилийский пропретор умело сочетал харизму с умением лавировать между сенатскими группами, как между Сциллой и Харибдой. Но не было его под рукой, да и вестей из Африки уже недели три не приходило. - Хороший вопрос Лепид. У меня было несколько вариантов, мне пришлось поломать голову и призвать на помощь Минерву, но выбор сделан. Ты из древнейшего и знатного рода Эмилиев, в твоих предках были и консулы и диктаторы, и победитель Македонии Эмилий Павел. Тебя уважают почти все группы Сената и в народе о тебе говорят без неприязни. Безупречная репутация, осторожность, дипломатичность. Все это то, что мне нужно, ‒ не торопясь принялся перечислять Юлий, не раз сравнивавший его с другими претендентами. Лепид не имел никаких особых талантов, пороков и достоинств. И тайная мысль, не для чужих ушей, добавила. ‒ «А главное, ты предсказуем и не опасен». - Твоя правда, Цезарь, что род мой знатен и я сделаю все, чтобы потомки мои не стыдились оказанной великим диктатором чести, ‒ Лепид внимательно слушал и постепенно его хмурое и чуть подозрительное лицо разглаживалось. Уголки губ чуть изогнулись в торжествующей улыбке, но Эмилий не спешил праздновать. ‒ Но позволь узнать, чего ты ждешь и чего хочешь от меня, как своего помощника. - Того же, что ты сделал в Испании, замирить Рим, хотя бы на необходимое время. Вечный Город истерзан распрями по всем возможным поводам. Лепид, мы подобны кораблю, угодившему в шторм, крепости, что осадили враги. Мы не можем позволить себе роскошь распрей и бесплодной, пока, борьбы друг с другом. Мой долг защищать Рим и я его исполню, но я хочу вернуться в свой дом, который не будут губить противоречия между Сенатом и народом, ‒ подробно и длинно излагал Цезарь, то и дело протягивая Лепиду те или иные заметки для ознакомления. ‒ Не нужно радикальных перемен или грандиозных реформ, но пусть все работает до моего возвращения. О большем тебя просить не буду.       Решение о походе на восток давалось нелегко. Помпеевские ошметки были еще в Африке и Дальней Испании по ту сторону Ибера. В самом Вечном Городе назревал голод, но кажется корабли с зерном Клеопатры помогали решить проблему, хотя бы на время. Вопросы ветеранской земли и долгов граждан то и дело выводили на сцену демагогов вроде Долабеллы, что пустыми обещаниями дразнили плебс и пугали аристократию, переполняя черной злобой и тех и других. Много было и желающих добиться римских прав, а многие города Италии требовали наполнить эти права реальным содержанием, а не пустой буквой закона. Наконец оставались где-то в тени незримые враги, которых пытался вытащить на свет Марк Антоний. - Значит... я буду как временщик? Буду ждать, пока великий Цезарь вернется с триумфом, обеспечивая и охраняя порядок в Вечном Городе? Не буду чинить того, что не сломано? ‒ в голосе Эмилия раздалось чуть слышное разочарование, которое тем не менее быстро сменилось удовлетворением. Лепид, словно опытный меняла, прикидывал в уме, сколько звонких монет принесет ему временная власть без особых рисков. - Именно так, Лепид. Я знаю, это покажется мелочью, чем-то несерьезным, но именно такой человек мне сейчас нужен как никогда. Не буйный Антоний и не скользкий Пизон. Когда я уйду на войну с монстрами и даками, я хочу быть уверен что Рим будет в порядке, что мне не придется в него спешно возвращаться, не разбив врага до конца, ‒ подтвердил догадки проконсула Испании Цезарь, постукивая пальцами по столу. Он не мог разорваться на части и уследить за Римом и восточной угрозой. Ему нужен был надежный и спокойный Вечный Город в тылу, хотя бы на время. А уж как он вернется... Тут уже можно будет развернуться. - Не подумайте, великий Цезарь, для меня и всего моего рода будет великой честью управлять делами Вечного Города в ваше отсутствие. Я управлялся делами в Испании и был неплохим претором. Но есть ли какие-то конкретные указания? ‒ Лепид, осознавая что сболтнул лишнего, поспешил исправиться и вернуться к обсуждению грядущих дел. - На следующей неделе будет собрание Сената, где я представлю тебя и свои реформы на грядущий год. Будешь следить за их исполнением и проводить их в жизнь, ничего сложного. Внимательно следи за финансами, мой поход может выйти долгим и затратным, если надо можешь поднять налоги в провинциях, скажем в Сицилии. Дострой новый храм Венеры Прародительницы и не жалей средств на милость богов, она нам понадобится, ‒ кратко изложил Цезарь, постоянно передавая Лепиду свои записи с подробными инструкциями, сметами, планами.       Лепид быстро пробежался глазами по тексту и облегченно выдохнул. Именно то, что он ожидал. И то, что он умел. - Вроде ничего сложного. Все то же самое я делал в Иберии, ‒ заключил Лепид после ознакомления с проектом курии Помпея. Цезарь хотел достроить ее в память о бывшем друге, с которым их разделила война. - Почти. Есть еще кое-что. Вот, ознакомься, ‒ Цезарь оценил спокойствие и готовность Лепида использовать свой опыт для управления Римом. Но вот перед Эмилием легли три новых списка и его сердце замерло на миг, пропустив пару ударов.       Лепид украдкой вытер пот с широкого лба и стал вчитываться в переданные списки. Если же сметы и чертежи вызывали у него скорее скуку и беглый взгляд, то тут был повод вчитываться в каждое слово, в каждую букву. Внимательно диктатор следил за Эмилием, подмечая то вздохи облегчения, то учащенное дыхание при виде некоторых позиций. Минут пять просматривал их будущий начальник конницы, пока не отложил последний в сторону, тяжело вздохнув.       В голове Лепида крутились нехорошие мысли. Зачем передавать списки подозрительных, лояльных и тех, кому точно нельзя доверять? Может Цезарь затеял новый, изощренный террор, но хитростью уготовил Эмилию роль палача, на которого потом и свалит вину? Или потребует конфискации чьих-то земель?       В памяти живо прорезался образ отца, корпевшего в своем таблинуме над проскрипционными списками, которые потом уходили на одобрение всесильному Сулле. Юный Лепид не до конца понимал тогда смысла этих списков и помнил, как уклончиво и неохотно отец отвечал на вопросы о взявшихся откуда-то новых землях, рабах и даже небольшом серебряном руднике. Как и то откуда вырос посреди Рима роскошный особняк из нумидийского мрамора. Старший Лепид не радовался бессудным казням и конфискациям, но и от участия в них не отказывался. - Если я не буду находить Сулле врагов неделю или две он сам меня во враги запишет. И я знаю тех, кто его в этом поддержит, ‒ неловко оправдывался старший Марк Эмилий перед женой и немногочисленными друзьями за десятки имен, которые были объявлены вне закона по его предложениям. Не слишком он радовался смертям и казням, но больше боялся гнева всесильного Суллы. Страшился, что обратит свой взор на него могучий диктатор и припомнит популярское прошлое.       Старший Лепид пережил диктатора и даже стал консулом. Но не приносило удовольствие богатства, купленные чужой кровью и клеветой. Или может пожирала его зависть к богатствам и славе Помпея, Лукулла и Красса. Старший Лепид поднял восстание, обещая вернуть проскрибированным им имущество, а италийским народам землю, что Сулла отдал своим ветеранам. Благородство то было или же тонкий и коварный расчет юный Лепид не знал, в тот день отец покинул их дом, рискнув всем для обретения власти и восстановления, как он говорил, справедливости. Мать Аппулея, недолго думая, отреклась от мужа, который хоть и любил ее, но поставил свои амбиции или идеи выше нее. Юный Лепид так и не дождался отца, умершего вдали на Сардинии от горя после поражения от защитников старого строя. Если бы не неуемные амбиции, авантюризм, его отец был бы жив. После Суллы многие поняли, насколько опасно быть слишком выдающимся или слишком богатым.       Воспоминания ушли столь же быстро, как и нахлынули, тень отца, которого он так и не узнал до конца растворилась, как пустынный мираж. Снова Лепид был перед всемогущим Цезарем, что обратил на него свой взор и снова перед глазами именные списки. Минутная слабость, воспоминания пробудили что-то в весьма заурядном аристократе и в его отстраненном взоре мелькнула искра. - И что же мне делать с этим списком? Казнить всех изволишь, великий Цезарь? ‒ аккуратно и деликатно поинтересовался Лепид, хотя в голосе слышалось волнение. Он слишком уж хорошо знал многих людей из этих списков, как и то, что далеко не все из них были друзьями диктатора. - Нет, Лепид, никого мы казнить не будем, по крайней мере пока. Вот эти, они заслуживают твоего доверия и твоей поддержки. Знай, они поддержат любое твое решение, подкрепленное моим именем, ибо лишь благодаря мне их возвысили до Сената, ‒ Цезарь указал на весьма внушительный список, в котором было несколько сотен имен. ‒ А здесь... Здесь мои враги, те кто не боятся выступать против меня с оружием в руках или со стилусом. - Это я понял, великий Цезарь, но что прикажешь мне с ними делать? ‒ снова развел руками Лепид, глядя на небольшой список, где едва ли набегала сотня. Те, кто сейчас были в Испании или Африке, те оптиматы, вроде Катона что продолжали бескомпромиссную войну с Цезарем.       Диктатор чуть довольно улыбнулся. Не прогадал с выбором своего временщика. Да, занудно было давать инструкции на каждый случай и по каждому вопросу, но Цезарь больше боялся, если бы Эмилий вопросов не задавал вообще. Такой невзрачный и неинициативный, исполнительный аристократ был идеальным временным выбором. - Ничего. Наблюдай за ними, но не преследуй. Конфискуй имущество только тех, кто ныне в Африке или в Испании, или морским разбоем занят и то, при крайней необходимости. Тех, кто в открытую меня клянет не трогай, ибо они не так опасны. Они слишком честны в своих убеждениях и потому я не вижу в них угрозы. Честными врагами надо дорожить, Лепид, ‒ неторопливо давал инструкции Цезарь, плетя сложный в исполнении замысел. ‒ А вот насчет нечестных друзей...       Цезарь сделал паузу, отводя взгляд в сторону, к окну, откуда открывался вид на Вечный Город. Как за фасадом великого Форума, Большого Цирка и Капитолийского храма скрывались разваливающиеся душные инсулы, так и под маской верности и благочестия прятались коварство и предательства. Юлий понимал опасения Антония, но с его радикальными планами, да еще и непонятно как составленными списками он не хотел соглашаться. Сейчас в Риме было относительно спокойно и безопасно, но Цезарь помнил каким был город почти сорок лет назад.       Когда в Большом Цирке у храма Беллоны резали глотки пленным самнитам и их крики разносились по всему Риму, вселяя ужас в сердца врагов Суллы. Помнил как его собственный дядя с посиневшим и позеленевшим от бесконечных пьянок лицом не подавал руки встречавшим его сенаторам. Тех, кому Марий отказал в приветствии отводили в сторону и убивали, несмотря на протесты и мольбы. Юному фламину Цезарю, как и другим, было запрещено смотреть на войско, но в те годы легионеры заполонили собой улицы Вечного Города, верша бесчинства с одобрения своих командиров.       Но главное он помнил его, высохшего, подобно египетским фараоном и заживо гниющего человека с холодным орлиным взглядом. Счастливейший, как прозвали его сторонники диктатор казнил неугодных, поощряя доносы и бессудные расправы, поднимая и приближая к себе откровенных бандитов, подобных Верресу и Катилине. Ему было наплевать, любят они его или нет, верят в идеалы Республики или нет, главное не боялись они запачкать руки, не боялись унижаться перед всесильным Суллой, отдавая на расправу друзей и братьев. - Однажды поймешь ты, юный фламин, что иного пути нет. Власть не построить на колебаниях, сомнениях или собственном страхе. Иногда деревья нужно обрезать для их же блага, чтобы они сильнее росли, надо наказывать и нерадивых учеников, чтобы они лучше усвоили знания. Твоя наивность, юный фламин, лишь подобна твоей глупости. Если ты веришь что любовь черни можно заслужить, о нет. Она знает лишь страх и уважает лишь сильных. Они превозносили Мария и хвалили Цинну и что же? Сейчас они восхваляют меня, ‒ давал своеобразное напутствие Сулла юному Цезарю при их последней встрече.       Тогда Сулла призвал к себе молодого фламина, требуя развода с дочерью Цинны. Цезарь видел, как трусливо отрекся от неугодной жены Пупий Пизон, дабы угодить правителю, как низко можно склониться и какими словами можно покрыть себя и близких ради собственного спасения. Юлий видел и отрубленные головы на Форуме, что подносили Сулле, видел и списки тех, кто еще прятался от кары. Видел, но несмотря на юность посмел отказать всесильному диктатору, что обернулось изгнанием в далекую Азию.       Но... Где в итоге оказалось дело Суллы? Сторонники его не особо любили вспоминать о тогдашних делах, многие законы диктатора были отменены, да и сейчас открыто им мало кто восхищался. А сколько было его “верных друзей”, которые осыпали всемогущего правителя прекрасными эпитетами и пафосными титулами? Но где это все, спустя лишь сорок лет? Где тот порядок, ради которого была дана огромная власть и пролиты реки крови? Нет, все-таки не тот путь был избран и Цезарь не хотел по нему идти. Вернувшись из размышлений, Цезарь указал на последний список. - Так, вот эти, ‒ Цезарь указал на немаленький список, который ему недавно принес Марк Антоний. Там хватало людей и многие были из тех, кого новый диктатор помиловал после Фарсалы и даже вернул некоторые должности. ‒ Эти сенаторы и аристократы могут быть опасны и они могут быть куда страшнее Помпеенка-пирата или Катона. Я не знаю, кто из них действительно раскаялся, а кто сделал это для вида. Неведомо мне, кто из них плетет интриги, а кто искусно изображает лояльность ради славы и наград от меня. - Цицерон, Клавдий Марцелл... Ну и список конечно, вот только что мне с ними делать? Не пытать и казнить в самом-то деле? ‒ снова осторожничал Лепид, вспоминая что при его отце происходило с теми, кто оказывался в списках подозрительных. - Пока ничего, следи за ними тщательнее, чем за кем-либо. Тут много тех, кто пойдет за сильнейшим, за тем у кого будут власть и богатство, таким нельзя доверять, но и доказательств против них нет, ‒ твердо настоял Цезарь. Не хотелось ему подобно Сулле казнить людей по огульным обвинениям, ложным доносам и клеветническим наветам. Но и меч выпускать из рук было опасно. ‒ Но если вдруг доказательства будут, да такие, что даже Катон в них поверил бы, не тяни. Будь безжалостен и быстр, не давай им нового шанса. Милосердие Цезаря не знает границ, но оно не терпит, когда им разбрасываются и злоупотребляют.       Лепид молчал, молчал минуту или две, будто повторяя про себя полученные инструкции. Они несколько осложняли ему задачу. Он-то думал, что ничего серьезнее сбора налогов и поддержания порядка ему не доверят, а тут предстояло вступить в тонкую и рискованную игру. На мгновение по глазам Лепида пробежала тень, сомнения ли или опаски неясно. - Как будет угодно, великий Цезарь. Я сделаю все как было сказано и я не подведу вас, ‒ наконец, набравшись смелости, поклялся Эмилий. Он чувствовал, что может пожалеть об этом, но когда Цезарь предлагает такую власть, такие возможности отказываться нельзя. Рискнуть и провалиться или всю жизнь жалеть об упущенном шансе? Выбор был очевиден. - Тогда отлично, я попрошу Поза передать тебе все необходимые сведения. Так что жди заседания Сената, Эмилий, а пока... Пока у меня есть другие дела, ‒ с облегчением вздохнул Цезарь. Он видел колебания и сомнения Лепида, но он не мог найти варианта лучше.       Лепид неторопливо поднялся и, коротко поклонившись Цезарю, зашагал к выходу, медленно и неспешно. Будто по инерции, сами несли его ноги, пока в разуме кипели мысли и крутился вихрь догадок. Цезарь вновь остался в своем таблинуме в одиночестве перед горами записей и карт.       Цезарь был доволен, что вопрос с человеком в Риме удалось так легко и быстро решить. Но теперь оставалась главная проблема ‒ монстры. Он уже решил идти с ними на бой, но знаний о них было крайне мало. Много ли монстров собрало воинство Ехидны, какова роль Буребисты и даков в этой игре? Какова их общая сила и численность? Каких еще тварей породила, расплодила Ехидна? Сведения скудные, как жизнь в пустыне, ничего не говорили римскому диктатору.       Мамертинская тюрьма возвышалась над окружающими зданиями, нависая над ними как грозное предзнаменование врагам Рима. Здесь содержались знатные поверженные враги Рима в ожидании мрачной участи. Их держали здесь лишь для участия в триумфах, чтобы потешить самолюбие триумфаторов и жителей Вечного города. И здесь был тот, кого Цезарь очень хотел видеть. День символично разразился сильным дождем, который грозил превратить улицы в реки, но отказываться от посещения тюрьмы Юлий не стал.       Атмосфера внутри была под стать. Сырые каменные стены Мамертинской тюрьмы давили своей тяжестью. Воздух был спертым, тяжелым и липким. Пропитанный запахом плесени и гниющей плоти он повествовал о человеческих страданий и тихом безумии, ждавших пленников в столь мрачном месте. Лишь тусклые факелы освещали путь в столь мрачном и жестоком месте. Практически не было тех, кто ушел бы отсюда живым. Здесь либо в петле, либо от голода встречали свой конец участники триумфальных процессий. Шаги гулко отдавались в тишине, нарушенной лишь звоном цепей и приглушенными стонами узников. Наконец, Цезарь остановился перед массивной железной дверью на одном из нижних ярусов. Стражник отпер засов, и полководец вошел в тесную камеру к своему старому знакомому.       От тела некогда благородного и могучего галла не осталось и следа. Верцингеториг исхудал, да так что не самый просторный хитон мешком висел на пленнике. Его длинные волосы спутались и свисали грязными прядями, лицо выглядело изможденным и огрубелым. Но когда пленник поднял голову, Цезарь увидел в его глазах огонь, что пылал ярче солнца. Какими бы не были условия содержания здесь, как бы не истощилось его тело и не растаяли мускулы, Верцингеториг сохранял дух мятежный и непокорный. Несколько долгих мгновений они молча смотрели друг на друга ‒ победитель и побежденный, но так и не сломленный. - О, великий Цезарь! Совсем ты позабыл про меня, ‒ прохрипел галльский вождь, чей голос высох из-за недостатка воды. Верцингеториг прекрасно понимал, что не выйти ему из Мамертинских застенков, кроме как на позорный триумф Цезаря. Галльский мятежник, смирившийся со своей судьбой, не боялся ни позора, ни смерти. ‒ С тех пор, как привел меня, так и держишь тут. Я все жду, когда настанет мой час позабавить римлян и потешить твое самолюбие. Пятую зиму гнию я здесь и лишь крысы, да стражи твои говорят со мной. - Однажды твой час придет, Верцингеториг. Знаешь, многие цари предпочли бы смерть плену и триумфу, как великий Митридат Евпатор. Я триумфатор и я решаю твою судьбу по праву победителя. Я могу приказать казнить тебя сейчас же, прогнать по улицам Рима в честь своей победы. Но я также могу и сохранить тебе жизнь и даже освободить, ‒ Цезарь чувствовал свое превосходство над проигравшим соперником, однако не мог не признать, что стойкость галльского вождя вызывала и уважение. Цезарь переступил порог убогой камеры и встал перед пленником, нависая над ним в своем пурпурном облачении, явно недостойном такого места. ‒ Сейчас твоя судьба снова окажется в твоих руках, галл. Но я потребую кое-что взамен. - И что же такого желает великий Цезарь от давно поверженного врага? ‒ в голосе галла прозвучала презрительная насмешка. Ему все равно уже нечего было терять, кроме жизни. И то она скорее была ему в тягость, ведь дело Верцингеторига погибло в Алезии и он понимал, что эти стены живым ему не покинуть. Даже сладкие речи диктатора с посулами освобождения или жизни не сильно заставили его колебаться в своей твердости.       Слишком хорошо Верцингеториг выучил римскую науку. Римляне крушили все на своем пути, их железные легионы было невозможно остановить. Разбей их один раз и они придут снова, еще злее и беспощаднее, чем раньше. А если римляне видели, что не могут пока взять своего силой, шли на сделки, договора, клянясь при этом всеми известными и неизвестными богами. Многие галлы поверили этим посулам и в лучшем случае добровольно приняли римское рабство, а те кто прозрел как сам Верцингеториг были смяты римскими легионами. И сейчас галльский вождь, вспоминая далекие вольные дни, слышал похожие речи вновь уже от Цезаря лично. - Информацию. Ты же слышал про племена варварских женщин, что невозможно одолеть. Как бежали от них германцы, вторгаясь в Галлию. Я знаю, что ты слышал о них и слышал немало, ‒ настойчиво стал напирать Цезарь, вспоминая про письма и рассказы аллоброгских вождей, как и про слухи, что разносили пленные свебы.       То были лишь слухи да пересказы этих слухов, а Верцингеториг знал явно побольше них. Кельтские воины, бывало пересекали Рейн, уходя в дикие леса Германии. Если даже аллоброги получали какие-то послания от Ехидны, то вождь галльских мятежников точно знал о ней и ее детищах куда больше Цезаря. Да, у него были пленные гарпии, что томились ярусом выше, но они мало что могли поведать полезного. Не могли достаточно рассказать о том, с кем ему предстоит встретиться. Вот и получалось, что пришлось идти сюда, в затхлую камеру, пропахшую гнилью к поверженному врагу. - И для чего тебе это нужно, Цезарь? Чтобы Рим и их обратил в рабов и повесил на крестах? Чтобы ты сам отпраздновал очередной триумф и засадил их предводительницу в соседний застенок? ‒ звякнув цепями процедил варвар. Он хоть и сидел, прикованным к стене и смотрел на Цезаря снизу вверх, но смотрел горделиво и дерзко. Цезарь не шелохнулся, видя попытки варвара приподняться в своих цепях, лишь свысока взирал на непокорного и упрямого врага. ‒ Я знаю о них не так уж и много, да и рассказывать о них я не намерен, римлянин. - Я хочу защитить Рим и не только его от небывалой угрозы. Немногие способны привести в ужас грозных свебов и других горделивых германцев, ‒ сухо проговорил Цезарь, не реагируя на выпады пленного галла. - И ты думаешь, что я расскажу тебе о них? После всего того, что ты сделал. Посмотри на деяние рук твоих, Цезарь. Посмотри как стоишь по горло в крови замученных галлов. Ты забыл, наверное, а я помню как сотни женщин и детей у Алезии молили твоих псов о куске самого плесневелого хлеба и как умирали они под стенами твоей крепости. Почему же я должен тебе помогать? Разве это не есть справедливость? Рим поднял меч и от него же падет. Вы развязали войну, чтобы получить рабов и богатства, ‒ если до того Верцингеториг был спокоен, то теперь боль пробудила в нем воспоминания и галл зашипел, подобно змее, изливая яд черной злобы. ‒ Теперь ваш черед пройти через мельничные жернова, которые сами запустили. Ваш черед увидеть гибель всего, что вы любили, черед вашим богам пасть вслед за моими. Хотя способен ли Рим любить что-то кроме себя?       Верцингеториг снова попытался подняться, звякнув цепями о стены, но истощенное тело не слушалось и галл бессильно опустился обратно. Горделивый вождь напоминал скелет, на который натянули кожу, да еще и не по размеру. Он бы давно угас, как гаснут тлеющие угли забытого костра, но ненависть, звериная ненависть когтями вцепилась в жизнь и не отпускала ее. Хрипя и кашляя, галл все равно грозил Риму неизбежной расплатой. То, что Риму грозила такая угроза давало ему сил жить.       Он хотел видеть, как падет его ненавистный город, как римские женщины и дети будут на коленях молить завоевателей о милости. Как примерят эти бездушные легионеры ошейники и цепи, как весь Сенат окажется развешан на крестах, подобно тем, которыми Цезарь украшал Галлию. Да, именно такая картина была перед глазами у варвара и снова. Верцингеториг с вожделением вздохнул, представляя себе это. Галл впервые за долгое время улыбнулся, показывая иссохшие, потрескавшиеся губы и сгнившие зубы. - Потому что Ехидна несет гибель не только моим богам, но и твоим. Эти чудовища сокрушат Рим и кто будет дальше? Дальше настанет через и твоей Галлии, достигнет Британии и Иберии. Германии далекой она уже достигла и ты это знаешь, ‒ продолжил напирать Цезарь. Улыбка и смех живого мертвеца не пугали его, вызывая скорее презрение и брезгливость. И жалость. Нет, не к пленному галлу, а к своему потраченному впустую времени. - Галлия... Галлия мертва, Цезарь и это ты погубил ее. Римские легионы сожгли, распяли, поработили мою страну. Скольких людей ты загубил, Цезарь? А скольких обрек на медленную смерть в цепях? Ради чего? Ради славы? Золота? Власти? Величия Рима? ‒ улыбка покойника исчезла с лица Верцингеторига, зато глаза его наполнились скорбью, заставив снова вспоминать свою далекую родину, которую он больше не надеялся увидеть. - Вы возомнили себя избранными, теми, кто несет свет варварам. И беспощадно сжигают тех, кто отказывается принять их «дар» в виде рабского ошейника.       Глаза побежденного заблестели, но усилием воли варвар сдержался. По ночам он часто вспоминал свой далекий и прекрасный дом. Ему во снах виделось, что снова он среди высоких лесов и заливаемых светом лугов и шумящие широкие реки. Те земли, что веками принадлежали им, где они трудились, охотились, пели и танцевали. Но потом он открывал глаза и видел лишь холодные и мерзлые стены и вспоминал, что луга его предков теперь топчут римские псы. Реки наполнились кровью, деревни погибли в огне, а священные рощи вырублены. - Знаешь ли ты, Цезарь, каково видеть как все, что тебе дорого гибнет, как стирают в кровавую пыль твой народ, как отдают на поругание твоих жен и дочерей. Как сам ты обречен на жизнь ради чужого триумфа? ‒ прерывисто прохрипел поверженный галльский вождь. Кашель прервал его тираду и, собрав все силы, Верцингеториг продолжил. Его голос будто помолодел лет на пять и словно ожил. Но теперь каждое слово сочилось подобно черному яду. ‒ Нет, римлянин, тебе этого не понять. Кабы знали это, вы были бы милосерднее. А теперь я вижу страх, страх убийцы над которым нависло неумолимое возмездие. Ты как будто взял в руки камень наших друидов, что опаляет тех, кто нечист помыслами. Я вижу сомнения в твоей душе, каких не было в Алезии, где ты обрекал моих людей на голодную смерть. - Ты упрекаешь Рим в жестокости, но разве не жестоки были вы? Не забывайся, именно твои предки подарили нам, римлянам хороший урок. Горе побежденным? Не надо прикидываться невинной жертвой. Или напомнить, как твои предки пришли с Ганнибалом в Италию? А посмотри на те племена, что признали власть Рима и стали служить ему верой и правдой. Транспаданская Галлия получила все римские права, ‒ Цезарь не стал терпеть обвинений со стороны поверженного галла и решил ответить ему тем же, напомнив что галлы отнюдь не были безвинными жертвами.       Вывести из себя диктатора у варвара не получилось, но все же Цезарь отвлекся. Помнил он, как восставшие галлы сам жгли свои города и деревни, дабы они не достались римлянам, как истребляли те племена, что отказались их поддержать. Как не раз и не два угрожали Риму и однажды едва не захватили его. Верцингеториг умело строил из себя и других галлов жертву, но Цезаря такой простой демагогией было не пробить. За подобную дерзость стоило бы отрезать галлу язык, однако Юлий не торопился со столь жесткими мерами. - Те предатели, что готовы продавать своих детей в шахты, а женщин другим. Они продали Галлию, наш дом, нашу культуру и традиции за римскую тогу. Не галлы они более, Цезарь, ‒ резко высказался Верцингеториг. Не слишком ему понравилось напоминание о деяниях галлов. ‒ Почти вся Галлия поднялась против тебя. Да, не сдюжили мы. Но пусть эти монстры отомстят за нас. Я буду... Молить духов и предков об их победе. Я буду здесь и буду ждать, когда они явятся сюда. Я готов утонуть в крови, которой они зальют твой любимый город. - Ты готов обречь все остальные народы на гибель от лап этих чудовищ лишь бы отомстить Риму? Или лично мне? ‒ покачал головой Цезарь, видя как глубоко месть, словно ржавчина разъела душу Верцингеторига. - Да, пусть даже так. Знай римлянин, я буду молить всех известных мне духов и богов о том дне, когда ты окажешься на моем месте. Я буду просить их о том, чтобы увидеть как твои враги убивают тебя. Я хочу видеть твое отчаяние и бессилие. Я хочу видеть как померкнет свет в твоих надменных глазах. Ты можешь казнить меня, но я все равно увижу это из страны своих предков, ‒ каждое слово галл с хрипом и свистом вырывал, выдавливал из себя. И каждое слово было наполнено великой ненавистью и злорадством.       Цезарь развернулся и вышел из камеры. Дверь с лязгом захлопнулась, оставив Верцингеторига наедине с тьмой и своими мыслями. Гнев охватил диктатора, сливаясь воедино с разочарованием и тревогой. Да, стоило предположить, что разговор будет непростым, но то, чем все обернулось, лишь разозлило Цезаря. С трудом он удержался от поспешной расправы с поверженным пленником.       Стараясь не споткнуться на темной лестнице, что освещалась лишь светом факелов, Цезарь ненадолго остановился у одной из камер. В ней не было чего-то необычного, та же тяжелая дубовая дверь с железным засовом, что и другие. Но вот ее пленники, а точнее пленницы были совсем другим делом. Из этой камеры всегда доносились обрывки фраз, а иногда и смешки. Оставалось лишь гадать, о чем вели беседы необычные пленницы.       Три подруги после триумфа практически безвылазно находились в мрачной Мамертинской тюрьме. Гарпий трудно было заковать в цепи и это давало им относительную свободу. Давящая и по ощущениям тесная камера с маленьким окном из которого был виден лишь кусочек неба, вот ожидало незадачливых противниц Рима. Свет шел лишь из окна, да пары тусклых светильников. Их судьбу Цезарь еще не решил, да и не до них ему сейчас было и потому подруги были предоставлены сами себе. - Как же надоело тут сидеть! Когда наконец уже выпустят и дадут размять мои крылья? ‒ жаловалась старшая из гарпий Элина, чья лапка, как и лапы подруг были прикованы к стене. С раздражением она смотрела в это несчастное окно, столь узкое, что и уменьшившись десятикратно едва протиснулась бы. Недовольна была пленная гарпия, но в глазах поблескивала хитрость. - Не переживай так, сестренка. Тут на самом деле не так уж и плохо, наверное... ‒ попробовала приободрить подругу Фестида с пышным зеленым оперением. На ее крыле было три старые перевязи. Раны от стрел уже зажили, но она их оставила, будто гордилась. ‒ Сама посуди, тут тебе не Фасис и какой-нибудь толстопузый хозяин, от которого мне довелось сбежать. Нас не трогают, не обижают, да и кормят даром. Да, гнездышко тут не совьешь, но на гнездовье побыть можно.       Для бывшей рабыни, что удалось сбежать от господина после долгих издевательств и унижений даже Мамертинская тюрьма была за счастье. Конечно хотелось снова на волю, снова летать в огромных горах, выискивая свою будущую любовь. Или снова сеять хаос в рядах врагов Ехидны. Но сейчас Фестида была здесь в тесной камере, но для многое повидавшей гарпии тут было относительно сносно. - Не нравится мне это место, сколько я говорила. Здесь будто стонут стены, постоянный звон этих цепей. Тут все пропитано смертью и отчаянием, будто бы здесь последнее пристанище, ‒ мрачно прошептала Монима. Гарпия с черным оперением в основном сидела в углу, редко меряя шагами тюремный пол. Бывшая понтийская крестьянка была разведчицей в отряде Филомелы и очень неудачно попала в плен, пытаясь унести с поля боя раненую подругу.       Мамертинская тюрьма хранила множество мрачных историй и даже необычным пленницам в ней было не по себе. Это место могло сломать и подавить многих, здесь находили свои дни проигравшие Риму цари и здесь же каких-то лет тридцать-сорок назад рубили головы врагам Суллы. В этих камерах ждали своей участи те несчастные, кому не посчастливилось прогневать счастливого диктатора.       Однако это не относилось к трем подругам. Они не чувствовали себя подавленными или сломленными, хоть и бунтарками их было не назвать. Они тут были от силы месяц и не сильно волновались о своем будущем. Они плохо знали Рим, его традиции и обычаи. Для легкомысленных гарпий каменные стены тюрьмы были лишь досадным недоразумением, временной остановкой в увлекательном, хоть и несколько опасном, приключении. - Да ну, Монима, не нагоняй тоску! Может нас снова выпустят прогуляться как было на этом триумфе? ‒ не без запинки выговорила незнакомое ранее слово Элина, взмахивая своими могучими крыльями чуть ли не до потолка. ‒ Это было потрясающе и так незабываемо. Такие колесницы, столько людей, крепких и красивых солдат и все ради нас! - Если бы еще не в цепях пришлось тащиться за колесницей этого Цезаря, ‒ чуть раздраженно, но мечтательно протянула Фестида. Она, как и подруги, не испытывала стыда и позора за участие в процессии в качестве трофеев и пленниц. Наоборот столько внимания и столько людей, что смотрели на нее с интересом она никогда не получила бы. ‒ А представляете какой был бы вид сверху? Я думаю даже Цезарь обзавидовался бы, что мы затмили его. - Я думаю если бы этот триумф устроила его жена, нам бы позволили полетать. Я видела ее совсем чуть-чуть, такая добрая и невинная, не то что этот горделивец в дурацком венке, ‒ на минуту воспоминания вырвали Мониму из мрачных мыслей и она искренне улыбнулась.       Подружки тихо посмеялись, даже тут они старались не терять присутствия духа и были искренне благодарны тюремщикам за то, что позволили им делить одну камеру. Благо толстые стены и тяжелые двери защищали от посторонних ушей. - Ох, сестрички мои, как хочется иногда забыться и не думать о том, где мы сейчас и что с нами сотворить могут. Неужели убьют нас и принесут в жертву кровавым богам? ‒ чуть отсмеявшись Монима вновь помрачнела. Все же давила на нее тюрьма незримым грузом, заставляя думать о худшем. - Да ну, эти суровые бородачи нашей кровью подавятся! Я вот слышала, что у римлян зачем-то люди друг с другом на аренах бьются, как в храмах Могучей Орифии. Может и нас так драться заставят? ‒ предположила свою судьбу Фестида. Все же она помнила прошлую жизнь и вряд ли боги приняли бы такой «оскверненный» дар. - Вы слишком мрачно мыслите, подружки мои. Посмотрите на нас и на них. Мы для них редкость, диковинка, которую надо ценить. Я думаю нас выставят напоказ где-нибудь или продадут какому-нибудь скучающему богатею. А там... ‒ Элина неожиданно перешла на заговорщицкий шепот и многозначительно подмигнула подругам в свете гаснущего светильника. - А там мы найдем способ упорхнуть. Или очаровать хозяев.       Монима чуть приободрилась, а Фестида улыбнулась. Ведь действительно, если все сложится, они не только выберутся из этой затхлой и темной дыры, но еще и найдут свою любовь. Вот оставшиеся в подземельях Ехидны подружки обзавидуются такой истории. - Ой, нужен мне еще какой-нибудь напыщенный богач. От одного такого еле крылья унесла. А вот этот мальчик Марк, что постоянно еду нам приносит такой милый. Молчаливый, кажется суровым, а чувствую что сердце доброе. Даже слышу, как стучит сильнее оно когда на меня смотрит, ‒ хихикнула зеленая гарпия. Благо одежды у гарпий практически не было и ей не составляло труда так занять позу, чтобы стражник видел ее красоту. - Да какой он мальчик, Фестида, ему лет тридцать! ‒ ошеломленно воскликнула Элина, от удивления даже вспорхнув крыльями. - И что? Он мне в сыновья годится, всего-то тридцать, подумаешь! ‒ развела крыльями бывшая рабыня, которой уже было почти полвека. Но сила Ехидны была велика и выглядела зеленая гарпия довольно юной.       Подружки снова посмеялись, предвкушая и ожидая свое будущее. Хотя и был страх где-то глубоко в самых дальних уголках души, гарпии не теряли присутствия духа и надеялись пройти выпавшее им испытание.       Следующий день был немногим лучше. Небо грозило разразиться дождем и громом, что уже было плохим знаком, но переносить гадания коллегия авгуров отказалась, опасаясь так лишь сильнее прогневить богов. И все же Цезарь, как великий понтифик прибыл вовремя, завернутый в тогу с пурпурной каймой. Гаруспики, весталки и авгуры с фламинами уже были на месте у храма Юпитера Капитолийского ‒ религиозного центра Рима, куда ни разу не ступала нога врага.       Появление монстров переполошило и без того суеверных римлян. Бывало, что кто-то слышал как петух заговаривал на латыни, бывали рыбы без чешуи в воде, да даже двуглавые телята встречались и всегда надо было собраться жрецам, дабы истолковать эти знамения. С появлением гарпий на триумфе Цезаря таких знамений стало гораздо больше. - Лициния, ты слыхала, что в Самнии крестьянин слышал как лошадь заговорила на греческом? ‒ шепотом поинтересовалась одна весталка у другой, держа в руках мешочек с соленой мукой. - И не говори, Клавдия, в Брундизии говорят родился мальчик с шестью пальцами. Ох, не к добру все эти знамения, помилуй нас Веста, ‒ подтвердила ее подруга, с надеждой смотря в небеса и надеясь увидеть в них добрый знак.       Много было способов дать толкование видениям, но понтифик собирался в военный поход, ему было не до лающих людей и говорящих собак. По традиции надо было увидеть знамение богов, что послали бы свое благословение. Цезарь особо не верил в удачу и предсказания, вспоминая как хитрил с этим Серторий в Иберии. Нельзя было позволять полету птиц, падающим звездам и затмениям влиять на свою судьбу. Не раз и не два ему обещали смерть и неудачи, но сейчас он стоял здесь, на ступенях Капитолийского храма в должности понтифика и диктатора.       Церемония началась, священным посохом литуусом Цезарь чертил в небе священные знаки, хотя куда больше предпочитал чертежи военных машин и походов. Авгуры в плащах-трабеях с ярко-красными горизонтальными полосами и пурпуровой каймой смотрели в небо, наблюдая полет птиц вместе с понтификом. Весталки с серебряными жаровнями и мешочками соленой муки смотрели на ауспиции. Римляне нередко доверяли судьбу полетам птиц, но Цезарь смотрел на это без интереса. Будут ли они лететь против ветра или нет, взлетит сова или ворон, а может соловей?       «Главное чтобы не очередная гарпия», ‒ подумалось Цезарю. Он бы предпочел потратить время с большей пользой, но обязанности понтифика сами себя не исполнят. Да и помощь богов пригодилась бы, хоть и не привык Юлий на нее полагаться. ‒ Великий Юпитер, подай мне знак благоволения! Марс, даруй победу легионам Рима! Янус Двуликий, отвори врата удачи для похода!       Ответ на призыв не заставил себя долго ждать и в небе над храмом богини Конкордии взлетели семь ворон, что стали кружить справа налево над Вечным Городом. Цезарь не сильно волновался, а вот некоторые авгуры забеспокоились. Не желали они оскорбить диктатора недобрым знамением, но все же нашелся смельчак. - Недобрый это знак, великий понтифик. Вороны кружащие в таком порядке это к трудностям, ‒ поделился своей трактовкой самый старый авгур с длиннющей бородой. - Не гибель быть может, но трудно придется тебе в твоем походе и Риму. - И все же ворон семь, как и холмов в Вечном Городе. Счастливое число очевидно. Быть может не беды нам предвещают эти птицы, а их преодоление, ‒ поделился своим наблюдением великий понтифик. Цезарь не разбирался досконально в смыслах, но нужные слова подобрать умел.       Старый авгур минуту думал, а потом почтительно кивнул и остальные жрецы его поддержали. Спорили лишь о частностях, пытаясь немолодыми глазами рассмотреть перья ворон и что-то рассуждая про формы клювов. Диктатор был доволен собой, все же надо было уметь толковать и казалось бы неудачные знамения в свою пользу. Теперь его воины будут спокойнее, ведь узнают они решение коллегии авгуров. - Великий Цезарь, все готово к подношению жертвы Юпитеру! ‒ по окончанию гаданий и после вердикта коллегии произнес молодой фламин главного бога.       Цезарь кивнул и процессия неспешно двинулась к алтарю Юпитера. И авгуры и весталки в целомудренных одеждах произносили молитвы и пели хвалебные гимны главнейшему из богов и покровителю Рима. Раньше Юлий не сильно обращал бы на это внимания, но теперь даже самые ярые скептики уверовали в богов и понтифик сам возносил молитвы богам. - Юпитер Наилучший и Величайший, прими наши жертвы во имя победы римского народа! ‒ поднимаясь по ступеням храма просил покровительства и удачи великий понтифик. - Юпитер Наилучший и Величайший, прими наши жертвы во имя победы римского народа! ‒ вторили ему жрецы авгуры и фламины. - Мать-Веста, храни Рим, пока его сыны защищают границы и твои храмы. Дай силу разуму детям своим и крепость духа! ‒ просили в свою очередь хранительницы вечного огня из храма целомудренной Весты.       В этой церемонии было что-то иное, отличное от прошлых. Цезарь помнил прошлые годы в этих храмах, когда был здесь еще фламином. Торжество, дым благовоний, священные песни все было на месте. Но в прошлые годы и гимны богам звучали сухо и движения жрецов были без жизни, без искры. Будто все, даже слуги богов воспринимали ритуал лишь формально, не сильно веря в их силу.       Теперь было иначе, и старые авгуры и юные весталки, стуча сандалиями по мраморному полу живо протягивали руки к небесам. И голос их был полон жизни, истинной мольбы и прошений, такой как у истинно страждущих. Вид живых монстров и слухи о далекой армии монстров и даков заставляли людей просить у богов помощи и защиты, как никогда прежде. Да, в минуты страха и тревоги все звали олимпийцев себе на подмогу, обещая богатые дары. Но теперь. Теперь было иначе и это все чувствовали от юных храмовых слуг до старых жрецов. Оттого и строго старались соблюдать все обряды, до мельчайших деталей.       Под расписным сводом и могучими колоннами в небольшом полумраке возвышался главный алтарь Рима, где торжественно подносили жертвы Юпитеру. Чуть дальше возвышалась на золоченом троне из слоновой кости сам царь всех богов. Грозный и великий он сжимал свой разящий молниями скипетр, обряженный в расшитую золотом тогу с пальмовыми ветвями. Воистину, именно таким и должен был быть царь богов, строгий, могучий, но справедливый. Такой, что заставил бы врагов Рима трепетать. Процессию уже ждали слуги, державшие белоснежного быка, украшенного гирляндами и золотыми лентами. Смиренно и покорно он ожидал своей участи в руках храмовых слуг. Вряд ли понимал он назначение изогнутой секеспиты, что держал один их жрецов на шелковой подушке. Второй подле него юный помощник уже протягивал Цезарю золотую патеру, полную вина.       Цезарь, не торопясь взял наполненное вином блюдо, демонстрируя его окружавшей процессии. На мгновение его взгляд встретился с терракотовым лицом главного бога. Как смотрел на него царь богов? С усмешкой ли? А может надеждой? Надменностью или обреченностью? Десятки раз Юлий смотрел на изваяние главного бога и никогда не думал об этом, а сейчас он будто чувствовал на себе взгляд терракотовых глаз. Они требовали победы, они требовали славы, они требовали крови. - Эта жертва для тебя, Наилучший и Величайший Юпитер. Даруй нам силы и к порогу твоих храмов падут богатые дары надменных даков! ‒ громко попросил у статуи Цезарь, окропляя алтарь освященным вином.       Капли падали медленно, тягуче, одна за другой, пропитывая и насыщая мраморный жертвенник к одобрению жрецов. Растекаясь по алтарю, кровавые реки стекали вниз на мозаичный пол, пропитывая и каменные цветы. Фламин Юпитера, чуть поправив апекс стал возносить молитвы Юпитеру, которые негромко повторяли за ним жрецы. Звенящая латынь просила богов даровать римлянам победу и силу для новых триумфов и новых жертв великим богам.       Юпитер не менялся в лице, грозно взирая со своего трона на просителей, подобно патрону, которого окружали просители-клиенты. Казалось, он был доволен, но требовал большего, не могло лишь вино утолить его жажду.       Вздохнув, Цезарь взял с подушки кривую секеспиту за переливающуюся серебряную рукоять. Ритуальный клинок блистал в полутемной зале и огни факелов играли на аккуратном лезвии. Понтифик свысока безучастно взглянул в глаза быка, что будто покорился судьбе и с покорностью ожидал ее. Такая обреченность и смирение, такая жалкая слабость. Нет ничего ужаснее слепой покорности ужасной судьбе, ни гордости, ни борьбы, ничего.       Было достаточно одного простого и выверенного движения, одного взмаха, чтобы утолить жажду Юпитера. Твердой рукой, понтифик сжал клинок тверже. Один быстрый взмах и огромный белоснежный бык беспомощно замычал, то ли прося пощады, то ли благодаря за прекращение страданий. Густая кровь заливала алтарь, перемешиваясь с разлитым вином к восторгу жрецов. Алым становился белоснежный бык, у которого подкашивались ноги, как и зеленые гирлянды с цветами и золотые ленты. Цезарь безучастно смотрел, как утекает жизнь из перерезанной шеи. Как стекленеют глаза беспомощного и обреченного животного. Но главное громовержец был доволен. - Юпитер Величайший и Наилучший, даруй сынам Рима свое благословение! ‒ громогласно воскликнул понтифик, простирая руки к восседавшему на троне царю богов.       Авгуры и гаруспики присоединились к мольбе и восхвалению главного бога, пока кровь обильно заливала алтарь и пол подле него. Затем жрецы извлекали из жертвенного быка печень и сердце, тщательно осматривая их. Зоркий глаз гадателей искал в бычьих потрохах малейшие знаки, малейшие намеки на будущее Рима и похода Цезаря. Наконец один старец, крутя перед коллегами окровавленную печень, уже прилипшую к старым морщинистым рукам, дал свой вердикт. - Хм... Великие боги даруют нам добрый знак, этот небольшой выступ указывает на восток. Будто сам Непобедимый Марс указывает путь нашим легионам, ‒ проскрипел старик, проводя окровавленным пальцем по увиденному выступу к одобрению других гаруспиков. Цезарь довольно кивнул, принимая сей добрый знак. Дальше его ждало еще несколько храмов, но не удержался и бросил понтифик перед уходом взгляд на терракотового царя богов. В полутьме Юпитер был все еще грозен, но будто смягчился громовержец, довольный щедрыми жертвами. Довольный хорошими для своих воинов, а не для себя знаками, Цезарь зашагал к выходу во главе процессии.       После возвращения из храма Цезарь снова занялся расчетами да подсчетами. Он мог собрать до четырех легионов, чтобы с ними выдвинуться в Македонию. Если все получится как надо, то еще два легиона Гортала присоединяться к нему и этой силы будет достаточно для разгрома даков и их необычных союзниц. Вестей и данных с Эвксинского Понта практически не приходило, лишь обрывочные слухи о падении Томиса и Калатиса, а также сдавшемся без боя Дионисиополе. Сведения наместника были обрывочны и противоречивы, не знал Гортал как ему быть в таком положении.       Для Цезаря маршрут в Македонию был очевиден. Через Диррахий и Аполлонию на родину Великого Александра. А вот как дальше? Пойти проверенным и очевидным путем через южную Фракию? Удобно, надежно, но предсказуемо. Рискнуть и пройти по самим берегам могучего Истра, выходя к самым краям цивилизованного мира? Внезапно, но уж слишком велик риск. Зато можно окружить врага, заперев его во Фракии и прижав к Эвксинскому Понту. Но как мало было на руках данных и сколь скудны были сведения. - Мой господин занят, я не могу... ‒ послышался из атриума возмущенный голос секретаря и номенклатора Поза, перемешивавшийся с какой-то возней и бранью. - Ты забыл кто я?! Мне нужно видеть Цезаря сейчас же! ‒ сквозь поток бранных слов и какого-то непонятного шума донесся знакомый диктатору голос.       Цезарь не успел встать на ноги, как в таблиниум ввалился его старый знакомый. Теперь в дверях стоял, опираясь на косяк Марк Антоний с покрасневшим лицом. На губах танцевала улыбка, а глаза немного разбегались, да и лицо было краснее обычного. Несмотря на немалый объем выпитого вина, народный трибун держался весьма достойно. - Антоний, зачем ты пришел? Да еще в таком виде. У нас через несколько дней заседание Сената. Ты снова хочешь дать повод твоим противникам осмеять тебя? ‒ возмущенно покачал головой Цезарь, сурово нахмурившись. К выходкам Антония он давно привык, но никак не думал, что тот заявится прямо в его дом в таком состоянии. - Так это же еще целых три дня, Цезарь, знаешь сколько всего можно сделать? ‒ Антония нисколько не смутили замечания диктатора, наоборот приободрили. Целых три дня, а значит два из них он может провести так как любит. Однако Марк взял себя в руки. ‒ Но я к тебе не за этим. Друг мой, ты не поверишь, что случилось. Прихожу я таверну, думал будет как всегда много вина, да женщины покрасивее...       Несколько минут Антоний увлеченно рассказывал про неожиданно удачную гулянку, постоянно дополняя повествование своими выходками и действиями. Но к его чести, Марк не терял нить разговора, хоть заметно петлял, а Цезарь обладал терпением, чтобы выслушать это. Хотя пару раз и улыбнулся нелепостям своего неисправимого друга. - Так вот, там оказался какой-то легионерик из легиона кажется IV Македонского и давай мне рассказывать про невиданных чудищ из Дакии. То девы-волчицы, то стригои клыкастые, то луноликие ушастые девы. Да еще и встречи просил с самым главным, дабы рукописи свои передать. Я уж думал, что нашелся кто-то, кто смог меня перепить, ‒ усмехнулся собственной мысли Антоний, вспоминая встречу с Сервием Лонгом. ‒ Но я-то видел тех пернатых тварей на триумфе и решил пригласить его к тебе.       Цезарь мысленно поблагодарил Юпитера за это. Его терпение было вознаграждено и в глазах снова загорелся огонь. Теперь у него будут ответы если не на все, то на большинство вопросов. То, чего ему так не хватало и чего не могли дать ни Верцингеториг, ни пленные гарпии. - Антоний, кажется впервые в жизни ты промотал деньги в таверне с пользой, ‒ искренне поблагодарил своего друга Цезарь. Вот уж откуда действительно он не ждал помощи. ‒ Где он? Пусть этот легионер придет, я хочу лично с ним поговорить.       Антоний махнул рукой куда-то в атриум и отошел в сторону, а затем и вовсе выскользнул обратно, явно желая провести оставшееся время до заседания Сената с максимальной пользой для себя.       Сервий вошел, неуверенно озираясь по сторонам и сжимая огрубевшими пальцами потертые таблички. Здесь были примитивные, но от того не менее ценные наброски центуриона Фабия, которые тот успел сделать перед расставанием. Несмотря на молодость Лонг походил не на горячего юношу, недавно пришедшего в легион, а на бывалого и все повидавшего ветерана. Его взгляд был каким-то отстраненным и безучастным и не было трепета перед правителем Рима после спасения из звериной пасти. - Садись, Сервий Лонг и поведай мне все, что тебе известно, ‒ указав на место напротив, пригласил гостя Цезарь, отложив все дела в сторону.       Рассказ спасшегося разведчика легиона выдался на удивление долгим. Рассказчик из него был средненький, вот и начал он издалека про то как попал в легион, а потом и в Македонию. Цезарь не торопил легионера, понимая что его сведения с лихвой окупят хоть день, хоть два. Поведал Лонг о своей нелегкой доле, как ушел он молодым в легион пару лет назад, за землей да деньгами, как и многие. И как вернулся пусть юным лицом, но огрубелым мужем внутри.       Поведал и про злополучный поход к Истру, который обещал стать скучнейшим в жизни. И чем обернулось для них ночь на берегу великой реки и каких только чудищ ему довелось повидать. Как чудом он выбрался из разгромленного лагеря, гонимый жуткими стонами и криками павших товарищей и рычанием волков. Вспомнил, как ползал по грязи, крался в лесу подобно хищнику, бросаясь в дрожь от любого шороха. И так добрался до Калатиса и, не успев попрощаться с друзьями уплыл сначала в Одессос, затем в Фессалоники и наконец причалил в Остии. - Вот я и оказался здесь совершенно один. Никого из моих друзей и кого я знал не осталось. Все они остались в Калатисе и наверняка сгинули смертью храбрых, ‒ тяжело вздохнув и, испив воды из побитой фляги, закончил повесть легионер. Глаза, что горели сначала, теперь погасли и были подобны дотлевающим уголькам. ‒ Я думал то сказки и мифы, не верил с юных лет в стригоев и прочих чудищ. Оказалось и верить-то в них не надо, они существуют. И упаси Юпитер встретиться с ними безлунной ночью.       Сервий опустил голову, отпуская свою ношу. Он поклялся и македонскому наместнику и своему командиру, что доберется до Рима, расскажет о новой угрозе. Недели, что тянулись томительно, наконец-то закончились и Лонг вздохнул полной грудью. Да, он был еще на службе, но теперь она словно закончилась. Он почувствовал странное удовлетворение и умиротворение и будто отстранился. - Так говоришь твой центурион оставил тебе записи, которые просил передать в Рим? ‒ полюбопытствовал Цезарь, видя как рассеяно смотрел Сервий в окно на пролетавших птиц, будто желал рассмотреть в них пернатых тварей Ехидны. - Верно, вот, тут не так уж и много, да и выучил их хорошо, ‒ кивнул Лонг, протягивая записки на табличках Цезарю. С облегчением вздохнул легионер, будто гора с плеч свалилась, а с рук кандалы сняли. Он исполнил обещание и выполнил долг. ‒ «Я не подвел тебя, Фабий, друг мой и пусть Плутон будет к тебе милосерден».       Цезарь погрузился в изучение. Истертые и слегка побитые таблички видывали и лучшие дни. Почерк неровный, но решительный и твердый, ошибки есть, но немного, видно как Фабий спешил, когда все писал будто при свете жаровни. Записи были коротки, обрывочны, виднелись потертости. Их было не меньше десятка и пусть знания не были обильны, но достойны изучения. - Что же, Сервий Лонг, я благодарен тебе за переданные знания. Как только Поз с моими секретарями их перепишут, я верну их тебе, ‒ пообещал Цезарь, перебирая в руках застывшую глину. - А зачем они мне, Цезарь? Я последнюю волю друга исполнил. Мне они ни к чему, ‒ демонстративно отмахнулся от записок Фабия Лонг, благо за эти дни он заучил их наизусть. Рад был он их позабыть, да не мог. Не раз и не два в поту просыпался он, чувствуя на себе клыки волчиц или стрелы остроухих тварей. В темноте постоянно виднелись огненные, горящие глаза, желавшие поглотить его. Сейчас его долг был исполнен и он молился, чтобы кошмары кончились, чтобы прекратил издеваться Морфей. ‒ А чем займусь? Переведусь куда-нибудь, да хоть в эту Парфию, хоть в Галлию. Там где этих тварей и духу не будет. Дотяну как-нибудь до ее конца, женюсь на Клавдии и буду жить обычной спокойной и скучной жизнью. Я ведь когда шел в легион был наивен. Думал стану героем, а чуть не стал обедом для волчиц переростков.       Сервий Лонг сам не знал, зачем он изливал душу диктатору и поведал ему о своих планах. Он помнил, как попал в легион со второго раза, в первый отказали вербовщики, как он мечтал о славе Горациев или Сцеволы, желал через службу обрести лучшую жизнь. Разочаровался ли он? Довольно быстро, но думал просто отбегать в лорике хамате двадцать лет и вернуться домой богатым, пусть и не столь уважаемым человеком. Он мечтал о лаврах героя, а получил шрамы на душе, которые не заживут никогда. После встречи с монстрами Сервий и от богатства и от славы был готов отказаться, лишь бы не видеть снова во тьме пылающие огнем глаза.       Он сделал все, что обязался, теперь души его друзей и соратников должны быть спокойны. Совсем не таким представлял себе возвращение домой Сервий. Думал о земле, желательно по соседству с друзьями, скучной семейной жизни с любимой Клавдией. О редких встречах ветеранов, где они бы вспоминали пережитое, о гладиаторских боях или скучном театре, которыми можно было бы сполна насладиться. Теперь же у него осталась лишь Клавдия и будущее Лонга было туманнее далекого Альбиона. А хуже всего, он сам не ведал его и не мог найти ответа, не мог сбежать от своих кошмаров. - Я предлагаю тебе вернуться, Сервий Лонг. Мне бы, да и не только мне, пригодился твой бесценный опыт. Возвращайся на службу, Сервий и клянусь Юпитером и Венерой, ни тебе ни твоим правнукам не придется трястись за свое положение и состояние, ‒ предложил Цезарь, видя замешательство и раздумья Лонга. Сервий, витавший где-то в миражах воспоминаний и мечтаний, встрепенулся, но быстро сник. - Вернуться и снова сражаться с ними? Но великий Цезарь, я ползал весь день и всю ночь по дакийскому лесу без еды и воды. Я чуть не стал ужином пары волчиц, что едва не выследили меня, ‒ с содроганием стал вспоминать худшие дни своей жизни легионер, по сравнению с которыми и римская нищета выглядела не таким кошмаром. Ледяные иглы воспоминаний вонзаются в его память, и тело слегка забилось в ознобе. Возможный гнев диктатора и вовсе был смешон. ‒ Я не хочу быть дезертиром или отступником, но я бы остался здесь. Одно дело мерзко орущие даки, а вот бледноликие твари с клыками, что мой нож, другое. Да и вам, благородный Цезарь, нужен не я, а эти записи. Я ценю ваше предложение и я мечтал о богатстве... Но может ну его? Я помню о клятве, но почему я должен возвращаться в этот кошмар? - Потому что ты нужен другим. Ты единственный, кто видел этих порождений Тартара. И ты знаешь о них больше, чем кто-либо еще, ‒ Цезарь мог приказать или пригрозить легионеру, однако пытался его убедить. Видел и понимал он страх Лонга перед неизвестным, ибо сам втайне боялся этого и не мог осуждать спасшегося. Но и отпускать его не хотел, слишком уж ценным был Сервий. ‒ Сервий, ты не хочешь пережить этот кошмар снова и я тебя понимаю. Но подумай о других. Антоний мне поведал про то, что ты пережил и что пережитое до сих пор терзает тебя. Твои товарищи, твои друзья прошли через это и пали смертью храбрых, чтобы дать тебе шанс известить Рим. И я не приказываю тебе как диктатор, а прошу как римлянин и как гражданин.       Лонг ответил не сразу, слова кололи его душу. Он вновь вспоминал дни, что мечтал забыть и стереть из памяти, как стирались имена неугодных по Damnatio memoriae. Он до сих пор видел по ночам этих тварей, что призывно зазывали его в свои смертельные объятия. Быть может в Риме они покинут, оставят его. Но если нет? Сервий боялся этого бесконечного кошмара, который он был не в состоянии себе объяснить. Встретиться с ним лицом к лицу у него еще не было сил. - И я это сделал, великий Цезарь. Оказалось нет ничего сложнее приносить горестные вести. Признаться я старался побыстрее уйти, не видеть слез матерей и сестер, не видеть горечь в глазах братьев и отцов. И все они смотрели на меня, да... ‒ на этом месте Сервий осекся, не желая продолжать мысль. Ему казалось, что смотрят на него с укором. Будто хотели близкие Фабия, чтобы погиб, сгинул в Дакии он, а их сын жил и принес те же вести родичам Лонга. Сервий гнал прочь подобные мысли, он сделал, что должен был, исполнил последнюю волю павших соратников и надеялся, что их призраки не будут терзать его душу. - Тогда подумай не только о тех, кто погиб ради этих сведений. Подумай о тех, кому предстоит подобное пережить и представь тех, кто сгинет, защищая Рим от этих чудовищ. Я могу хоть сейчас отпустить тебя со службы, как могу и казнить. Но я не стану этого делать. Я могу освободить тебя от клятвы, что ты принес Риму, но я от своей клятвы не отрекусь. И тысячи воинов, что пойдут со мной в Македонию, исполнят ее, ‒ Цезарь не унимался и настаивал на том, чтобы Лонг отправился с ним в поход против монстров. Он не хотел терять столь ценного воина и вцепился в него мертвой хваткой. ‒ Подумай, сколько из них не вернется домой, сколько повторят судьбу твоих друзей, даже если выиграют? А скольких сможет спасти твой бесценный опыт?       Сервий опустил голову, пришибленный аргументацией диктатора. Даже если бы ему грозили расправой или казнью, он бы продолжал упираться. Умереть дома, пусть и не очень красиво, но было лучше, чем быть разодранным в клочья неведомыми тварями. Но в словах Цезаря была доля правды. Он видел мать и сестру Фабия, видел сестру Лукана, видел их боль и слезы. И от них сердце разведчика наполнялось горестью. Ведь он должен был остаться с друзьями и разделить их судьбу, если бы не приказ Фабия. Может потому терзали его по ночам кошмары? Может то были не глаза чудовищ. Не клинки злобных даков, а павшие друзья, звавшие его за собой, молча укорявшие за то, что Лонг спасся, а они нет. И Сервий не знал, боялся себя спросить, сможет ли он дальше жить с осознанием этого, будет ли счастлив с Клавдией, зная скольких мужей, братьев и сыновей не дождутся из похода. - Я понимаю, Цезарь, но... Я не был трусом, но теперь я бы хотел им стать. Может я и не буду достоин называться римским легионером, но я не хочу сгинуть в пасти или неволе у этих тварей, ‒ Сервия затрясло, каждое слово приходилось выдавливать из глотки, а волосы слипались от стекавшего ручьями пота. - Ты уже в неволе, Сервий Лонг, в неволе у своего страха. Разве не так? Ты не трус, я уже видел и римлян и галатийцев, что бежали от крылатых тварей. Они бежали и боялись не потому что были трусливы, а лишь потому, что столкнулись с тем, что не могли объяснить, ‒ чуть резко перебил Лонга Цезарь, однако смягчил свой тон. ‒ Самое страшное это неизвестность. Когда мы не понимаем чего-то, мы наделяем это чудовищной силой в своём воображении. И даже у этих тварей есть слабости, ведь ты видел как некоторых из них убили твои соратники. - Истинно так, великий Цезарь... Но это не воображаемая, а реальная сила, ‒ попытался возразить Сервий, вспоминая как римляне в битве у реки убили нескольких монстров и даков перед отступлением. - И даже с этой реальной силой их можно победить. Нужна лишь твоя помощь, твой опыт, твои советы, ‒ легко парировал диктатор, убедившийся ранее что даже крылатых тварей можно побеждать. - Я... Я не знаю. Я хочу помочь, но я все еще боюсь. Я не хочу вновь оказаться перед тем кошмаром в одиночку, снова ползать в грязи, глотая пыль без еды и воды, ‒ теперь легионер совсем замялся, толком и не зная, чем отбиваться от доводов Цезаря, хотя и не желал им поддаваться. - Я не предлагаю тебе возвращаться в одиночку, с тобой будут лучшие легионы, закаленные в боях ветераны. И с ними ты отомстишь за своих друзей, отомстишь за слезы их матерей, отомстишь за дрожь в своих руках, бессонные ночи и кошмары. Я предлагаю не просто богатство, Сервий Лонг. Я предлагаю тебе свободу. Свободу от страха, от преследующего тебя ужаса. Я помогу тебе встретиться с ним и сокрушить его, ‒ почувствовав, что уловил верную ниточку, продолжал наступать Цезарь, видя как колеблется легионер между страхом и совестью. ‒ Но ты сам должен захотеть этой свободы, Сервий и клянусь Юноной, если ты выберешь ее я не отступлю, пока ты не добудешь ее.       Сервий, прибитый аргументацией, опустил взгляд в пол. Рукавом туники он небрежно вытирал струившийся ручьями пот. Перед глазами вновь были его друзья, что сгинули в Калатисе, оставшись защищать город и отослав его в Македонию. До этого Лонг не думал об этом, но сейчас мысль не давала ему покоя. Быть может о мести взывали его соратники? Может потому и отослали его в Рим, чтобы он вернулся и сделал то, что они не смогли? Лонг боялся думать об этом, желая найти в Риме покой. Но даже тут, вдали от Дакии монстры преследовали его. Куда они его загонят дальше? В Иберию или на Альбион? И отстанут ли они там от него? Тяжело вздохнул легионер и, набрав побольше воздуха, дал ответ. - Хорошо, но у меня есть условие. Есть одна девушка Клавдия из Остии... В общем я бы хотел, чтобы она и ее семья ни в чем не нуждалась, как и моя. Чтобы даже если пал я в бою с теми тварями это было не зря, ‒ заговорил Сервий, негромко, голосом пассажира Харона. Он чувствовал, что пожалеет об этом, но чувствовал что жить спокойно и мирно со всей тяжестью пережитого он не сумеет. ‒ Как и семьи моих павших друзей. Об этом попрошу тебя, Цезарь. Тогда мой меч с тобой и мой опыт тоже - Превосходно, Сервий, я знал что на тебя можно рассчитывать. Передай Позу список тех, кого нужно обеспечить землей и деньгами... Знаешь, Сервий, ты куда больший римлянин, чем большинство сенаторов, с которыми мне приходится иметь дело. У тебя будет недели две на отдых подготовку, а затем мы отправимся в Брундизий, ‒ торжествующе и довольно похвалил легионера Цезарь. Да, он узнал не так много, как рассчитывал, но теперь и у него словно свалился камень с души и мог знать, с кем имеет дело.       Сервий неуверенно, на чуть дрожащих ногах поднялся и пошел к выходу, то ли сожалея, то ли удивляясь собственному согласию вернуться к дакийской границе. Все же оставались колебания в его душе. Сомнения и страхи, что боролись с жаждой мести. Уже переступив порог атриума, неловко обернулся Лонг с немым выражением лица, но так и не проронил ни слова и ушел на улицу.       Цезарь оставшиеся дни провел в изучении скуднейших записей. По большому счету они не давали ничего, кроме внешности невиданных тварей, но и это было уже что-то. Некоторые, подобные змеедевам, минотаврам или стригоям в описаниях легко угадывались, но были и те, над кем стоило поломать голову. Чего только стоили луноликие остроухие воительницы, воплощение грации и коварства, судя по записям Фабия. Было место и волчицам-переросткам, что могли двигаться подобно людям на задних лапах и чьи когти были прочнее железа. Цезарь читал, и перед его мысленным взором вставали образы, от которых кровь стыла в жилах. Совсем не те, казалось бы, безобидные гарпии, с которыми ему довелось столкнуться у Зелы.       Было над чем здесь поломать голову. Зверинец Ехидны был обилен и разнообразен и ведь явно это не все, что ждали его. Оружие римлян хоть и било чудовищ, как подтверждал Сервий, не всегда помогало. Были там и огромные твари, подобно легендарному минотавру, которым удар гладиусом был что укус комара. Простыми мечами и копьями таких не одолеть. Тут нужно что-то сильнее, лучше, мощнее. И у Цезаря такой вариант был. - Поз, беги к Витрувию. Найди этого мастера, хоть из Тартара его достань, но приведи. Его чертежи, светлая голова и умелые руки нужны нам как воздух. Пусть готовится к походу в Дакию, ‒ потребовал от секретаря диктатор, вспоминая своего испытанного инженера, с которым прошли вместе и Галлию и Рубикон. Разве что теперь Витрувий строил мраморные дома для богатых римлян, а не машины для легионов.       Оставшиеся до последнего сенатского собрания дни пролетели незаметно, загруженные трудами. Надо было осуществить последние приготовления к походу, избрать подходящий маршрут, подсчитать расходы и поискать для них средства. Было и несколько встреч с Лепидом для получения дальнейших указаний. От Сервия практически не было вестей, очевидно легионер пытался заглушить свои раны в шумном Риме перед новым походом.       Долгожданный день заседания Сената не предвещал ничего необычного. Сколько таких дней Цезарь уже повидал и каждый раз все было примерно одинаково. Хоть и собирались обсудить неведомых тварей и сам диктатор хотел пойти на защиту границ, было чувство пресности и обыденности. Ликторы очищали дорогу от взволнованной и возбужденной толпы. Где-то в стороне на Форуме махали руками громилы Антония с черно-красными повязками на руках, требуя реформ и крови продажных сенаторов. Да, Рим закипал, но Цезарь к этому привык и сидя в паланкине лишь дежурно приветствовал собравшихся горожан, не обращая особого внимания на их требования и прошения.       Как только диктатор ступил в курию все голоса, до этого живо что-то обсуждавшие притихли. Сенаторы торопливо поднимались со своих мест, приветствуя Цезаря, особенно новые три сотни, пополнившие Сенат по указу правителя. Цицерон, что до того шептался с несколькими сенаторами почтительно замолчал и поспешил на свое место. Марк Антоний, как обычно, косо со своего места взирал на почтенных сенаторов. Лепид, заранее зная о планах Цезаря сидел прямо, чуть задрав голову и о чем-то свысока шептался с Долабелой и Вибием Цетронианом, с трудом сдерживая гордость. Все было как обычно, даже слишком обычно для столь важного дня.       Поприветствовав всех сенаторов Цезарь опустился в свое кресло, как диктатору ему полагалось столь почетное право. Старейшины Рима опустились на свои места, о чем-то перешептываясь. Лишь Цицерон был сосредоточен и напряжен, его пальцы до белизны впились в свиток пергамента с явно заготовленной речью. Оратор настолько ушел в себя, что игнорировал своих соседей и даже переминающегося с ноги на ногу Целия Руфа, который иногда что-то ему шептал. Несколько ударов посохом от одного из слуг погрузили курию в тишину и Цезарь негромко заговорил. - Отцы-сенаторы, второй раз мы собираемся здесь с моего возвращения. С того дня, когда все убедились в том, что чудовища Тартара выползли на свет и ведут войну с нами. Они угрожают нашим землям, нашим богам, самому существованию Рима! Вместе с даками, понтийцами они идут против нас, против Вечного Города, ‒ Цезарь не должен был кричать во весь голос, чтобы его слушали. Он взирал на сенаторов, что все как один смотрели на него и ловили каждое слово. ‒ Я не сомневаюсь, что Сенат признает исчадий Тартара главным врагом римского народа. И эту угрозу я предлагаю обсудить.       Вверх взметнулась рука. То был Цицерон, что немного взволнованно поднялся со своего места. Но как только он выпрямился и расправил белоснежную тогу, когда почувствовал на себе взгляды, то вновь засиял гордостью. Прославленный оратор чувствовал себя в своей стихии. - Мне больно это говорить, отцы-сенаторы, но республика в опасности, возможно не меньшей, чем во времена Ганнибала. Тогда Рим, наша республика выстояла, доверив высшую власть великому Фабию Максиму. Мы победили Карфаген потому что отринули распри, в то время как олигархи-пуны ставили друг другу палки в колеса. Мы не имеем права на подобную ошибку. Пусть будет свидетелем мне богиня Конкордия, сейчас нам важно единство, к которому я всех призываю! Цезарь прав, что эти чудовища главная угроза Риму, всему тому порядку и цивилизации, что он олицетворяет. Мы несем свет и процветание варварам и всегда его несли. Они же поднимают против нас самое темное варварство, ‒ начал свою речь Цицерон. Он явно долго ее репетировал, скорее всего перед зеркалом и оттого почти не смотрел в свою табличку.       В зале поднялось оживление со всех сторон в Цицерона полетели одобрительные возгласы, а его речь пару раз прерывалась аплодисментами с того ряда, на котором сидели друзья Клавдия Марцелла. Антоний растерянно озирался по сторонам, поглядывая то на самого оратора, то на его группы поддержки. Народный трибун был готов ожидать чего угодно, но только не того, что бывшие враги Цезаря разом превратились в его рьяных сторонников, которые даже Цицерону этим мешали выступать. - Может нам стоит попробовать договориться с ними? Отправить послов и поговорить с ними? ‒ подал голос молодой сенатор Сервилий Каска. - Договариваться с врагами Рима, с теми кто вторгся в наши пределы?! ‒ с возмущением выпалил Требоний, недавно вернувшийся из Дальней Испании. - Договариваться с врагами Рима можно лишь об их капитуляции! ‒ горячо добавил Корнелий Долабелла, чей голос потонул в громе аплодисментов и одобрительном гуле. - Рим бил Ганнибала и Пирра, побьет и бестий Тартара! ‒ поддержал общий настрой цезарианец Публий Ватиний. - Да здравствует великий Цезарь, диктатор и защитник Рима! ‒ выпалил со своего места народный трибун Целий Руф.       Потребовалось несколько минут, чтобы стих гул. Прибитый окриками Каска замолчал, пытаясь выставить свою инициативу лишь недоразумением и неудачным предложением. На его счастье Цицерон воспользовался паузой и вновь перехватил внимание. - От имени Сената и Народа Рима я призываю диктатора как защитника Рима к исполнению его обязанностей. Пусть свидетелем мне будет великая богиня Конкордия, мы должны просить о защите лучшего сына Рима из имеющихся. Нет среди нас Фурия Камилла, Сципиона Африканского или Меча Рима Марцелла, ‒ продолжал свою речь Цицерон. В отличие от сенаторов он старался не осыпать Цезаря излишней лестью и угодливостью, хоть и говорил восторженнее обычного, простирая руку в сторону кресла диктатора. ‒ Сейчас у Рима есть Гай Юлий Цезарь, на которого возложен священный долг, данный Юпитером. Все знают, что я не всегда был его другом, но сейчас наши разногласия не имеют значения. И я прошу как гражданин и как друг об исполнении этого долга! - Цезарь, на два слова, ‒ негромко бросил Антоний, пользуясь паузой. Цезарь чуть заметно кивнул, но начал свою речь. - Отцы-сенаторы, благородный Цицерон, я никогда не уклонялся от своих обязанностей и сейчас не отрекусь от них. По воле богов и во благо Рима я лично поведу легионы против этой угрозы. Если наш враг не сдается, его уничтожают. Он не получит ни югера римской земли! Я выступлю на защиту Рима, как велит священный долг и клянусь Марсом, Юпитером и Победоносной Венерой я принесу победу! Однако я попрошу благородный Сенат рассмотреть несколько моих предложений перед отбытием в Македонию. Первое, предлагаю обсудить кандидатуру на пост консула Марка Эмилия Лепида, умиротворителя Иберии, знатного и благородного, что предотвратил ненужное кровопролитие. Мы все чтим традиции Рима, мы все чтим традиции Республики. Пока один консул в походе защищает отечество, второй должен управлять делами Вечного Города, ‒ размеренно и негромко говорил Цезарь, зная что будет тишина в курии во время его речи.       Сенаторы, особенно новые, да и некоторые старые едва ли не бросились к Лепиду, что гордо задрал голову, слушая речь Цезаря. Цицерон отреагировал весьма сдержанно, не подавая вида, а возможно оно так и было. Велика ли разница между Исавриком, Кальпурнием или Эмилием Лепидом, если это тряпичные марионетки, пляшущие под дудку того же диктатора? - Лепид человек знатного рода и чтущий традиции, я согласен, ‒ подал голос Клавдий Марцелл, с одобрением поднимая руку и задавая общий тон голосования.       Цезарь, позволив Лепиду несколько минут купаться в лучах славы, обожания и лести, чуть наклонил голову к Антонию, что склонился у него за спиной. Лишь помотав головой и убедившись, что никто не подслушивает и что все поглощены Эмилием, Антоний неторопливо заговорил, стараясь не повышать голос. - Какого Плутона тут творится?! Не кажется странным, что те, кто всегда желали тебе смерти, всегда интриговали против тебя вдруг стали тебя поддерживать? Да еще все вместе, ‒ эта странность не давала покоя Антонию и вот он решил напрямую обсудить ее со своим другом. Благо сейчас сенаторы были больше увлечены овациями и криками поддержки и вряд ли кто расслышал бы негромкие слова Антония. - И что ты предлагаешь, Антоний? Отказаться защищать Рим лишь потому, что меня об этом просит Марцелл или Цицерон? Ты бы отказался от защиты своего дома, своей страны, если бы этого от тебя потребовал твой враг? ‒ в недоумении отреагировал Цезарь, правда не оборачивая головы к Антонию. Его взгляд был прикован к обступившим Лепида сенаторам и к тем, кто остался на местах. - Да нет же, Цезарь. Просто не делай того, чего они хотят. Я не знаю, что именно они затеяли, но уверен, что это двурушничество тут неспроста, ‒ не отступал и не сдавался Антоний. Он давно следил за многими присутствующими сенаторами через своих осведомителей, некоторые из которых исчезли. И слишком уж отличались их слова и действия на публике и за кулисами. ‒ Ну не бывает такого, чтобы враги, что обвиняли тебя в тирании и узурпации вдруг внезапно стали ее одобрять. Неужто пять пернатых девиц достаточный аргумент, чтобы какой-то Цицерон перестал писать про тебя ядовитые гадости? Или чтобы какой Марцелл, начавший против тебя войну, одобрял твои действия? Ну не бывает такого, Цезарь, чувствую здесь что-то не так! - Так в чем их план? ‒ резонно поинтересовался Цезарь. - Если бы я знал... Слушай, прояви благоразумие и дальновидность, поручи это дело мне. Останься в Риме, а я поведу легионы во твою славу на защиту Рима. Засиделся я здесь, кроме лупанария, да попойки и сходить-то некуда, ‒ Антоний завелся и никак не унимался, разводя руки в стороны. Благо сенаторы все еще были заняты обсуждением Лепида и не обращали особого внимания на актерские навыки трибуна. ‒ Ты ничего не потеряешь, войну-то ты мне можешь доверить, не то что Рим с этими обожравшимися аристократами. Я не подведу тебя на сей раз Цезарь. Не трусость то будет, но мудрость и дальновидность. Цезарь лишь покачал головой и по его глазам Антоний понял, что вся эмоциональная тирада не имела никакого смысла. - Антоний, я принял решение и не собираюсь его менять только из-за твоих подозрений. С предателями мы всегда разобраться успеем. К тому же, я передал твой список Лепиду. Я обязательно вернусь в Рим и мы с тобой обязательно наведем порядок. Всему свое время, друг мой, ‒ спокойно, но твердо и настойчиво объяснил диктатор своему скисшему и понурому другу.       Антоний гневно сжал зубы и ничего не ответил. Возвращаясь к своему трибунскому месту он бормотал под нос что-то невнятное, но очень гневное. Юлию даже стало слегка не по себе, мало ли что могло взбрести в голову его вспыльчивому другу.       Тем временем окончилось первое голосование. Даже оптиматы поддержали кандидатуру Лепида, лишь некоторые, наиболее скептические, вроде Кассия не подняли руки. Эмилий сиял, купаясь в лучах свалившейся на него славы и с большой неохотой вернулся на свое место. - Благородный Цезарь, решение практически единогласное. Мы все обещаем Лепиду свою искреннюю поддержку во всех праведных его начинаниях. Я лишь надеюсь что он как почитатель традиций будет подобно великому Цезарю прислушиваться и к голосу Сената, ‒ подытожил Цицерон. Он хоть и не сиял от радости, но по виду был все же скорее доволен кандидатурой Лепида, по крайней мере уж точно лучше Антония. ‒ Теперь и Цезарь может, как и говорил исполнить свои обязанности. Потому я попрошу Сенат продлить полномочия нашего диктатора для ведения войны еще на один год. - Я возражаю! ‒ внезапно выпалил со своего места Антоний, вскидывая руки в знак протеста.       В курии повисла неловкая тишина, лишь тяжелое дыхание народного трибуна ее нарушало. Цицерон застыл подобно мраморной статуе с приоткрытым ртом. Да даже Цезарь с трудом понимал, что тут творит его лучший друг. - Я возражаю против личного участия Цезаря в походе и на то есть причины. Думаете я не знаю ваших уловок и не могу раскусить вашей игры? Ты хороший болтун, Цицерон, но плохой актер! ‒ продолжал сыпать обвинениями Антоний и с каждым брошенным словом нарастал гул по всей курии. ‒ Вы хотите, чтобы Цезарь оставил Рим без присмотра и контроля, чтобы помочь своим друзьям-изгнанникам. Вы хотите, чтобы диктатор отправился в Дакию против банды варваров и чудовищ из мифов и втайне, клянусь Марсом и Юпитером молите богов о его поражении. - Возмутительная клевета! Цезарь, я уважаю всех присутствующих, включая народных трибунов, но я не позволю бездоказательно сыпать обвинениями. Быть может, Антоний, ты возражаешь против воли Цезаря от обиды, что не тебя он выбрал для похода в Дакию и не тебя решил в Риме оставить? ‒ уязвленный Цицерон перешел в резкую контратаку, хотя и старался держать деликатный тон. - Нет тут обиды, Цицерон. Тут есть твой холодный и коварный расчет. Ты хочешь, чтобы Цезарь сражался не с вашими друзьями в Африке или Испании. Чтобы он оставил Рим, а вы с беглецами, пиратами и предателями захватили власть! ‒ Антоний ничуть не смутился, он привык выслушивать от Цицерона самые фантастические гадости и платил той же монетой. - Какие твои доказательства, пьяный пустозвон?! ‒ раздался возглас Каски с оптиматской скамьи. - Что, опять будут проскрипции и казни по надуманной лжи как при Сулле? ‒ не скрывая возмущения поддержал атаку на Антония и Кассий Лонгин, простирая руки к потолку. - Опять наш уважаемый Антоний перепутал лупанарий и таверну с Сенатом, ‒ притворно вздохнул второй трибун Целий Руф. - А может он прав, ведь это ваша банда саботирует войну с пиратами?! ‒ раздался окрик из лагеря цезарианцев со стороны Вентидия Басса, давнего друга Антония. - Развели тут сборище торговцев отечеством? За сколько там Катон продался нумидийцам?! ‒ дополнил Домиций Кальвин, что вместе с Цезарем вернулся из понтийского похода.       Выпад Антония оказался что искра в сухом поле. Мгновенно курия погрузилась в хаос с совместными нападками и обвинениями. Некоторые сенаторы вскакивали со своих скамей, другие рвались чуть ли не в драку и лишь более осторожные друзья удерживали их от этого. Лишь усилиями Цезаря и нескольких квесторов, чьи посохи стучали громче молота в кузне позволили сторонам остыть. Диктатор бросил на Антония крайне недовольный взгляд и велел вернуться на место. - Антоний, давай решим вопрос в рамках законов Рима, а не законов Субурры. Ты можешь отменить наши решения, таково священное право трибунов. Но ты забыл, что невозможно отменить распоряжение диктатора, мы все обязаны ему подчиниться. Я честно говорю, что не самый близкий Цезарю друг, но даже я понимаю угрозу, исходящую с востока. Нет в нашем отечестве более достойного сына чем Цезарь сейчас и потому прошу его о защите, ‒ наконец заговорил Цицерон, который от волнения перед этим осушил свою флягу с водой. - Верно, Антоний. Я принял решение и оно окончательное и Сенат его тоже поддерживает, ‒ строгим и жестким тоном дополнил слова Цицерона сам Цезарь.       Уязвленный и оскорбленный Антоний пробурчал себе что-то под нос и грохнулся на трибунскую скамью. Его выходка столь радикальная и странная оказалась плохо понята даже его друзьями и сторонниками. - Итак, если кандидатура Лепида одобрена, я хочу обсудить с Сенатом некоторые свои последние распоряжения перед уходом из Рима. Всегда остро стоял с награждением ветеранов землей. Я хочу не откладывать этот вопрос на следующее консульство и принять решение сейчас. Тысячи легионеров из моих легионов и легионов Помпея ждут того, что Рим отплатит им за верную службу. Для этого я предлагаю выделить им земли на Италии и в Сицилии. Чтобы расширить земельный фонд предлагаю обсудить вопрос изъятия ее у тех, кто вступил на путь предательства и торговли отечеством или разбоя, подобно пирату Сексту Помпею, ‒ когда сенаторы более менее успокоились, Цезарь вновь выдвинул предложение.       По курии снова пошел шепот и редкие недовольные возгласы, особенно с тех мест, где сидели оставшиеся в Риме оптиматы. Ведь немало их союзников в Африке обещали царю Юбе римские земли в обмен на поддержку. Цицерон снова взял на себя смелость первого слова в обсуждении. - Благородный Цезарь, никто из девятисот достойных отцов-сенаторов не откажет верным воинам Рима в заслуженной награде. Я сам всегда и Церера мне свидетельница выступал за выделение земли всем ветеранам всех легионов. Но потому я знаю с какими трудностями это сопряжено. А конфискации... Я полностью поддерживаю это, ‒ тут же за спиной Цицерона послышались возмущения и вопросы со стороны его друзей-оптиматов. Но оратор лишь поднял руку, призывая их замолчать. ‒ Однако, минули времена Суллы, когда казнили и лишали земли по одним лишь наветам и доносам. Если судьи Рима признают, что есть среди римлян те, кто предали его, то пусть конфискуют без грошовой компенсации. Но только когда измена и торговля отечеством будут доказаны. Пусть суд решает, кто виновен, а кто лишь оговорен завистниками. - Дельная мысль, Цицерон. Пусть видят, что законы Рима живы! ‒ тут же прокричал Целий Руф, с облегчением вздохнув. - Ага, конечно. Я думаю даже если у изменницы Тарпеи в адвокатах был бы Цицерон ее оправдали! Что кому-то закон, коли судьи знакомы? ‒ с ехидством бросил Антоний, вызвав смех у своих друзей. - Я польщен тем, как высоко ценит мой талант Антоний, но я еще не закончил. Насчет земельных раздач из имеющейся земли. Я предлагаю не спешить с решением, чтобы не вызвать возмущений и несправедливости. Я предлагаю отцам-сенаторам собрать комиссию из самых достойных, подсчитать ветеранов и рассчитать имеющиеся публичные земли в Кампании и Лации, составить несколько вариантов и потом выбрать из них, ‒ неторопливо стал раскручивать свою мысль Цицерон, растягивая некоторые ключевые слова.       Многие сенаторы одобрительно закивали и стали поднимать руки в знак поддержки. Разве что Антоний с некоторыми радикальными цезарианцами стали что-то неодобрительно выкрикивать и говорить, обвиняя оратора в затягивании времени. - А долго ли ты ветеранов этой комиссией кормить будешь? ‒ выкрикнул с верхней скамьи довольно молодой и кудрявый сенатор Марций Крисп. - А пусть Цицерон выйдет к ветеранам и скажет, что по его милости им придется ждать год. Посмотрим, подействует ли на них ораторский дар, ‒ не упустил шанса уколоть противника Антоний, получив несколько одобрительных голосов.       Перепалка была готова вновь разразиться между сенаторами, но прошлая перебранка отобрала слишком много сил и оттого она была довольно вялой, как атлет после долгого бега. Цезарю в этот раз не составило труда взять дело в свои руки. - Я понимаю позицию Цицерона, но не могу принять ее в таком виде. Предлагаю компромиссный вариант. Закон о конфискациях будет принят, но для изъятия потребуются доказательства, которые одобрит большинство Сената. По земле я согласен с созданием комиссии. Ее главой предлагаю назначить Эмилия Лепида и срок ее работы будет до летнего солнцестояния. После него начнутся земельные раздачи, не позднее, ‒ предложил свой компромиссный вариант Цезарь, который был готов к мелким уступкам в форме, но не в содержании своих мероприятий.       Цицерон, как и его сторонники явно были недовольны, понимая что тут они проиграли. Даже при уступках со стороны диктатора, компромисс был явно в его пользу. Нехотя поднял руку оратор, высказывая холодное одобрение, как и большинство присутствующих сенаторов. Лишь некоторые наиболее радикальные противники вроде Марцелла или Кассия решили воздержаться. - Отлично, тогда так и порешим. Остался еще один вопрос перед уходом, который надо решить здесь и сейчас. Со мной в Дакию пойдет несколько легионов и обеспечение похода обойдется в сотни тысяч, если не миллионы сестерциев. Легионеры, защищающие Рим не должны испытывать никакой нужды. Также нужно сохранять расходы на раздачу хлеба неимущим римлянам, не прекращать строительство, ‒ вновь заговорил Цезарь, удовлетворенный успехом прошлых голосований. Сейчас предстояла последняя битва. ‒ Часть средств я готов покрыть из собственных сундуков, но я бы послушал предложения отцов-сенаторов. - Почему бы не увеличить налоги с торговцев? Эти всадники совсем распоясались и мнят себя новыми хозяевами! ‒ подал идею Луций Корнелий Лентул Крусцеллион из знатного патрицианского рода консулов и преторов. - А может лучше нобилей потрясти? Проверить все ли налоги они исправно платят? ‒ бросил ответное обвинение недавно принятый в Сенат выходец из Цизальпийской Галлии. - Я нисколько не сомневаюсь, что благородный Цицерон, что всегда печется о славе и величии Рима первым пожертвует свои богатства и сбережения на военные нужды и последует примеру Цезаря, ‒ неожиданно перебил оратора Антоний, чем вызвал взрыв смеха со стороны присутствующих цезарианцев.       Цицерон помрачнел и натянул улыбку, от которой многим бы стало не по себе. - Безусловно, Антоний, я как истинный гражданин Рима в час нужды последнюю тунику разделю с ним. А вот будет у тебя хоть что-то, что делить с Римом кроме долгов, да запасов вина? ‒ уколол в ответ оратор, вызвав одобрение аристократов и богатых нобилей. ‒ Но не стоит нам пререкаться по пустякам в столь сложный час. Может быть благородному Цезарю стоит рассмотреть вопрос о продаже провинции публиканам? Скажем за Иллирию или за Азию можно выручить хорошие суммы у публиканских обществ. - Хорошее предложение, Цицерон, но я бы предложил расширить список этих обществ и дать возможность участвовать в этом и достопочтенным всадникам. К тому же публиканские общества нуждаются в контроле и это благородный Цицерон знает лучше многих из нас. Дабы не приходилось потом выступать в суде против очередного Верреса. Потому я предлагаю также назначить двух сборщиков налогов в каждую провинцию, что будут контролировать деятельность публикан. Один будет представителем Сената, другой на время диктатуры моим представителем, ‒ в очередной раз избрал компромиссный вариант Цезарь, но с уклоном в свою пользу.       Цицерон и его союзники понимали, к чему был этот закон и тут его встретили еще прохладнее, чем прошлые. Многие знатные оптиматы имели неплохую прибыль с грабежа восточных провинций и усиление контроля их совсем не радовало. Как и возможность всадникам брать провинции на откуп с их растущими богатствами. Мало кто осмелился голосовать против, но воздержавшихся набралось не меньше пары сотен, благо остальные семь были за.       Дальше заседание Сената проходило без каких-то проблем. Обсуждались больше дежурные вопросы о строительстве в Риме новых зданий, храмов, дорог, кандидатуры на мелкие должности. Здесь не было более жарких дебатов или тонких игр от оппозиции, будто у сенаторов на прошлых вопросах ушли все силы. Даже Антоний, пришибленный и несколько уязвленный молчал и практически не вступал в обсуждения, лишь изредка поднимая руку в знак одобрения.       Наконец несколько часов обсуждения закончились. Цицерон, довольный, хоть и несколько раздраженный заторопился на выход о чем-то перешептываясь с Марцеллом и Кассием. Целий Руф просто предпочел раствориться и исчезнуть, как и большинство сенаторов. Лишь Лепид не унимался и в компании нескольких новых подхалимов обсуждал будущие дела города. Цезарь же не торопился к выходу, а направился прямо к мрачному и раздраженному Антонию. - И зачем ты это сделал? Вот какой был смысл выступать против Цицерона и его друзей настолько открыто? ‒ поинтересовался Цезарь, ведь этот вопрос крутился у него в голове с того момента, как Антоний решил выступить против его решения о походе. - Я не хотел, чтобы твоя неосмотрительность тебя погубила, друг мой! Неужто ты не чувствуешь здесь какого-то подвоха? Я не знаю, что затеял Цицерон, ибо таких речей он даже про Катона не говорил, но я чувствую здесь что-то нечисто, ‒ настаивал на своем Антоний. Он был подавлен неудачей и отсутствием поддержки от друга, но не сдавался и настаивал на своей правоте, указывая пальцем в спину уходящим оптиматам. - Я понимаю твою тревогу, Антоний. Но я не могу позволить им манипулировать мной. Если ты думаешь, что я откажусь защищать Рим лишь потому, что оптиматы просят об этом, то ты ошибаешься. Это мой долг и я его исполню. И мне все равно, что думает об этом Цицерон или думаешь ты, Антоний, ‒ твердо и решительно отстаивал свою позицию диктатор, слишком гордый, чтобы отступать от своих обязанностей. - Твоя гордость однажды тебя погубит, друг мой. Тебе важно поступать так, как хотят видеть другие, так, чтобы ты получил заслуженную славу и почет. Это похвально, Цезарь, но прошу, не позволяй своим врагам играть на твоей любви к Риму, как на кифаре! Или хотя бы не подпевай им! ‒ хотя решение было принято, не унимался Антоний. Он чувствовал, что Цезарь совершает ошибку, уходя из Рима и не додавив своих врагов.       Цезарь только покачал головой, показывая что хоть и уважает мнение Антония, подчиняться его просьбам он не будет. Риму грозила опасность серьезнее которой была лишь война Ганнибала и Пирра. Сама Венера просила его о помощи и защите. И Цицерон с Марцеллом не остановили бы его. - Антоний, это мой выбор. Я бы все равно пошел на защиту Рима, своего города и дома. Рим это ведь не девятьсот знатных аристократов и даже не самая гнилая их часть. Рим это идея, мечта, образ, это наш дом, который мы прославляем в веках, ‒ Цезарь не спешил делиться с Антонием своими откровениями, полученными от Венеры. Но Антоний тут понял его без лишних слов. Если Юлий настолько был уверен в угрозе монстров, значит она была серьезной. ‒ Пойми, Антоний, я чувствую, что враг, стоящий сейчас вдали у Истра и в Колхиде гораздо опаснее, чем шайка лжецов. - Хорошо, Цезарь, я буду просить Юпитера вразумить тебя, но я подчинюсь любому твоему решению, ‒ раздраженно и разочарованно стукнув кулаком по ладони процедил Антоний. Его друг бывал на редкость упрям и как назло, чаще всего Цезарь упрямился именно в разговорах со своим лучшим другом. Тяжело вздохнув, Антоний бросив взгляд на Форум, где ликторы заставляли собравшихся расступиться и дать дорогу покидавшим площадь сенаторам. ‒ Значит, ты снова уходишь из Рима. - Да, Антоний. Через несколько дней буду выдвигаться в Брундизий, а оттуда в Грецию, навстречу этим чудовищам. Я могу лишь предполагать, что будет ждать нас там, ‒ Цезарь удовлетворенно вздохнул, видя, что трибун пусть и нехотя, но принял его позицию. Юлий заговорил тише, как это можно было сделать лишь с верным другом или родственником. ‒ Антоний, могу ли я положиться на твой меч, как в старые добрые времена?       Диктатор с этими словами положил руку на плечо трибуну, что от удивления не мог ни слова проронить. Но дважды повторять просьбу не пришлось, в глазах Антония загорелся огонь, по которому Юлий уже успел соскучиться. Жажда битвы, вина, крови и славы застилала взор Марка и тот улыбнулся в предвкушении. Здесь он уже обошел все таверны, да и лупанарии к тому же не по одному разу. Страсть, вино, доступные женщины все это глушило недовольство и разочарование, позволяло отвлечься и забыться. - М-м... Только представь, Антоний Укротитель Гарпий. Или нет, Антоний Победитель Ламий! Или вот, Антоний Минотаврский Величайший! ‒ услышав предложение друга, Антоний резко оживился и уже представлял в голове, как он подобно Гераклу или Персею крушит неведомых чудовищ. Как защищает слабых и спасает невинных, поражая очередную мерзкую тварь, как это делал в детских играх, подражая героям прошлого. Если бы Антонию дали выбор между пожизненным обеспечением вином и женщинами из лупанария или одну битву с той же Медузой Горгоной, он бы без раздумий выбрал второе. - Гнить тут, допиваясь до крылатых змей или сражаться с ними вживую? Цезарь, дружище, ты не так вопросы ставишь! - Значит, ты со мной? ‒ впервые за последние дни позволил себе улыбку уставший диктатор. - Конечно я с тобой, друг мой, даже если окажемся в пасти у Цербера. Ты уже развлекался без меня с египтянами и боспорцами. Думаешь я позволю тебе в одиночку развлекаться с этими чудовищами? Ну уж нет, ‒ со смехом ответил Антоний, положив руку на плечо старого друга. Трибун не особо переживал о том, что об этом подумают его враги, настолько его переполняла проснувшаяся страсть. ‒ Ты представь как все мои друзья позавидуют, а Фульвия как будет впечатлена, когда уже я притащу какую-то из этих тварей сюда на триумф! В общем, скажи когда и где собираемся и я пойду за тобой.       С этими словами Антоний попрощался со своим лучшим другом, чувствуя прилив сил и бодрости. Наконец настал конец этому году безвременья, который Марк проторчал в Риме после Фарсалы. Да, вдоволь напился он и вина и женщин красивых и не очень узнал поближе. Но все же его сердце по-настоящему билось в сражениях, ну или объятиях Фульвии. Антоний уже представлял как он станет новым Тесеем или Гераклом, что сокрушит детищ Ехидны своим мечом. Предаваясь этим несколько детским и наивным мечтам Антоний помчался домой, собираясь к главному походу своей жизни.

******

      Сестий в раздумьях возвращался в дом Амафеи, ставшему ему временным пристанищем. Слова Эфиры до сих пор крутились у него в голове, будто высеченные на мраморной плите. Убеждать в правоте, а не навязывать свои идеи? Как это должно выглядеть? Он все же был римским легатом, а не вождем варварского племени. В римских легионах все было просто, солдаты безоговорочно подчинялись командирам, без вопросов исполняли приказы. Минимум самодеятельности, максимум контроля и дисциплины. Так побеждали раньше, так побеждают и будут впредь побеждать римляне варварские орды.       Но теперь было иначе. Эфира требовала будто бы невозможного, так казалось Сестию. В подземном городе Ехидны все было пропитано духом свободы, пожалуй даже излишней. Здесь не было тотального контроля и обилия законов, практически не видно было стражей и судей.       Странное дело, но в этом городе была какая-то аура, особая атмосфера, которой Сестий не понимал. Он не знал, сколько провел под землей и под светом магических кристаллов, но внутренне чувствовал, что прошли недели. Иногда, смотря на себя в серебряное зеркало Амафеи он замечал, как куда-то пропадает проступавшая седина, как зарастает плешь, недавно еще зиявшая прогалиной, волосы вновь становятся густыми и темными. Легат был уже немолод, он готовился разменять пятый десяток, но благодаря частым упражнениям держал себя в форме, оттягивая миг немощи и дряхлости.       Но сегодня на него из зеркала смотрел его сын Квиринал. Ему должно было уже исполниться двадцать шесть, статный юноша, многое взявший от отца. И вот Сестий видел в зеркале уже не умудренного сединой опытом полководца, покрытого бандитскими шрамами, а молодого и сильного воина. Таким он запомнил собственного сына, когда в последний раз видел его. Интересно, как сейчас поживал его сын с мачехой Корнелией? Оплакивал ли он безвременную кончину отца или проматывал его не столь большое состояние? А Корнелия? Вот уж она наверняка погоревала, да вышла за другого. Детей с Сестием у нее не было, да и вышла за него скорее ради денег и статуса. Может она тихо благодарит богов за то, что избавили ее от стареющего супруга, а до того кляла, что Клодий бросил ее мужа живым. Единственная, кого он любил - Альбиния давно оставила его с сыном и дочерью, что уже была замужем. Да, таким красавцем он был, когда впервые увидал ее и когда познавал радость отцовства. И как он стал медленно тлеть, угасать, подобно свече после ее ухода.       Что бы сказала родня, что бы сказала Альбиния, узнай, что с ним случилось и какой путь он выбрал? Прокляли бы его как предателя, стерли бы его имя из памяти своей и Рима? Или наоборот, поняли бы его и помогли ему? Раньше Сестий об этом не думал. Ехидна сулила ему то, чего лишили его враги, оставшись при этом безнаказанными. За шанс поквитаться, отомстить, вновь заявить о себе он ухватился мертвой хваткой. Но сейчас... Сейчас он чувствовал, что не только слава и блеск золота привлекли его на сторону монстров.       Предавшись воспоминаниям, Сестий снова вгляделся в зеркало. Вернулось и несколько зубов, выбитых бандитами Клодия, разгладились морщины и исчезли старые шрамы. Будто и не было той жуткой декабрьской ночи, когда клодианцы оставили его в живых лишь потому, что после двадцати ударов посчитали мертвым. Обильные рубцы и шрамы, иногда отнимавшаяся рука пять лет напоминали ему о том кошмаре. Лишь чудом, волей богов, Сестий тогда выжил. Его враги бросили его подыхать, как старого пса, как нищего бродягу или больного раба, но волей судеб он выжил, хоть и не мог отомстить.       Род Сестиев не был знатен, волею судеб его суровый и строгий отец Луций пробился в народные трибуны, впервые прославив свою семью. Не было у Публия и влиятельных родственников или богатых покровителей, надо было пробиваться, прогрызать себе дорогу, дабы выбиться наконец в люди. Сенаторы всегда смотрели что на него, что на отца свысока, называя выскочками, чернью, обрядившейся в тогу. Ох, как хотелось сесть на преторскую, а лучше консульскую скамью и смотреть свысока на этих жеманных аристократов. Как хотелось им доказать, что Сестии будут получше Габиниев или Антониев! И как его за эти амбиции ненавидели! Сколько сутяжничества, годы клеветы и судебных тяжб и наконец та декабрьская ночь, когда бандит Клодий пришел за его душой. Сестий до боли сжал кулаки, когда эти картины вновь предстали перед его глазами. Сколько он мог бы достичь, если бы не клеветники, завистники и бандиты?       Наместничество Киликии... То было неплохо, но в Киликию когда-то в наказание сослали Цицерона, то была не должность, а почетная ссылка для тех, кто себя отработал, кого списали римские нобили. И так списали его, ни Помпей, ни Цезарь, никому не было дела до его амбиций и желаний. Его дорога окончилась, дальше лишь возвращение в Рим и максимум статус члена Сената, который ныне лишился всего содержания, оставив лишь блестящий, но пустой фасад. А тут... Ехидна его поняла, она будто увидела в нем того, кого в нем отказался видеть Цезарь. Кого презрел даже бывший покровитель Помпей.       Еще раз полюбовавшись на себя молодого в зеркало и пощупав исчезнувшие рубцы на шее, Сестий со смутными мыслями покинул свою комнату. С кухни доносился аромат свежих фруктов и поджаренного мяса. Это специально его так хорошо содержали за готовность помочь или же Амафея была так богата, что могла побаловать вынужденного гостя так, как не могла себе позволить половина населения Рима? Сестий отмахнулся от этого, решив не забивать голову и вошел на кухню.       Грациозная воительница сейчас виртуозно обращалась с маленьким ножом, ловко нарезая какой-то фиолетовый плод. С тех пор как Сестий стал ее гостем, Амафее пришлось вспомнить о непривычных домашних делах и заменить кожаную броню на полупрозрачную тунику из тонкого паучьего шелка, а вместо меча взяться за кухонный нож. Но как ни странно, так она выглядела не менее привлекательно. Не столь грозно, но так приятно и мило. Одного взгляда на ящерку в таких одеяниях было достаточно, чтобы почувствовать себя дома. Будто не в городе монстров, а на своей скромной вилле собирался позавтракать легат. - Публий, ты уже проснулся! ‒ золотые глаза Амафеи тут же загорелись огнем, как она увидела на пороге любимого гостя и тут же принялась накрывать довольно обильный для простого завтрака стол. ‒ Как очередная ночь в моем скромном доме? - Как всегда прекрасно, Амафея, благодарю, ‒ неожиданно тепло для самого себя улыбнулся Сестий, ложась за стол. Амафея малость похлопотала и где-то раздобыла подобие римского клиния, очевидно чтобы гость чувствовал себя как дома.       Сестий действительно ощущал себя здесь своим. Тут в этом странном мире наконец видели его достоинства и его заслуги, особенно Эфира. Здесь не нужно было обивать пороги знатных нобилей, консулов и сенаторов, обращаться к богатым всадникам и обществом публиканов за деньгами для выборов, обещая принимать законы в их интересах. Даже в доме Амафеи он чувствовал себя уместно, несмотря на все необычное, что тут было в духе фресок с героями греческих мифов, которые вместо того, чтобы убивать чудовищ, как это изображалось в Риме переплетались с ними в любовном и страстном танце.       Хотя они были знакомы совсем немного и уж точно не так они встретились, как хотелось Сестию, он не жалел об этом. Он вспоминал свой прохладный дом, доставшийся от отца - народного трибуна. Не чета роскошным виллам знатных аристократов или богатых всадников. И все же, многие плебеи, ютившиеся в тесных инсулах мечтали бы о нем. Сейчас его дом казался таким далеким, практически забытым образом из чужой жизни. Он помнил лишь ощущение тепла, нежности и света, когда жила в нем Альбиния. И помнил как холодно, темно и сыро стало с появлением Корнелии. В дни, когда она ходила по его дому, он чувствовал себя чужим, лишним, каким он чувствовал себя в Сенате и Народном Собрании. Да, брак с Корнелией немного помог карьере, но сейчас, видя дом Амафеи и перспективы, Ехидной обещанные, думал, стоило ли оно того. - Интересно, что за диковинный соус такой? Похож на гарум, но будто... Приятней, легче и тоньше. Совсем не как у Корнелии и ее слуг, ‒ не удержался от комплимента кулинарным навыкам Амафеи римлянин, хотя упоминание нелюбимой жены и оставило легкий горьковатый привкус. Он неторопливо уплетал политое какой-то темной жидкостью мясо, как подобает аристократу. Необычная приправа казалась куда лучше и насыщеннее любимого в Риме гарума, да и куда ароматнее. - Ты никогда раньше не говорил о своей семье, Публий, ‒ подметила наблюдательная ящерка, правда пока сама не знала, к счастью это или нет. - Да, потому что сейчас... Здесь... Она кажется чем-то таким далеким, ‒ неловко признался Сестий, успев слегка пожалеть, что вообще затронул эту тему. С другой стороны, тут ему нравилось больше, чем в Риме. Такого обеда, не то, что завтрака от Корнелии и ее служанок было не допроситься. ‒ Может это место так влияет, заставляет забыть о прошлом? - Тебе не хочется к ней возвращаться? Великая Ехидна говорила, что нет ничего дороже семьи и дома, ‒ деликатно и аккуратно щупала почву Амафея, хотя сочувствие в ее голосе было искренним. Было в нем и понимание, все же ящерка знала о несчастливой семейной жизни не понаслышке. - Нет, я хочу вернуться. Но не туда и не так, ‒ чуть сбросив с себя дурман удовольствия, уклончиво заговорил Сестий. Возвращаться в скромную, небольшую виллу к нелюбимой Корнелии ему и вправду не хотелось. А вот куда получше, да с тем, кому ты ценен... - Я не осуждаю тебя, Публий. Я видела здесь пленников, многие из которых цеплялись за старые образы, старую любовь и старый дом. Но потом они обретали все это здесь заново. А ты... Ты будто и цепляться не хочешь, ‒ снова ловко считала колебания легата ящерка, сочувственным и понимающим тоном.       Сестий промолчал, пытаясь понять, прочитать собственные мысли. Он бы хотел, чтобы Альбиния была здесь, чтобы был здесь его сын Квиринал. Но будто для счастья их бы ему не хватило. Нужно было что-то большее. То, чего не могла дать ни любящая жена, ни преданный сын, но, что сулила ему Ехидна. - А что твоя семья? Ты ведь всегда была... Такой? ‒ закончив предаваться воспоминаниям спросил легат у ящерки, что аккуратно и по чуть-чуть уминала мясо.       Амафея, обычно мягкая и добрая помрачнела, будто Сестий надавил на ее старую рану. Ее золотые глаза ушли куда-то в сторону, рассматривая фреску с Медеей и Ясоном. История, которую знал каждый, но тут колхидская колдунья представала не просто восточной женщиной. Здесь она была крылатым монстром с завитыми рогами, что страстно оплетала греческого героя, угодившего под ее чары. Чем-то они были с ней похожи, хотя не такой схожести желала юная ящерка. Но Амафея помнила и старую, человеческую историю о бегстве из родного дома ради любви. Она не любила об этом вспоминать и лишь немногим близким подругам была приоткрыта завеса тайны. А если речь и заходила, то отделывалась туманными фразами про путешествие через перевал. И сейчас она думала, стоит ли делиться болью, что до сих пор отзывалась где-то ее в груди. Закончив изучать фреску и тяжело вздохнув Амафея начала свою скорбную повесть. - Мало кто из здесь живущих родился таким, Сестий. Я здесь лишь два года и лишь немногие мои подруги родились здесь, а не пришли с поверхности, ‒ покачала головой ящерка, перебирая волосы лапкой. Как непривычно было видеть бравую воительницу в таком состоянии. Она не боялась мечей или стрел, несколько раз сражалась на поверхности с местными племенами. Но были вещи, которых она боялась, а то и хуже, стыдилась. ‒ Весной двадцатилетней давности та Амафея, которую ты не знаешь, родилась в Диоскурии, хотя пришедшие вскоре италики назвали его Себастополисом. Она была одной из дочерей богатого торговца, что торговал колхидским вином. Этому «счастливчику» были нипочем ни понтийские цари, ни армянские, ни римские наместники, очень любил Аристотеля и брал из его трудов советы, как торговать, как семью устраивать... Многие бы позавидовали ей, родиться в одной из богатейших семей богатого города...       Амафея рассказывала сбивчиво и неуверенно, будто не о себе. То и дело ее золотые глаза, наполнившиеся скорбью бросали на Сестия вопрошающий взгляд, будто спрашивая, что он чувствует. Стыд, ненависть, презрение? На два долгих года она забыла о подобном прожигающем, испепеляющим взгляде и больше всего боялась снова его почувствовать на себе. - Почему ты так говоришь о себе, будто это была не ты, Амафея, а кто-то еще? ‒ осторожно спросил Сестий. По одному лицу ящерки было заметно, как больно и как стыдно ей произносить каждое слово, что вытекали с трудом, нехотя, словно гной из старой раны. - Потому что это и была другая жизнь, Публий. Жизнь, которую я бы предпочла позабыть. Да, в ней было хорошее и счастливое... Но, будто оно было дано мне лишь чтобы потом было больнее все потерять, ‒ робко объяснила бравая воительница, отводя взгляд золотых глаз куда-то в сторону. - Не стоит бояться призраков прошлого, Амафея, ‒ почувствовав, как тает сердце, произнес Сестий, протягивая руку Амафее и взял ее гладкую и теплую чешуйчатую лапу. ‒ У тебя ведь была семья. Что с ней случилось?       Амафея колебалась, боясь открывать свое сердце, что было многим закрыто. Но прикосновения Сестия смягчали ее нрав, заставляя вновь вспомнить то что пыталась забыть. Для многих она была опытной и грозной воительницей, мастером боя с клинками и мало кто знал, откуда она пришла и как появилась здесь. Город Ехидны был словно маяк, к которому шли изгнанники и отверженные, беглые рабы и бродяги, ведь здесь давался им шанс на новую жизнь. Многие бы приняли Амафею за кого-то из них, но история ее была горше, чем у многих других. - Семья... Знаешь, еще года два года назад я бы предпочла засунуть своего отца в медного быка, сбросить с самой высокой горы. Отравить таким ядом, который заставил бы его гнить заживо изнутри. Но сейчас я далеко от него и Ехидна помогла погасить мою ненависть, но... Пока она не помогла исцелить эту боль ‒ говорила Амафея прямо и без попыток как-то сгладить углы. Чувствуя тепло римской руки, она набралась храбрости посмотреть в лицо прошлому. ‒ Может быть я несправедлива и слишком жестока к нему. Но он будто не отцом был мне и сестрам, а тем же торговцем. Самую старшую мою сестру Галию отец отправил в гетеры, а Климену выдал за одного из архонтов города. Точнее, он даже не выдал, а продал ее, как товар, потому что жаждал выгоднее торговать своим вином.       Амафея взяла паузу и короткими глотками осушила свой кубок и затем продолжала петлять словами по истории своей семьи. - Единственный, кого он кажется любил так это моего братца Гиппий. Он видел в нем своего наследника, того кто будет торговать после него. А мы с сестрами... Мы были лишь инструментами, товарами, который можно было выгодно разменять, чем он и занимался. Я видела свою сестру Климену, что выдали за архонта. Я видела ее с тех пор лишь раза два или три и... Двигалась, как марионетка, говорила, будто читая заученный текст. Жила, словно в вечном трауре, безликая, скорбная тень самой себя, ‒ глаза ящерки заблестели и она стыдливо прикрыла второй лапой лицо. ‒ Я не знаю, что творил с ней этот старый архонт, но... Мне казалось она позавидовала бы самой низшей гетере. А ведь меня ожидало подобное.       Каждое слово и так давалось Амафее с колоссальным трудом, а сейчас она вплотную подошла к самому больному. Она была воспитана в традициях, где женщина была лишь придатком и жила с этим, но ее сестра... Она редко бывала грустной, наоборот любила танцевать и петь и даже ткала прекрасные ткани с большим вдохновением. А как страстна была на плясках в честь Вакха. А потом та свадьба, да пышная и красивая и там Галия старалась не унывать, а Амафея помнила тот холод, тревогу, что бились в ее душе. А потом... Потом она наконец увидела сестру спустя месяц со свадьбы и никак не могла ту узнать. Ни лучезарной улыбки, ни смелых движений. И даже ткань и та огрубела, потеряла страсть и цвета. Что творилось с ней в доме архонта? Об этом Климена не хотела говорить, лишь дрожала как осиновый лист.       В теле разом открылись все старые раны, раскрылись рубцы, оставшиеся глубоко в душе и сердце. И даже сила Ехидны не смогла полностью исцелить, стереть эти шрамы, лишь прикрыть и заглушить боль. - Как же так получилось? ‒ искренне задал наивный вопрос Сестий, который так проникся историей Амафеи. Он был не самым чувствительным и нежным человеком. Но эта ящерка чем-то напоминала ему, пусть и отдаленно Альбинию, единственную, с кем он был счастлив. - Ох, Публий, ты у амазонок уродился что ли? Будто не знаешь, каково женщине в Риме и Греции. Может быть и твоя нелюбимая Корнелия не рада была браку с тобой? ‒ Амафея тяжело вздохнула, вспоминая прошлую, человеческую жизнь и внезапно догадалась о том, почему у легата не получилось со второй женой. Но не стала развивать эту тему, ведь не поведала до конца своей истории. ‒ У эллинов женщина должна быть молчаливой, покорной. Этот Аристотель, которого читал мой отец милосердно отводил нам место повыше рабов. Мы должны исполнять, подчиняться... - Да, но разве не достойны женщины почитания и уважения за свою скромность и покорность? ‒ все равно недоумевал Сестий. Вроде из богатой и знатной семьи была Амафея, а там обычно не было таких кошмаров и притеснений, как в семьях крестьян или небогатых плебеев. Да, нередки были браки по расчету, по разным мотивам. Но даже к холодной и нелюбимой Корнелии Сестий был вынужден относиться с уважением, как никак дочь бывшего консула. - Ты про римских аристократок, Публий. А я хоть и дочь богатого купца, но я была словно еще одним товаром моего отца. Товаром, который можно было выгодно продать, что он и сделал. Меня продали в жены к торговцу льном, с которым отец хотел подружиться. Выходить за того, кто годится тебе в деды... ‒ голос ящерки дрогнул, и она с трудом сдержала подступившие слезы, вспоминая тот день, когда отец бесцеремонно объявил ей об этой помолвке и повелел готовиться к свадьбе.       Тот торговец, чья имя Амафея старалась не вспоминать, не казался чудовищем. Она видела его елейную, почти беззубую улыбку и слышала тихий, вежливый голос. Но разве не был ли вежлив и обходителен на свадьбе и перед ней архонт с ее сестрой? Да и быть женой старика, что годился ей в качестве деда... Амафея не могла этого принять. Она забыла про запреты и нормы в тот день, умоляла, просила отца найти кого-то другого. На коленях, будто рабыня, молившая господина о милости, вот на кого она походила в тот день. Но отец был непреклонен и не желал даже слушать ее возражений. - Я хотела убежать, но не знала куда. Я собрала несколько монет в доме и бросилась бежать под покровом ночи. Но мою пропажу быстро заметили и лишь успела я выйти за город как меня настигли слуги моего отца. Я для них была госпожой, но в ту ночь... Я пала ниже них, ‒ продолжала ящерка, выдавливая из себя слово за словом насилу. ‒ Они избили меня и притащили обратно к отцу, будто беглую рабыню. Тот старик, узнав о моем бегстве расторг помолвку и лишил отца выгодной сделки. Вот так в один день я потеряла честь, жениха и... отца. Я стала будто амфора, у которой отбили ручки и треснуло дно. Ни на что не годная и никому не нужна. Амафея не удержалась и по лицу воительницы к ее же стыду все же потекли слезы.                   Слишком больными и позорными были воспоминания о том дне. Будто душу ее медленно резали, как скотину на бойне, кусок за кусочком. Она умела терпеть боль и за несколько битв к ней привыкла. Но то были раны на теле и заживали благодаря силе Ехидны. А вот боль в душе терзала ее до сих пор, душа ее слезами. - А что делают с товаром, который невозможно продать? Правильно, от них избавляются, выбрасывают, чтобы никому не достался. Отец публично отрекся от меня, разорвал мою тунику и прогнал из дома. Никто не вступился за меня, ведь я была виновата, что опозорила своего отца, ‒ пересилив, переборов себя и прошлые страхи, продолжила ящерка, хотя Сестий видел как трудно ей было. ‒ Позор семьи, так обо мне все говорили... Не подумай, Публий, я не горжусь тем, что сделала. Это было неправильно и глупо, но я не видела выхода, никто не дал мне совета или помощи, а смириться... Смириться я не смогла.       Сестий ничего не говорил, желая до конца услышать скорбную повесть Амафеи, но он все крепче сжимал теплую руку ящерки, не желая ее отпускать. Он чувствовал ее дрожь, как клокочет внутри нее буря, как хочет воительница отвернуться, замолчать, спрятаться от этих воспоминаний. И Публий не давал ей этого сделать, помогая пройти путь до конца. Призраки прошлого должны были быть развеяны и повержены. Пусть она выговорится, пусть выплюнет весь накопившейся в ее душе яд до конца и освободится. - В один миг я потеряла все, семью, дом, даже те крохи уважение. Потеряла то, что казалось мне любовью, заботой. Будто прокаженную меня выставили из Себастополиса и никто не хотел меня принимать иначе как для плотских утех. Я предпочла уйти, обреченная на смерть или рабство... ‒ вздохнув и немного успокоившись, продолжила ящерка, но столь же быстро остановилась, понимая, что не может говорить.       Воительница в смущении отвернулась и опустила глаза. Она помнила те дни в мельчайших подробностях, каждую минуту и каждый миг и все они были наполнены болью. Подруги не желали ее принимать, как и сестры, не желая навлечь гнев отца. Даже Гиппий и тот не осмелился пойти против его воли, хоть и видела у него единственного глубоко в глазах сочувствие. Никто не подавал ей руки, будто прокаженные, милостыню и подаяние было просить бесполезно. Лишь некоторые наглецы предлагали разделить с ними ложе за гроши. Так три дня провела в страданиях Амафея, а затем грязная и в порванной тунике пошла прочь, куда глаза глядят, не оборачиваясь. - Я должна была умереть, Сестий, не должна была я оказаться здесь, не заслуживала я новой жизни и нового шанса. Я стояла на каменистом берегу моря, готовая броситься в его объятия, лишь бы все закончилось. Той ночью, когда бились волны о скалы я видела себя там, внизу, в воде. Нужен был лишь шаг, один шаг и пучина бы поглотила меня... Но меня остановили... ‒ призналась Амафея, помня тот миг как сейчас. Пусть и прошло время, но до сих пор иногда в кошмарах по ночам она видела себя у края пропасти.       Перед глазами бравой воительницы вновь была клокочущая бездна и разбивавшиеся о скалы волны, в которых находили гибель несчастные моряки, а искавшая смерти Амафея так и не прыгнула в них. Она помнила как грохотали скалы, как дрожали ее тонкие ноги, как рухнула она на колени перед бездной и пыталась пересилить себя ‒ прыгнуть вниз и покончить с несмываемым позором. А потом появилась она.       Амафея, увидев покрытую чешуей ящерицу с лапами, хвостом и мечом на поясе наверняка бы испугалась и прокляла это чудовище. Но тогда, изгнанным и проклятым чудовищем была она. Отверженной девушке не было разницы, сгинуть в море или от лап неизвестной твари. И это безразличие, как ни странно, спасло ее жизнь.       Лимфея, что тогда ходила в дозор по горам вокруг логова Ехидны будто почувствовала эту боль и пришла. Пришла в тот миг, когда готова была Амафея занести ногу над пропастью. Увидев чудовище, девушка не испугалась, не до того ей было, а скорее встала у самого края, готовясь принять судьбу. Но к ее удивлению, Лимфея не обнажила меч или острые клыки, наоборот, протянула ей лапу, словно старой подруге. То, чего не делал никто со дня ее изгнания.       Она удержала ее от падения и отвела со склона, под которым бушевало море, лишившееся жертвы в ту ночь. Лимфея накормила, чем было беглянку и поведала о себе, о городе под землей, из которого она прибыла. Амафея пошла за ней, пусть и не до конца доверяла, она была уже мертвой в душе и если бы принесли ее в жертву чудовищам, восприняла бы как облегчение.       Амафея тяжело вздохнула, закончив свою мрачную повесть. Каждое слово давалось ей с трудом, но сейчас боль как будто притупилась и отпустила ее. Самый темный час прошел и дальше она вспоминала как пришла в дивный город, полный странных тварей. Как увидела мудрую правительницу-змею, что приняла ее словно дочь. Как предложила начать новую жизнь и обрести силу, а с ней исцеление. Все это согревало израненную душу Амафеи и возвращало ее сюда, в ее новый дом, к Сестию, что внимательно слушал и утешал. - Я не заслужила такого счастья, Сестий, второго шанса. Я должна была разбиться о скалы и напоить море своей кровью. Но Мать Ехидна дала его мне, отнеслась ко мне как к родной дочери, а ее дети приняли как свою сестру, ‒ Амафея на этих словах одолела свою горечь и, сжав лапой край стола, стала серьезной. ‒ Знаешь, почему я так сдерживаюсь? Почему я не сделала подобно большинству сестер и не оседлала тебя, не заездила до беспамятства? Потому что я понимаю важность твоей миссии, твоей цели. Ведь много в Фасисе, Себастополисе и других городах тысячи таких, какой была я. Униженных, растоптанных, лишенных голоса, продаваемых как товар. И все они ждут. Ждут нас, как ждут рассвета после бесконечной ночи. Ждут, когда мы принесем им шанс не на жалкое прозябание, а на настоящую, достойную жизнь! - Амафея, мне... Очень жаль, что тебе это довелось пережить, ‒ с искренним сочувствием и болью произнес Сестий, неожиданно даже для самого себя. История Амафеи так тронула его, что он будто сам чувствовал ее боль. Ощущал на себе все презрение, что испытывали к Амафее жители города. И будто сам он стоял на скале над морем, готовясь к последнему шагу. И он чувствовал ее тепло, ведь был одним из немногих, кому поведала Амафея о своей прошлой жизни. ‒ Как бы я хотел, чтобы у тебя все было по-другому.       В каком-то, отдаленном смысле, он был с ней чем-то похож. Он должен был сгинуть на одной из грязных улочек Рима в декабрьскую ночь под ударами ножей и дубин. Брошенный в грязи словно бедняк или раб.       Амафея усмехнулась, хоть горечь и не ушла из ее души. Вряд ли она могла представить, еще будучи той девушкой из Себастополиса, что окажется в компании варваров, беглых рабов, блудниц и гетер, бродяг и изгнанников. Сборище презираемых отщепенцев, так бы она подумала, услышь о городе Ехидны в прошлой жизни. Но после изгнания, после того как ее выставили за порог все изменилось. Именно здесь, среди таких же отверженных, она нашла свой новый дом, который был куда лучше прежнего. И за этот дом, за свою новую семью, за ту жизнь, что во второй раз она обрела благодаря Ехидне, Амафея была готова сражаться. Это не позволяло ей просто уйти, остаться здесь со своим любимым, как это делали многие ее подруги. - Знаешь... Узнав об этом мире, я бы не променяла его даже на счастливую человеческую жизнь. Великая Ехидна учит нас, что не столь важно, кем ты был раньше. Важно кем ты стал. Она дает каждому шанс стать больше, чем он был раньше. Да даже просто стать кем-то, а не бессловесной живой мебелью, товаром на продажу или говорящим скотом, ‒ в этот миг в голосе Амафеи переплетались боль к своему прошлому и уважение к той, кто дала ей новую жизнь. И впервые с начала своей скорбной повести она улыбнулась. Искренне, нежно, как умела только Альбиния. ‒ Знаешь, почему несмотря на все, Ехидна победит Олимп? Потому что она в каждом видит человека, даже в самой темной и падшей и душе она желает увидеть ту искру, тот тлеющий уголек добра, который можно разжечь. А мои прошлые боги... Они любят лишь тех, кто им поклоняется, их обеспечивает. Их оружие страх, а не любовь. Они наполнили сердца людей жестокостью и натравили их друг на друга. А Мать Ехидна хочет единения всех. - Но разве возможно объединить всех? Да еще и так... Я имел в виду без силы и принуждения. Как можно помирить, ну не знаю, галла и римлянина или грека и скифа? Как она с этим справляется? ‒ искренне подивился Сестий, у которого все это просто не укладывалось в голове. - Как видишь, мудрая Ехидна приняла меня в свою обитель. Она дала мне силу и научила использовать ее во благо, для защиты таких же несчастных и отвергнутых, ‒ показала Амафея на свое могучее тело и на чем, что висел на стене. ‒ Но главное, она объяснила почему со мной так поступили, она объяснила мне, что по-другому не могло быть. Трудно винить людей за их злость, когда понимаешь, что не могут они по-другому. Поэтому я смогла отказаться от мести и я перестала желать смерти тем, кто изгнал меня. Но и простить их полностью я не смогла. И боюсь, не смогу. - У Ехидны на всех находится время и за него не нужно платить? Это же просто невозможно! Я был и трибуном, и квестором, и эдилом, и претором. И я не смог принять и половины желающих. А сколько было людей, к которым хотелось попасть, поведать о своих бедах и выпросить помощи. Но везде натыкаешься на жадных секретарей и номенклаторов, находящих время в очереди просителей за звонкую монету! Про богов и говорить нечего. У нас многие уже и не воспринимают их всерьез, ибо они никому не являлись долгие годы, ‒ подивился Сестий, которому сначала показалось, что он ослышался или что-то неправильно понял. Человеку жившему в Риме и претендовавшему хоть на что-то большее, чем бесплатный хлеб или дешевое место в театре, не понаслышке были известны барьеры, отделявшие просителей. - Да, она не делает разницы между знатными и незнатными, богатыми или бедными. Для нее нет эллинов или иудеев, италиков или скифов. Мы все для нее словно дети, Публий, ее дети. Да, наш город вырос и уже непросто поговорить с самой Великой Матерью, но она воспитала прекрасных дочерей, которых научила нас понимать. Мы можем обратиться к ним или самой Ехидне за советом, поделиться с ними своей болью, тяжестью и всех они готовы выслушать и помочь каждому... ‒ с благодарностью произнесла ящерка, указывая на расписной потолок, где вокруг Ехидны собрались все двенадцать ее дочерей. Прекрасных и могущественных, но не гордых и надменных, а наоборот, тянущих руки или щупальца помощи. ‒ Я семнадцать лет провела среди людей, я верила их богов. Но мне никто из них не ответил. Никто не захотел услышать меня. Видимо потому что скудны были мои дары.       Действительно, за некоторое время проведенное здесь и в своем новом легионе Сестий повидал, кажется всех, от скифов до эфиопов и от парфян до галлов, которых заносило в обитель Ехидны. А какие жены были у его легионеров: и гордые сарматки и гречанки из колоний и даже пара парфянок нашлась. И ведь никого из них не принижали и не притесняли за неправильное происхождение! В Риме лишь италикам и то, после рек крови, дали те же права, что и жителям Вечного Города. - Ехидна разве действительная такая благодетельница? Неужели она ничего не берет взамен за ту силу, молодость, изобилие, которые я видел здесь? ‒ поймал себя на мысли Сестий, которая нередко терзала его. Действительно ли здесь все служили Ехидне на совесть, а та бескорыстно одаривала их всеми благами? Или же здесь была какая-то тайна, которая пока легату была неведома. - Когда меня хотели выдать за того старика я вопрошала Зевса о том, справедливо ли это? Я просила о помощи Гестию, просила об истинной любви Афродиту. Никто из них не ответил мне. А Ехидна... Она не требовала от меня богатых даров и богатых жертв. И она даровала мне больше, чем я заслуживала. Да, она требует придерживаться свода правил, но кто их не устанавливает? Да и в этих правилах больше указаний, а не жестких запретов, ‒ уверенно дала ответ ящерка, сравнивая это со своим прошлым. И сравнение было явно в пользу Ехидны. ‒ Ты можешь мне не верить, Публий, и это твое право. Если бы та юная дева Амафея встретила бы меня и услышала это, то тоже бы не поверила. В этом есть самый страшный обман, самая прочная цепь, которой боги держат людей в рабстве. Убедить их в том, что все это естественно. Что так было испокон веков и так будет всегда. Что мир неизменен и навеки застыл в своей несправедливости.       Сестий лежал на удобном клине как пришибленный, попросту не зная что сказать после столь долгой тирады ящерки, которую он слушал не перебивая. Амафея делилась простым сводом правил, например не лишать никого жизни, без самой крайней необходимости. И то, если опасность смертельная близким грозит и нельзя ее устранить иначе. Быть верным своему избраннику, правда тут сама Амафея не знала, как именно это работает. Но она не видела ни одной сестры здесь, что имела бы отношения с двумя мужчинами. Но главное правило было любить и делиться любовью с другими. - Амафея, я верю, мы найдем способ изменить этот мир и принести людям ту правду, которую ты рассказала мне, ‒ наконец пообещал Сестий, протянув ей и вторую руку и так закрывая ее чешуйчатую гладкую лапу. Ее история отозвалась где-то внутри, пошатнув все то, во что он верил до этого. Даже просто трогать ее было очень приятно и Амафея, чуть прикрыв глаза, ответила ему своей самой нежной улыбкой.       Да, Сестий слышал от Эфиры, Ехидны, да и некоторых ее дочерей о том, как живут здешние монстры и как они хотят менять мир. Но это все равно, что спрашивать о жизни в Риме сенаторов да консулов. А тут Амафея своей историей дала ответы на многие вопросы, но все же, не на все. Ее слова отозвались где-то внутри, пошатнув все то, во что он верил до этого. - Спасибо, Публий, это важно для меня. Эту историю знают лишь Лимфея, да повелительницы. Больше никто, кроме тебя. Я боялась говорить тебе, ведь знала, как к такому отнеслись бы в Риме, да и в Греции тоже, ‒ Амафея сама положила свою вторую лапу на руки Сестия, даря и ему столь приятное тепло. ‒ Знаешь, Эфира попросила меня тебя кое-куда отвести. И хотела, чтобы ты потом поговорил с пленниками и убедил их активнее вступать в легион. - Если такова воля Эфиры, то веди меня, Амафея, ‒ с теплом ответил легат. Да, здесь дела у него определенно шли неплохо. Пусть и с шероховатостями в подготовке легиона. Но здесь его принимали, его уважали. Над амбициями и желаниями не смеялись, а наоборот поощряли и помогали достичь их. А теперь... Теперь еще была Амафея, хотя пока Сестий, как и она, стеснялись напрямую признаться в чувствах и высказать их.       Остаток завтрака прошел больше в тишине, да в легких коротких разговорах. Амафея потихоньку приходила в себя после неожиданной исповеди, на ее лице снова все чаще пробегала улыбка, сначала робкая, а затем все смелее.       Ящерка нежно взяла Сестия под руку и вышла за порог. Город Ехидны был огромным, вряд ли он превосходил Вечный Город, но не уступал по размерам разросшейся Остии или Капуе. Странно, но когда Амафея вела его сюда на веревке, как жалкого пленника, он казался куда меньше, словно его истинные масштабы были скрыты от глаз незваного гостя. Он видел лишь малую часть и не особо углублялся в исследование подземного пристанища монстров. Может и вправду стоило получше узнать и понять этих дивных созданий, что были согласны служить в его легионе.       Сам город конечно отличался от Рима и Греции, здесь не было прямых и выверенных до мельчайших локтей улиц и зданий. Город Ехидны походил скорее на большой лабиринт, но не как трущобы в бедных городках Италии. Здесь хаос причудливо превращался в гармонию и извилистые улицы были одновременно просторными и широкими, над ними было удобно парить гарпиям или крылатым соблазнительницам. Были порой и каналы, в которых плескались ундины и слизи, быстро переплывая с одного конца в другой. Город был хаотичным, но вместе с тем словно живым, не то, что ровные, но безжизненные Афины.       Местная торговая площадь чем-то похожа была на величественный Форум или греческие агоры, но тут все было как-то... По-дружески, более семейно что ли. Не мог подобрать сравнения Сестий. Легат помнил, что как только нога его ступала на базарную площадь со всех сторон атаковали гостя зазывалы и торговцы, что могли часами расхваливать свой товар и ругать чужой. Тут же все было как-то спокойнее. Многочисленные монстры и их редкие мужья общались у прилавков с прекрасными продавщицами, будто со старыми подругами.       Здесь же, изобилие лавок и товаров конечно походило на Рим или Остию, но к удивлению, Сестия, хватало тут в обилии того, что в Италии посчитали бы роскошью. Где-то восьминогие арахны продавали и надевали на желающих свои шелковые одежды, где-то водные духи Ундины торговали какой-то особой водой, а дева с лисьими хвостами предлагала примерить кентаврице какой-то амулет. Еды и товаров было в достатке и притом обильно их брали. Не меньшим удивлением было то, что здесь совсем не было стражи. Пытался Сестий разглядеть суровых вигилов, но не нашел ни человека, ни монстра. Разве что одна скучающая змеедева с копьем, которая обвившись вокруг столба о чем-то беседовала с веселой сатиркой, что продавала пряное, ароматное вино.       Вот у лавки, где за прилавком порхала гарпия с зеленым оперением, расставляя какие-то фигурки и статуэтки, изображающих разных монстров, нередко переплетенных с людьми в сценах страсти и похоти. А перед ней на львиных лапах ходила звериная дева, но будто из разных частей состояла, козлиных и змеиных, как Химера из мифов. Но выглядела, надо признать, гармонично и привлекательно, особенно в полупрозрачном шелковом хитоне. Она рассматривала фигурки, а пару даже брала в лапы, крутя и так и сяк. Гарпия же возбужденно порхала крыльями и беседовала с ней будто со старой подругой. - Как поживаешь, Фратагуна? Как идут дела? Все еще служишь в храме могучей Орифии? ‒ спрашивала с неподдельным и искренним интересом продавщица-гарпия. Причем не для вежливости то было, а скорее от желания поболтать со знакомой и не важно, что было это на площади у различных лавок. - Лучше не бывает, Аспасия, дела идут и жизнь легка. Тренировалась вчера весь день. Ну и вот наконец-то собралась в поход, надоело что всех хорошеньких воинов уже поразбирали, а те что остались вот совсем не подходят, ‒ демонстративно стукнув кулаком об кулак храбрилась Химера. ‒ И ведь знаешь, как завидно, когда жены притаскивают мужей в храм, чтобы померяться силами, а потом еще и совокупляются на алтаре! Ух, во мне такой жар просыпается, а погасить его некому! - Ох, неужто в нашем гостевом доме уже всех разобрали, Фратагуна? Была там три дня назад, столько этих чудных италиков было, может и там найдешь себе по душе. Я-то думала, с кем гнездышко свить, но никого не нашла, ‒ вздохнула гарпия, посмотрев на фигурку, что показывала птицедеву, что совокуплялась в прямо полете с каким-то юношей. - Да чего там смотреть-то?! Туда притаскивают тех, кто остался, а лучших еще после боя разбирают! ‒ развела лапами Фратагуна, еще и недовольно топнув по мостовой из черного камня. ‒ Эх, вот бы мне кто-то вроде Беллерофонта попался... А то смотрю на твои фигурки и так в жар бросает, будто саламандру обняла! А так ведь хочется сильного, неукротимого мужчину, чтобы мы изнемогали от страсти! - Ну ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью, подруга, ‒ лукаво и игриво подмигнула и хихикнула Аспасия. ‒ Мои перышки хорошо знают, как такой жар остудить. Или наоборот разжечь. - Всенепременно, Аспасия, но я бы хотела чего-то еще... Знаешь, если я вернусь с Боспора и притащу какого-нибудь хорошего грека, то, быть может и с тобой поделюсь. Каких ты любишь? ‒ Фратагуна улыбнулась в ответ, но скорее как хищница, что добычу оценивает. - Ой, я себе представляла кого-нибудь молодого, романтичного, витающего в облаках и кто мог бы прославить меня в своих стихах, ‒ закатив и прикрыв глаза пропела беззаботно гарпия, делая особый акцент на умении витать. - Ох... Не мое, вот совсем не мое. Мне бы что-то погрубее, кто мог бы усмирить мою страсть, утолить ее сполна. Но если поймаю в лапы такого мечтателя, то обязательно тебе притащу, сестрица, ‒ подмигнула подруге химера, все же взяв себе фигурку, где похожее на нее существо извивалось под могучим героем. - А как твоя подруга Цивья поживает? Давненько ее молочка не видела, ‒ поинтересовалась судьбой общей знакомой гарпия, принимая в оплату красивый гребешок. - А, Цивья замечательно. Она теперь в подлунном мире со своим мужем маленький домик посреди зеленого луга построила и живет себе. Доит его постоянно. Ну или он ее, ‒ раскатисто захохотала грозная химера, искренне радуясь за свою коровью подругу и даже как-то по-хорошему ей завидуя. ‒ Знаешь, давай завтра к ней наведаемся? А заодно меня в поход проводишь. - Давайте, я как раз собрала у подружки цветочной столько чудесных трав, от них в душе пробуждается такая буря и такой огонь, ‒ искренне обрадовалась гарпия, взлетев от восторга на крышу одного из домов. ‒ Ох, я чувствую даже меня эта буря поглотит и снесет! А с ее молочком... М-м...       Такое чувство, что монстров не столько привлекали сделки и прибыль от них, которая порой была чисто символической. Их заводило внимание прохожих, они спокойно вступали в беседы с ними, которые могли тянуться десятки минут. Им будто были важнее отношения с покупателями, приятное и дружеское общение, нежели продажа товара. Вряд ли бы в Риме какой-нибудь купец заинтересовался бы делами какого-нибудь покупателя-плебея, а тут рынок был скорее местом общения.       Мужчин в городе было не так уж много, или по крайней мере меньше, чем женщин. Причем Сестий заметил, что здесь иногда гуляли или летали одинокие монстры, а вот одиноких мужчин он не замечал ни на извилистых улочках, ни на широких площадях. Их было немного и видимо оттого, нашедшие вторую половинку монстродевы не стремились с ними расставаться ни на минутку. И иногда это переходило пределы разумного, по крайней мере для Сестия. - Любимая, ну не при всех же! ‒ жарко пытался отговорить волчицу с фиолетовой шерстью от дальнейшего раздевания какой-то грек, с которого так и норовили стянуть тунику при десятке прохожих. - Да что такого-то? Боишься, что они сгорят от зависти от того, что такой красавец уже занят? ‒ прорычала волчица, посмеиваясь над тем, как раскраснелся ее любимый, а пушистые лапки так и норовили залезть под одежду. - Нет, но ведь...Просто... ‒ грек явно не знал что возразить настырной волчице, что будто упитывалась, насыщалась его стыдом и порожденным им страхом, довольно скалясь. В этом городе нравы были куда свободнее, чем где-либо. Наверное даже Вавилон бы сгорел от стыда при виде подобных сцен. - Уф, какие же вы с поверхности скучные! Даже новенькие сестры и те почему-то стесняются, ‒ с улыбкой произнесла волчица, однако все же лапы убрала и поправила его шелковую тунику. ‒ Ну ладно, ради тебя, любимый, я дам тебе уединиться в какой-нибудь теплом логове. Но знай, за то, что уговорил меня, излейся не три раза, а пять! И чтобы полностью, до конца!       Было здесь место и более знакомым жителям, а не только варварам из далеких и дивных стран. На изогнутой скамье у поющего фонтана отдыхала очередная пара ‒ прямой статный воин с самнитскими чертами лица и гибкая, словно лоза, ламия, чье змеиное тело грациозно обвивало его торс. Бывший легионер, облаченный в свободную шелковую тунику, с нежностью поглаживал заметно округлившийся живот своей избранницы, там, где переливчатая чешуя уступала место гладкой, теплой коже. А вот ламия чуть косо посматривала в сторону фонтана, где играли и резвились слизевые монстры, кружась в водяном танце. Но все же ее куда больше занимал любимый воин. - Как назовем нашу будущую красавицу? Моя матушка рассказывала, как перебрала для меня тридцать имен по тридцать раз, ‒ смягчившись и улыбнувшись прошипела ламия, положив свою ладонь на руку легионера. Слова мужа немного успокоили ее ревнивый нрав и позволили насладиться его прикосновениями. - Забавные же вы создания. Тут и думать не надо ‒ Ульпия Секунда! Я уже представляю какой красивой она будет и как прекрасна будет... ‒ Марк Ульпий Гельва позволил себе улыбнуться, не понимая зачем все так усложнять, когда есть отработанная веками система. Но гневный взгляд супруги заставил его замолчать. - Что значит С-с-секунда?! Ты хочешь нашу дочурку "второй" назвать? ‒ ламия вздернула голову и угрожающе зашипела, а ее золотые глаза опасно сузились. - Она тебе что, овца в стаде?! - Это система, Агариста, проверенная веками. Неужто за эти месяцы я тебе не объяснял, как это устроено? ‒ развел руками в недоумении римлянин и принялся что-то чертить н переливающимися узорами ‒ видимо успел обучиться здешним колдовским приемам.       Для Амафеи и Агаристы это было в новинку, а для Сестия и Ульпия обычное дело. Система имен в Риме с преноменами, номенами и когноменами была проста, понятна и привычна. Никто из римлян и не сомневался в необходимости принимать имя и номен отца, а дочерей называть по номену, иногда добавляя и номера, когда дочерей было несколько. Трудно было бы отличить двух женщин с именем Сестия, оттуда и появлялось деление на Старших и Младших, Прим, Секунд и Терций. Настолько очевидно и настолько просто, что и объяснить это возмущенной ламии оказалось делом непростым. Всегда проще объяснять не совсем очевидное, нежели то, что очевидно всем. А уж как тяжело бедному Ульпию это было растолковать разъяренной ламии. - Глупая с-с-система с глупыми традициями! ‒ бесцеремонно перебила и зашипела ламия, позволяя раздвоенному языку показаться наружу. Ей не были интересны объяснения мужа о римской системе, ее не устраивал сам принцип и не устраивал категорически. ‒ Я не буду называть дочерей номерами! Она же наша дочь, а ты предлагаешь... Предлагаешь вместо уникального имени номер! И Ульпию, будто она не личность, а какой-то придаток к роду! - Не просто номер, а почетный порядковый номер! И не к просто роду, а уважаемому роду! ‒ уверенно защищался Ульпий, не понимая, почему его жену это не устраивает. Видимо до подобных разговоров в эти месяцы не доходило. - Сколько еще раз мне вокруг тебя обвиться, мой твердолобый муженек, и как сильно с-с-стиснуть, чтобы выдавить из тебя не только семя, но и римскую дурь! ‒ Агариста, казалось, задыхалась или готова была разорваться от возмущения и туже сжала хвостом торс и ноги несчастного римлянина. - Просто у меня уже есть дочь, а раз будет вторая, значит будет Секунда. Или Младшая... ‒ Марк попробовал договорить, но Агариста сжала его еще сильнее. Не столько за упрямство, к этому она привыкла, сколько за неосторожное упоминание о прошлой жизни. - Ах, у тебя еще и первая есть?! ‒ слова об имеющейся дочери заставили Агаристу стукнуть кончиком хвоста по каменной скамье, заставив ее задрожать. ‒ Ты забыл, что я делаю, когда ты поминаешь свою Гирцию!?       Вот тут бравый легионер, сдавленный хвостом любимой понял, как сильно он ошибся, очень невовремя помянув первую дочь, оставшуюся в Риме вместе с женой. Подобно другим ламиям Агариста была жутко ревнивой и была готова бросать подозрительные, предостерегающие взгляды даже на Ехидну, посмей она покуситься на ее любимого и ее сокровище. То сокровище, которая она сейчас сдавила своим хвостом, но смягчившись, ослабила хватку. Поминать в ее присутствии старую, пусть и не столь любимую жену был верный способ превратить обычно милую ламию в садистку. Она не собиралась убивать или калечить, о нет, Ульпий знал, что по возвращению домой его ожидают долгие часы мук в наслаждении, пока он не взмолится о пощаде. Лишь тогда Агариста, быть может, смилуется и даст испытать удовольствие. - Я не упоминал Гирцию, я лишь говорил как... Ух, как у меня принято называть дочерей, ‒ поспешил оправдаться перед новой супругой легионер, но та, хоть и ослабила хватку, не собиралась так легко отпускать свое сокровище и оставлять его безнаказанным. - Ишь как устроился! И дочку в свою честь назвал и номер на нее повесил. У вас в Риме фантазии вообще никакой нет? Ну погоди, я тебе покажу сегодня после ужина, ‒ угрожающе, но и немного игрив пообещала Агариста легионеру. Но настойчивость никуда не исчезла. ‒ Почему ее надо называть, как и тебя? Мы не в Риме, Марк, и надеюсь не будем. В моем племени принято давать каждой девочке имя, ей подходящее, не то что у вас, италиков с вашими одними Титами, Марками да Публиями. Тьфу, уже в ушах звенит от этого однообразия. - Агариста, ты же сама говорила, что теперь моя жена, ‒ не сдавался Ульпий, несмотря на змеиные объятия и двусмысленные угрозы. ‒ А раз ты моя жена, будь добра называться Агариста жена Гельва. - Вот еще! Вообще-то не я твоя жена, это ты мой муж! Это тебя надо звать Марк муж Агаристы! И твои дочери будут продолжать мой род, а не твой, мой милый. Меропея, дочь Агаристы, ‒ теперь ламия немного смягчилась и говорила скорее игриво с нотками нежности. Но понять, где была милая шутка, а где угроза, было невозможно. ‒ А за такие разговоры я подумываю заглянуть в храм Эльрафиен, одолжить там плеть для непослушных мужчин! - Ну а как же я, Агариста? Неужели мы с тобой провели четыре месяца вместе и не сможем найти соглашение, что устроит всех? ‒ тяжело вздохнул Ульпий. Спорить с ревнивой ламией, которая была по любому поводу пустить в дело свой хвост дело неблагодарное. ‒ А твои имена... - Что мои имена? ‒ снова угрожающе зашипела Агариста. - Они слишком странные и короткие. Ладно, хочешь Меропея, давай тогда Меропея Ульпия! ‒ предложил компромисс легионер, не желая сдаваться жене без боя. Ламия сначала чуть прикрыла глаза, будто пробуя имя на вкус, а затем поморщилась и недовольно оскалилась. - Звучит просто ужасно! Нет, я бы уж лучше назвала ее просто Эхиния, как звали мою прабабку. Или Офидия как кровную сестру моей бабки, ‒ стала перечислять настойчивая Агариств, загибая пальцы перед носом Ульпия. - Ну Агариста, любимая, люди же должны знать, кто ее отец! ‒ уже чуть ли не отчаянно взмолился легионер, краснея то ли от злости, то ли от возмущения. Попробовала бы эта змеюка быть такой наглой в Риме... Но тут все было иначе. - Первым делом они должны знать, кто ее мать! ‒ мягко, но акцентировано ткнула пальцем в грудь легионера ламия. Чуть позлившись, Агариста успокоилась и расправив волосы, улыбнулась Ульпию. ‒ Ладно, уговорил, придумаем как твое имя добавить. Но мое главнее будет!       Казалось этот спор будет бесконечным, но на удивление в нем не было прохлады или ненависти, как часто бывало в семейных разборках. Здесь же ламия, несмотря на ревность, все же сохраняла определенную мягкость и заботу, пусть и не спешила пускать ее в ход, пока ее любимый не одумается. Сестий и дальше бы с интересом смотрел, на то, что творила ламия со своим мужем, но Амафея утянула его дальше по улицам, которые знала наизусть и могла бы ходить по ним с закрытыми глазами.       Перед прохожими вилось, тянулось вверх большое здание с резными колоннами, что держали высокие своды. Настоящий вырезанный из пещерного камня дворец, лишь немногим уступавший по торжественности дому Ехидны и ее дочерей. На стенах магические кристаллы в постоянном движении подражали движению звезд и луны, завораживающе и притягательно мерцая в общем фиолетовом свете. В стенах и у входа гостей встречали статуи и к, удивлению Сестия то были статуи не монстров, но людей. Публий даже прищурился и пригляделся получше, уж не обман-то был зрения? Но нет, здесь у входа в академию его встречали знакомые любому образованному человеку лица.вот задумчивый Сократ, вот вдохновенный Платон, вот суровый Аристотель, а рядом с ними – мрачный Гераклит и улыбающийся Эпикур. - А что они здесь делают? ‒ подивился Сестий, вглядываясь в столь знакомые фигуры, которые он уже видел в греческих городах. Как неожиданно было увидеть в городе монстров настолько человеческие фигуры, без крыльев, чешуи или рожек. - Ох, это была просьба повелительницы Эфиры. Ты не представляешь, как она измучила свою сестру Ламонику, чтобы та изваяла столь... людские статуи, ‒ вздохнула Амафея, которая была далека от сложных греческих философий и для нее это были лишь странные бородатые старики, замотанные в тряпки. Ламоника привыкла работать с настоящей красотой и многообразием, искусно ваяя могучие крылья или гибкие хвосты.       И действительно, статуи людей-философов с непривычки казались Сестию странными. Здесь повсюду монстры и люди выставлялись в соблазнительных позах, плохо прикрытые одеждой или без нее вообще. Да и зачастую изображали соитие, из них ключом била страсть. А эти мраморные люди были похожи на тех, что он видел в Риме ‒ величественные, обернутые в длинные тоги. - Пусть войдет сюда всякий, ищущий знаний? ‒ прочитал надпись на греческом, что венчала вход над створчатыми и узорчатыми дверями Сестий. Он вспоминал рассказы Цицерона про девизы греческих академий, где напротив кому-то из незнающих вход запрещали. - Да... Повелительница уверена, что знаниями должны обладать все. О, вот кстати она! ‒ указала Амафея на статую из камня, что приглашала войти в хранилище мудрости и знаний.       Да, это определенно была Эфира, но совсем другая. Не было непробиваемых доспехов или огромного меча. Только свиток в одной руке, а вторая тянулась к прохожим, будто предлагая разделить ее знания и мудрость. Мраморная драконица совсем не походила на холодную и грозную Афину, которую всегда изображали в боевом облачении, даже если она венчала вход в академию, где главным оружием были не клинки, а знания. Но стоило отдать должное, здание выглядело величественно и торжественно, как наверняка выглядела и платоновская Академия, уничтоженная Суллой в Афинах.       На это место явно не пожалели средств и усилий. Наверное только Марк Лициний Красс мог бы возвести подобное в Риме на свои богатства и то, зная его, требовал платы. Но тут Амафея спокойно провела Сестия в зал. Ни охраны, ни требований платы за вход в залы знаний, ничего этого не было. Широкие коридоры переходили в столь же широкие залы, разветвляясь подобно лесным тропинкам, уходя то вверх, то вниз. Залы были заставлены полками со свитками, дощечками и книгами, хранившие мудрость, что была древнее самого Рима, а возможно и Греции. В воздухе витала странная смесь аромата необычных чернил и старого папируса, иногда разбавляемая воском.       В одних залах монстры и редкие люди, удобно расположившись на скамьях взахлеб зачитывались свитками и книгами. Некоторые даже выписывали себе какие-то пометки. Cестию довелось однажды побывать в великой Пергамской библиотеке, но она не шла ни в какое сравнение с этим местом. Бродя по этим бесконечным залам, он понимал: Пергамская библиотека, при всем ее великолепии, с ее строгими рядами полок и чопорными хранителями, не шла ни в какое сравнение с этим бурлящим, живым организмом. Здешняя академия была истинным дворцом разума, перед которым творение пергамских царей казалось лишь богатой, но бездушной виллой какого-нибудь патриция. В голове всплывали образы, которые пересказывали путешественники и торговцы, бывавшие в Александрийской библиотеке. Быть может лишь с ней было сравнимо это место по великолепию. Бесконечные знания разных эпох здесь слились воедино. Амафея вела Сестия неторопливо, позволяя осмотреться, вчитываться в надписи, прославлявшие древние знания и мудрость. Эфира собирала в своей академии все знания мира, будь то мудрость Египта или новые измышления римлян, рядом удобно расположились греческие комедии и трагедии по соседству с трактатами философов. Было место и далеким, покрытым для Сестия пылью далекой неизвестности ассирийская и шумерская наука, халдейские исследования звезд и магические тексты огнепоклонников-персов. За многие рукописи в Риме могли торговаться неделями, а тут знания были всем доступны, как сказала Амафея.       От желающих приобщиться к знаниям не было отбоя и летающие между огромными полками гарпии только и успевали выхватывать нужные свитки и ставить на места старые. В других залах немногочисленные работницы – грациозные змеехвостые ламии, чьи хвосты мерно постукивали по полу в такт движению стилуса, соблазнительные крылатые суккубы, то и дело взмахивающие кожистыми крыльями. Были и быстрые ящерки с ловкими лапами, что виртуозно переписывали древние тексты, о существовании которых Сестий и не подозревал. Слишком ценила повелительница Эфира знания и не хотела их гибели, оттого на полках в ряд могло стоять три-четыре одинаковых свитка. Переписывание трудов в Риме было делом долгим и не всегда благодарным и потому обычно поручали рабам. Здесь перья и стилусы быстро летали по свиткам или табличкам. Перенося бесценные знания, чтобы каждый мог их изучить. - Ох, сколько еще это переписывать? Меня дома ждет мой Аврелий, с самого начала дня не были бы близки и не седлал он меня, ох... А я сижу тут в обнимку с этими тонкими, сухими свитками, ‒ вытирая пот со лба произнесла женщина со вьющимися рожками, откладывая в сторону перо, которое истерзало очередной лист папируса. - Сколько понадобится, сестра. Думаешь я слишком рада этому несчастному Гильгамешу? ‒ в ответ прошипела ламия, заканчивая резать клином по глиняной табличке с неизвестным Сестию языком. Наконец она отложила клин в сторону и полюбовалась на результат работы, довольно виляя хвостом. ‒ И не сиди без дела. Нам нужно еще три «О природе» Гераклита написать! - Так я уже сделала это, смотри, вот два этих скучных свитка готовы! ‒ торжествующе, желая выпендриться перед чешуйчатой подругой помахала пергаментом крылатка. Посреди нескольких башен из папирусных свитков выглядывала луноликая дева, настолько погруженная в работу, что казалось ничего не замечала. Но увидев пергамент, она встрепенулась и, улыбнувшись, обнажила острые клыки. Протянув руку, стараясь ничего не опрокинуть, она вырвала свиток у суккубы. И с каждой строчкой чтения улыбка потихоньку сползала с ее лица. - Вы обе чем вообще слушали?! Ты переписала «О природе» Гераклита, а я просила «О природе» Анаксагора! Всех вас домой к своим мужьям помиловаться тянет, вот и думаете не головой, а другим местом! ‒ возмутилась луноликая дева со светлыми волосами и острыми сверкающими клыками, стукнув изящным кулачком по столу так, что одна из «башенок» с грохотом развалилась. ‒ Ох, Тенебрис, сколько же кровищи эти одинаковые и бесконечные тексты у меня выпили! С кем приходится работать... - Эллины, чтобы их всех поимели Гончие! Вроде умные, а названий придумать не могут! И тут тебе «О природе» какого-то Кара и тут снова «О природе» какого-то Парменида! ‒ схватилась за рожки суккуб, готовая их себе вырвать, понимая что теперь ее ждет еще один увлекательный час переписывания текстов. ‒ Лучше бы я устроилась в Храм Удовольствий Исшары, эх. Там хотя бы не скучно! Душа и тело поют в наслаждении, а не страдают из-за этих закорючек! - Вообще-то у Кара «О природе вещей»! ‒ с умным видом деловито поправила подругу ламия которая судя по всему приобщилась к труду великого римлянина. - О, беззаботная и радостная Исшара, зачем мне разбираться, кто из этих бородачей что написал? ‒ обреченно пробурчала под нос незадачливая переписчица, недовольно надувшись. - А затем, чтобы переписывать то, что надо и не перепутать, ‒ не упустила шанса подколоть коллегу ламия, за что тут же получила шлепок сердцевидным хвостом по лицу. Сестий не смог увидеть, чем закончилась сцена, потому что Амафея увлекла его дальше. Стоило бы на досуге как-нибудь заглянуть сюда и посмотреть на мудрость прошлых эпох. Да и Цицерону стоило бы привезти парочку редких свитков, как в Рим вернется. А это возвращение обязательно состоится, рано или поздно.       Пройдя по широким коридорам, они вышли во двор с цветущей и благоухающей садовой рощей. Зеленый плющ щедро обвивал колонны, а в центре журчал и пел фонтан, разбрасывая вокруг мириады радужных брызг. Воздух был напоен ароматами невиданных цветов, сладким и терпким одновременно, и легкий ветерок доносил смех и обрывки разговоров. Возле фонтана, обвившись об него хвостом, над группой монстров возвышалась ламия с золотистой чешуей, которая что-то увлеченно рассказывала собравшимся.       Перед змеедевой устроилась большая компания, там были и уже знакомые Сестию крылатые суккубы, парочка ящерок и громил-орчих, изящных ламий, что обвивались вокруг деревьев. Пара девочек с лисьими ушками и хвостами в это время что-то колдовали, будто соревнуясь кто сможет лучше создать иллюзию гигантской змеи. Несколько юных на вид гарпий сидели на краю крыши, небольшого размера слизь возвышалась в воде фонтана, двигаясь плавно и грациозно, словно в танце. Пара юных кентавриц игриво переминались с копыта на копыто и что-то чертили ими на земле.       В другой части сада перед другой группой стройный и рослый грек, чертя рукой в воздухе какие-то светящиеся цифры и буквы, что складывались в сложные формулы, значения которых не понимал даже Сестий. Ледяные и огненные девы подле него аккуратно выводили другие решения, цифры и знаки, иногда советуясь с наставником. Львица с шипастым хвостом чертила своим жалом фигуры, что-то в них высчитывая.       У Сестия мелькали догадки о том, что тут творилось, но он никак не мог в это поверить. Слишком хаотично, слишком беспорядочно, слишком неправильно, слишком... Свободно? - Что это за... Пантомима? ‒ наконец подобрал подходящее слово Сестий, уж очень происходившее здесь напоминало какую-то уличную постановку из Рима. Или еще больше это походило на безумнейшую вакханалию. - Здесь учатся наши дети, Публий, и не только, ‒ чуть многозначительно произнесла Амафея, указывая на гарпию с пышным коричневым оперением, что совсем не походила на птенца. Или на умудренную долгим опытом и покрытую несколькими шрамами амазонку, которая обучалась метать огненные шары у юной элементаля игнис. Не стеснялась ведь учиться у тех, кто младше. В Риме бы за подобное подняли на смех, не может же ребенок быть умнее взрослых.       Ламия в центре сада произносила какие-то слова и фразы на латыни, на удивление чистой и почти идеальной. Монстры вокруг нее сначала пробовали повторять или выводили прямо на земле слова.       Сначала на неплохой латыни с каким-то северным акцентом заговорила юная, но рослая кобылица, с длинными косами. Она рассказывала про бескрайние травяные моря и призывно предлагала «прокатиться» на ней по великой степи, а за отказ пообещала прокатиться на собеседнике, вызывая смешки у других монстров. Дева с большой грудью и коровьими рожками чуть стеснялась и растягивала слова на непривычном языке, предлагая погулять по зеленым лугам и попробовать лучшее молочко в подземном мире. На удивление, несмотря на какие-то ошибки или двусмысленные фразы, ламия-наставница не перебивала и тем более не пыталась наказать за ошибки, позволяя ученицам говорить как им хочется и лишь потом мягко и вежливо предлагала их исправить. - А зачем мне изучать эти прямые буквы, Эвридика? ‒ подала голос юная девица с коротенькими, едва заметными под черными волосами рожками. Она лениво потянулась, демонстрируя соблазнительные изгибы своего молодого, почти не прикрытого тонкой тканью тела. Тон был дерзкий и нагловатый, по крайней мере для общения с учителем.       Сестий чуть напрягся, прекрасно представляя что будет дальше. Сейчас чересчур болтливая девочка с рожками получит какой-нибудь палкой или сандалией, как это часто бывало в римских школах. Достаточно было лишнего, неосторожного слова, а порой и движения, чтобы учитель покарал нерадивого ученика. Но к удивлению легата, Эвридика лишь улыбнулась. - Ох, Потона, неужели ты не хочешь себе какого-нибудь красавца италика? А ведь их скоро здесь будет видимо-невидимо, целые легионы мускулистых тел, жаждущих ласки и понимания. И что же ты им скажешь, моя прелесть? Будешь мычать и показывать на пальцах? ‒ ласково улыбнувшись, поинтересовалась золотистая ламия, причем в ее словах Сестий силился уловить угрозу, но там была лишь легкая ирония. - Да ну, Эвридика! Есть более простой язык, который понимают все, к чему эти прямые буквы? ‒ игриво вопрошала молодая суккуб, демонстрируя изящные изгибы своего тела, практически не прикрытого. Как, впрочем, и большинства присутствующих. - За этим тебе к прекрасной Пармиссе, это она учит использовать красоту своего тела и наложение чар любви, ‒ улыбаясь отвечала ламия, вспоминая свою страстную суккубью подругу, что учила вещам и позам, о которых в Риме было бы стыдно говорить. ‒ Но ты уверена, что это будет то, чего он хочет? А как потом будешь с любимым говорить? - Хех, хорошо, Эвридика, тогда лучше я сначала попробую предложить ему, а потом покажу, чему научилась у Пармиссы! ‒ не обратив внимания на грубоватую волчицу, возбужденно взмахнула крыльями молодая Потона. - А к чему разговоры, если можно сделать как моя матушка, вот так, а потом так! ‒ прогремела рослая, еще не покрытая изящными шрамами и сложными рисунками, орчиха, имитируя рукой сначала удар, а затем игриво напрыгнув на поверженного «врага». - Да смысл этих мужчин спрашивать! Скачи на них как хочешь, все-равно понравится, а потом сами просить будут! ‒ точно провыла зрелая волчица, которая до того чертила латынь когтистыми лапами.       Поднялся смех, причем Эвридика не стеснялась сама посмеяться над шуткой своей ученицы, чем вогнала Сестия в еще больший ступор. Здесь все было неправильно, все было пропитано духом хаоса и анархии, но было в нем и то, чего многим в Риме не хватало ‒ свобода. И на удивление, вместо беспорядка, который обычно происходил при потере контроля учителем, здесь все было как-то естественно и органично. И ведь видел, как интересно было ученикам слушать Эвридику и ее латынь. Не было вражды, ненависти, презрения или лицемерия, где ученики лишь для вида уважали своих наставников, боясь их палки, а за спиной сочиняли язвительные стишки с обидными прозвищами. - Хоть смеешься, Роксана, а все равно тут сидишь. Вижу по твоим хитрым глазкам, как хочешь себе мужа из этих железных людей! ‒ посмеявшись, иронично заметила учительница, оказавшись перед юной воительницей. ‒ Но что если ты ему проиграешь и это он повалит тебя? Как попросишь его проткнуть себя кожаным, а не железным мечом?       На справедливое замечание не нашлось ответа и дальше Роксана внимательно и с интересом слушала правила построения предложений на латыни. И ведь латынь Эвридики была идеальной, лишь легкий восточный акцент ее портил. Она объясняла много и притом понятно, так как не каждый грамматик смог бы научить. В Риме бы просто повторяли механически фразы и вбивали в себя правила, а здесь монстры сами, при помощи Эвридики пытались рассказать о себе, причем ламия нисколько их не ограничивала в фантазии. - Ох, Эвридика, мне нужно лететь! ‒ встрепенулась молодая Потона, которая так заслушалась, что и не заметила, как огромный кристалл, заменявший солнце начал тускнеть. - Конечно, Потона, передавай привет матушке и скажи ей, что я загляну к ней, принесу тот восточный трактат об искусстве любви! ‒ помахала ей рукой и послала воздушный поцелуй на прощание Эвридика, совершенно не беспокоясь, что ученица покидает ее занятие.       Вспорхнув своими кожистыми крыльями, суккуб просто взмыла над двориком и перелетела через стену Академии. Но на ее место тут же прибежали две гоблинши, игриво подталкивая друг друга. Они явно вернулись от рослой минотаврихи в другом конце двора, где она помогала и учила юных воительниц физическим упражнениям и боевым приемам. А Эвридика, вместо того, чтобы их отчитать или побить за опоздание продолжила свой рассказ.       Это совсем не походило на те римские школы, которую помнил Сестий. Там не было место свободе, а принуждения хоть отбавляй. Учителя, чаще всего озлобленные на весь мир греческие рабы или вольноотпущенники, вымещали свою униженность и нищету на беззащитных учениках, вбивая знания розгами и кулаками. Что калькуляторы, что грамматики, что литераторы были либо рабами, либо вольноотпущенниками, что трудились за жалкие медные ассы. Хорошо было лишь риторам в их школах, но туда попадали не все, лишь те, кто мог достойно платить. И вот выходило, что учащие за гроши учили тех, кто особо и не желал учиться. Будто неявная шла война маленьких бесправных учеников и властных, но униженных неблагодарным ремеслом учителей. Так было в Риме, но и в Греции Сестий видел то же.       Знания не приносили удовольствия, как и процесс их получения, все было сурово, скучно, но надежно и вбивалось накрепко, как вбивается дисциплина в нерадивых солдат в легионе. Как любили шутить в самом Риме, ученики те же легионеры, которыми командует сегодня один, а завтра другой легат. Дисциплина, вбиваемая палками и сандалиями, все что заставляло работать эту систему и этот порядок. Ибо как еще можно было научить тех, кто не желал знаний?       Раздался треск, а затем раскат грома, от которого Сестий инстинктивно обернулся. Девочка с лисьим хвостом стояла у стены дворика перед обуглившейся стеной и смотрела то на нее, то на свои ладони, что выпустили магию такой силы. Вот уж здесь за такое точно должно было прилететь и Сестий уже инстинктивно жалел эту странную девочку. - Ох, какая жалость, Ринну, ты все хочешь покорить силу молний? ‒ сочувственно вздохнула Эвридика, подползая к юной лисичке, которая опустила голову от досады. Поникли и два маленьких хвостика. - Я всегда мечтала научиться большему, чем просто иллюзии и копии. Я хочу метать молнии не хуже Зевса! ‒ чуть стыдливо призналась Ринну.       Вместо того чтобы наказать за попорченную стену, Эвридика легким взмахом руки вернула ее в нормальный вид. А затем, чуть приобняв своим хвостом ученицу встала рядом с ней напротив стены, установив предварительно мишень. В этот день занятий по боевым заклинаниям не было и оттого ламии пришлось немного импровизировать. - И ты этому научишься. Ты уже создаешь молнии. Осталось лишь познать сладкое искусство их укрощения, заставить их подчиняться твоей воле, твоим желаниям. Смотри, Ринну, это кажется сложным, но на самом деле просто. Тебе нужно просто представить, что именно ты хочешь сделать. Почувствуй, как страсть поднимается вверх, по рукам, к кончикам пальцев, горячая, трепещущая, готовая вырваться наружу. Закрой глаза на миг. Представь, как из твоих пальчиков рождается молния, как летят искры и как трещит воздух от грома. И как молния разит твою цель, как падает она ей сраженная, ‒ стала объяснять Эвридика. ‒ Я не волшебница, я сама только учусь. Но помогу научиться тебе.       Ламия закрыла глаза и глубоко вдохнула. Сестий завороженно смотрел на то, что получится. Ведь если Ехидна одарит его своей силой, он сам сможет творить чудеса не хуже жриц Гекаты или даже самих богов. Да, дерзкие мысли крутились в голове легата, но они требовали и внимания к урокам Эвридики.       Ламия чуть напряглась. Ее ладони дрожали, и тело тоже, будто текла, неслась в ее жилах энергия. Затем вспышка и золотая молния с треском вырвалась из ее ладони, угодив точно в цель. Завораживающе и впечатляющее зрелище, которому заулыбалась сама Эвридика, открывая глаза. У нее получилось. Да, разряд был слабым, но сбить с ног какого-нибудь врага мог запросто.       Ученицы и зрительницы в восторге зааплодировали такому представлению, а Эвридика с улыбкой им поклонилась, будто артистка. Но главное, она улыбнулась юной лисичке и взяла ее за руки. - Вот видишь, Ринну. Это не так уж и сложно. Ты должна попробовать! Закрой глаза и представь как разит, как гремит молния. И как разит она цель, ‒ повторила свою инструкцию ламия, встав за спиной лисички и направляя ее ладони на мишень.       Юная заклинательница послушалась и закрыла глаза. Пушистые хвостики чуть дрожали, выдавая неуверенность. Но вот снова по телу будто помчалась энергия, приливая к рукам. Снова вспышка и треск, не столь яркая и не столь громкая. Молнии неопытной девочки были медленнее и летели золотистыми струями, а не единым потоком. И снова поражена цель, хоть и Ринну попала чуть в сторону. Открыв глаза и увидев успех, лисичка подскочила от радости и бросилась на шею Эвридике, обнимая ее как короткими ручками, так и двумя пушистыми хвостами. - Спасибо, спасибо, Эвридика! Ты самая лучшая! ‒ в восторге благодарила ламию лисичка и так бурно, что Эвридике даже стало неловко. Она прижималась к наставнице всем своим маленьким тельцем, что-то восторженно лепеча и покрывая ее лицо и шею быстрыми, влажными поцелуями. - Конечно, приходи через день, там как раз вернется Эвринома из подлунного мира, и уж она тебя обучит настоящему колдовству, ‒ чуть покраснев от похвалы, предложила ламия.       Это все было слишком необычно и странно. Ученики тут занимались тем, чем хотели и за ними не было строгого надзора. Учителя прекрасно понимали то, чему учили и с удовольствием делились знаниями с незнакомыми ученицами, каждую из которых они воспринимали как свою дочь или младшую сестру. Сестий еще с удивлением смотрел как Эвридика продолжала объяснять сложные правила латыни, а грек чертил перед ученицами звездное небо, показывая как движутся планеты, луна и солнце, которых они наверное и никогда не видели. Столько вопросов было у легата и столько он хотел получить ответов, что не удержался от вопроса.       На Сестия уставился десяток другой любопытных глаз, а иногда не только любопытных. Амафее пришлось аккуратно погладить лапой рукоять меча, дабы особо распаленные и любвеобильные монстры перестали пожирать Сестия взглядом, воспринимая его как потенциальную добычу, на которой можно опробовать новые навыки. Ламия с зелеными глазами смотрела без жажды, похоти или удивления, скорее с интересом, будто оценивала незваного гостя. - Как здесь хоть чему-то можно научиться?! ‒ не сдержал удивленного возгласа Сестий. Его римское сердце привыкло к дисциплине и порядку и такая анархия, такой беспорядок вызывали какое-то глубинное отторжение. Но что-то в этом организованном хаосе, в беспорядочном порядке его подкупало. - Здесь можно научиться многому, от цифр и уравнений до истории и тайн вселенной, мой римский амикус! Даже познать все секреты удовольствия и наслаждения. Такие секреты, о которых ваши римские матроны и греческие философы даже не смеют шептаться в самых потаенных уголках своих душ, ‒ улыбаясь, спокойно и вежливо ответила ламия, на мгновение оставив своих учениц, чтобы поговорить с легатом. - Я Эвридика, служительница храма. Да это именно храм, мудрой повелительницы Эфиры. Здесь мы никого не принуждаем к знаниям и каждый волен учиться тому, чему хочет сколько угодно и как угодно. Какой прок от ненужных знаний, вбиваемых палками? - Этак никто не захочет учиться и узнавать новое. Я видел стольких детей, которым не нужны были знания, но их им учили. Раз за разом учили сложным словам и формулам, учили безликим именам консулов и годам их правления. Но это запоминалось! ‒ все равно вопрошал Сестий, у которого местная система не укладывалась в голове. Но стоило признать, она выглядела рабочей. ‒ А без дисциплины знаний не получить, они не закрепятся, да и слушать без страха, без угроз не станут. - Вовсе нет, господин Сестий. Знания это такая же потребность, как пища и вода. Они необходимы для всех. Просто может быть не всем нужны все знания сразу? Или быть может настоящие, нужные знания под запретом и доступны лишь избранным? ‒ спокойно отстаивала свои идеи ламия, виртуозно рисуя в воздухе узоры и символы. - Но чему можно научиться без дисциплины и порядка? Попробуй, научи сотню взбалмошных детей, которым ничего кроме беготни не интересно. А учиться ничему не хотят, ‒ продолжил легат, правда уже не так уверенно, как начинал этот разговор. - Именно, амикус, не хотят! Значит им просто нужны другие знания. Я это признаю. Мне бы хотелось, чтобы меня всем слушали и всем я была интересна. Но что поделать, если Федиме больше хочется выучить арамейскую вязь, чтобы прочитать древние тексты о месопотамской любви, а не латынь? Не палками же ее за это бить и не хвостом же душить, принуждая к «правильным» знаниям? ‒ усмехнулась Эвридика, глядя на молодую арахну, что изучала какой-то восточный язык в одной из книг. ‒ Поверь, амикус, я была в твоем мире и видела, как учат там. Там нет воли, нет свободы, что царит здесь. Тут каждый выбирает сам, чему хочет учиться и что хочет знать. Поверь, лучшие знания те, которые сам хочешь получить. Посмотри сам, тут есть и умудренные жизнью и те, кто лишь собираются ее познавать. И все пришли сюда за знаниями.       Сестий замолчал, пытаясь понять смысл сказанного. Как можно было чему-то научиться без дисциплины и контроля? Как можно было справляться без них? Без палок, без угроз и постоянных оскорблений? Но тут этого и близко не было, даже намека. И вряд ли Эвридика ловко притворялась, нет. Она и вправду была готова помочь каждому и поделиться своими знаниями. - И в чем смысл учить скопом всех вместе? ‒ не удержался от колющего вопроса легат, с трудом себе представляя даже приличную римскую школу, но где взрослые учились бы вместе с детьми. - А в чем смысл учить всех раздельно? Так даже лучше, старшие могут поделиться опытом с младшими, а младшие поделятся своим нестандартным взглядом со старшими! Знания ведь не про возраст. Я видела и смышленых детей и старых, покрытых сединой невежд, мнящих себя мудрецами, ‒ спокойно разложила по полочкам ламия так, будто такие вопросы ей задавали постоянно. ‒ Ты бы еще предложил отдельно мальчиков и девочек учить! Причем одних лучше, а других хуже.       Сестий не нашел что ответить. Теперь ему было даже как-то неловко не столько за себя, сколько за Рим. Да, господствовавшая там система сейчас в глазах легата быстро теряла свою идеальность, непогрешимость, а главное, незаменимость. А Эвридика, поправляя прекрасную шевелюру, продолжила. - Знаешь, амикус, учить, делиться знаниями здесь тоже почетно. Раньше сама Эфира часто бывала здесь. Да и сейчас редко, но заходит. Правда тогда тут не всегда хватает мест, ‒ чуть хихикнула ламия, вспоминая, как битком здесь бывали забиты и скамьи, и сад и крыша, когда появлялась покровительница академии. ‒ Я ведь училась у нее, когда только пришла сюда. Помню мы с ней два часа тут спорили, обсуждали дуализм души и тела в трудах Платона, разбирая по косточкам слова и до хрипоты споря об их смыслах. Ах, знаешь, как мне такого не хватало в прошлой, блестящей и роскошной, но такой пустой и бессмысленной жизни?       Настала очередь Эвридики предаться прекрасным и приятным воспоминаниям. Эфира умела просто и понятно доносить до всех свои мысли, а глубина их была глубже Эвксинского Понта. Перед ней преклонялись, ее почитали и превозносили. Но сама Эфира всегда скептически к этому относилась. - Вы цените мой ум и мою мудрость. Но даже я не могу знать всего и дать ответы на все вопросы. Я не безгрешна и могу ошибаться как все. Лишь постоянный поиск, постоянное изучение тайн мира дают ключи к знаниям. А вовсе не титул мудрейшей и всезнающей, ‒ так говорила на одном из выступлений Эфира. ‒ Все вы должны уметь пользоваться собственным разумом и не бояться этого.       Причем в отличие от многих мудрецов и наставников, Эфира совершенно не боялась дискуссий, но всегда была в них тактична, а не горделива и надменна. Всегда выслушивала несогласных и пыталась показать им их заблуждения при помощи разума, а не эмоций или страха, не пыталась задавить оппонента авторитетом. Эх, как бы Эвридика хотела быть похожей на нее. На ту, что навсегда и коренным образом изменила ее жизнь. И изменила к лучшему. - Она мудрейшая из нас, но... Она не кичится своими знаниями, своей мудростью. Она делится ими со всеми не с высока, как в моем Фасисе торгаши и богатеи подавали нищим. Или как патроны в твоем Риме «великодушно» одаривают клиентов. Нет, она делится ими как твой близкий друг, не принижая и не попрекая тебя за незнание. Она по-дружески тянет руку, желая вытянуть тебя из болота безграмотности и невежества, ‒ поделилась воспоминаниями Эвридика, с придыханием и гордостью, что ей довелось так поговорить с самой повелительницей. - А почему, Эвридика, ты решила делиться знаниями? И откуда тебе так много было известно? ‒ на этот раз задала вопрос Амафея. Ламия знала чересчур много для обычной женщины и тем более для монстра, которая родилась в этом городе. - Долгая история, достойная трагедии. Ну или комедии, ‒ усмехнулась Эвридика, покачав головой. По крайней мере ей было не так стыдно и тяжело вспоминать прошлое, как Амафее. - Это как же? Эвридика никогда об этом не рассказывала! ‒ встрепенулась боевитая и горделивая Роксана, чьи глаза запылали жаждой знаний. Воительница быстро поправила непослушные и распущенные волосы и грохнулась на скамью, ожидая услышать повесть наставницы.       Эвридика явно не планировала этого разговора и даже чуть замялась, отводя взгляд в сторону. А затем, прокашлявшись, начала. - Ох, ну если хотите, поведаю вам рассказ о жизни своей. Моему положению многие бы из вас или ваших матерей завидовали черной ненавистью. Ведь честно большинство из нас изгнанницы, отступницы, блудницы и разбойницы. А я... Как-никак, а перед вами та, чье имя третье по числу упоминаний на Фасиском Керамике! Если будете в том славном городе, посмотрите и увидите, если его еще не стерли. Ведь для моих любимых клиентов я как полтора-два года мертва, ‒ начала издалека, Эвридика, пытаясь сделать рассказ более интересным, понятным и живым. ‒ Я зарабатывала от дидрахмы в день, раза в два больше чем какой-нибудь гончар, меня почитали и уважали, как почитают изысканную гетеру. Мои покои ломились от шелков, благовоний и драгоценностей, а у моих дверей толпились самые знатные и богатые мужи города.       Многие присутствующие ученицы понимающе склонили головы, слушая наставницу. В город Ехидны попадали в основном или случайные гостьи либо изгнанницы, либо отчаявшиеся женщины. Найти здесь кого-то из верхов, да еще и добровольно пришедшего было сложно. Проще посчитать количество звезд на небе, чем встретить в подземелье людского царя или царицу, да даже аристократия здесь была редкими гостями.       Для некоторых слушательниц правда не ясно было, кто такие гетеры, а вот Сестий знал хорошо. По сути похожи были они на блудниц, но не презираемы, а почитаемы и уважаемы за свой ум и свои знания. Нередко из богатых семей, эллинки избирали такую, относительно свободную и обеспеченную жизнь. А уж для рабынь и наложниц это был предел мечтаний, да и для некоторых замужних тоже. Их спутниками часто были богатые и знатные люди, желавшие спросить совета или приобщиться к высокой культуре. Даже близость, и в той гетера могла по воле своей отказать. И как женщина столь почетного статуса оказалась здесь? - Жизнь гетеры обеспечена и красива. Мне не на что было жаловаться, не ведомы мне были голод или насилие. Признаться, свысока я смотрела на остальных. Но даже богатая гетера может так и не обрести счастья, ‒ вздохнула Эвридика, стыдливо посмотрев куда-то в землю, а потом продолжила повесть. ‒ Я не получала того, чего хотела. Пусть гетера и уважаема, но она все же игрушка, которую покупают богатеи для удовлетворения своих прихотей. Я декламировала стихи Сапфо, вызубрила наизусть диалоги Платона и цитировала Аристотеля, но... - Ох, Эвридика, ты не поверишь как дорого дала бы моя несчастная матушка за твою прошлую жизнь, ‒ вздохнула и чуть всхлипнула молодая сирота-гарпия Мелия. Ее историю тут знали все и все жалели несчастную девушку, чью маму на ее глазах убили разбойники, а сама она лишь чудом выжила. Забившись в пещеру она ждала своей смерти от рук злых людей, но тогда нашла и спасла ее повелительница Филомела, забрав в чудный город. Будь ее мать богаче, не должна была бы стирать ноги в кровь, бродя по горам с дочерью в поисках трав. - Я понимаю, Мелия. Мне все бы вы позавидовали и мне от этого стыдно. Но, поверь, даже утопая в роскоши, я не чувствовала себя счастливой. Да, тебя ценят, да, тобой восхищаются, но тебя ли? Твою ли душу? Нет! Все мои покровители видели во мне лишь куклу, игрушку. Им нужна была красивая оболочка, умная обертка для их собственного тщеславия. Да, дорогую и ценную, но все же вещь. Никому не было дела до того, что я действительно думаю, что я чувствую. Как будто ум твой вовсе не твой, а чужой, ‒ покачала головой Эвридика и своим хвостом приобняла юную гарпию. ‒ Повторять заученные стихи и мысли философов, даже если ты не согласна с ними за деньги. Я хотела большего, я хотела обрести настоящую свободу, чтобы ум мой служил мне и тем, кого я люблю, а не скучающим аристократам. - И как же такая уважаемая женщина попала сюда? ‒ учитывая рассказ Амафеи, Сестий ожидал какой-нибудь мрачной истории и от Эвридики, но ламия улыбнулась. И в этой улыбке была как радость, так и ирония, переплетенная с грустью. - Ох, я бы ни за что сюда не попала и столько всего бы потеряла. Если бы не две мои «роковые ошибки»... Я влюбилась. Да, и не смотри на меня так, амикус. Или ты думаешь, раз я гетера, то я не способна была на любовь? ‒ Эвиридика чуть приободрилась, поймав удивленный взгляд Сестия. ‒ Я не горжусь тем, что я делала раньше. Мне приходилось продавать свой ум, а порой и свое тело. Но я хотела однажды с этим покончить. А еще я слишком много о себе возомнила и позабыла про свое место. - О чем ты, Эвридика? Ведь тебя же все эти слабаки любили и уважали! ‒ с удивлением воскликнула Роксана, ударив кулаком об кулак. - О том, я решила обучить своих подруг чтению, собирала их у себя, обучала наукам и их детей. Это бы мне простили, но я еще посмела оспорить кое-что из Аристотеля, когда проводила время со жрецом Зевса. А там и про мою любовь он прознал, ‒ Эвридика тут усмехнулась, живо вспоминая свои последние дни в статусе гетеры. Вот уж трудно тогда было поверить в то, что было после. ‒ Он решил будто проучить меня, обвинил в колдовстве и в том, что я развращаю детей и женщин. Старик предлагал мне либо стать его женой, либо судиться со всем городом. Да, я была знатной гетерой, но что слово дорогой блудницы против главного жреца, который мог купить меня в рабство? Я отказалась и решила сражаться, но никто из моих богатых покровителей не заступился за меня. Ведь нашлись другие, более податливые гетеры. А меня принудили принять яд, прямо как мудреца Сократа.       Эвридика усмехнулась этой горькой иронии, вспоминая великого философа, которого жители Афин приговорили к смерти за его идеи. Помнила она как просила о помощи богатых торговцев и архонтов и как те отворачивались от нее. Как пыталась воззвать к справедливости, показав свой ум и свои знания, но получила новые обвинения. В один день она будто была низвергнута с Олимпа в самые глубины Тартара, забытая и преданная всеми. Всего лишь гетера, которую легко было заменить, будто она была лишь деталькой в механизме. Да дорогой, но все же деталькой. Один день и не было больше богатого дома и нажитого состояния, роскошных обедов и любимых свитков. - Все же один нашелся, кто выбрал меня, а не деньги и власть, ‒ взгляд Эвридики упал на молодого мускулистого грека, который в это время решал какие-то уравнения с другой группой монстров, рисуя цифры на земле. Уловив ее взгляд он поднял голову и тепло улыбнулся Эвридике. ‒ Главк не обязан был жертвовать всем, но он единственный, кто еще тогда видел во мне не просто гетеру. Он видел во мне женщину, желающую любви и признания. Он помог мне сбежать и мы ушли в горы. Мы были готовы сгинуть от холода или голода, но сделать это вместе, не предавая друг друга. А потом во время ночей в одной из пещер нас нашли стражи Ехидны и привели сюда.       Она бы никогда не забыла ту ночь, когда она возносила мольбу богам. Нет, не о спасении, а о милости и быстрой смерти. Как засов тяжелой двери открылся и ожидала она увидеть палача с чашей цикуты. Но на пороге стоял молодой Главк ‒ сын торговца зерном. Тот, с которым она всегда хотела быть вместе. Ради которого могла бы и отказаться от уважаемого занятия. Помнила как миновали подкупленную стражу, как бежали от преследователей в горы с пожитками. Как голодали и делили между собой жалкие крохи, прихваченные с собой. Но они были вместе. Всегда.       Главк, закончив рисовать очередную формулу подошел к Эвридике и нежно обнял ее, обвив со спины руками. Сестий никак не привык к тому, что в этом городе любовь выражается столь свободно. А Амафея вместе с ученицами Эвридики с умилением смотрели на эту пару. Они и до встречи с Ехидной смогли доказать, что любовь способна победить все и Главк не стеснялся ее при всех демонстрировать. - Эвридика, дорогая, занятия скоро закончатся, ‒ коротко и нежно прошептал ей на ушко Главк. Теперь они были вместе и никто не смог бы их разлучить. Прошлая жизнь осталась позади, но молодой грек совершенно не жалел, что променял богатства отца и свой город на прекрасную и умную Эвридику. - Ох, Главк, подожди еще немножко, ‒ с алых губ ламии сорвался стон удовольствия, а кончик хвоста чуть задрожал в возбуждении.       Сестий должен был уже перестать этому удивляться, но ничего не мог с собой поделать и смущенно отвел глаза в сторону. То как Главк обнимал любимую, а та оплела его своим хвостом и как их губы жадно, нетерпеливо соприкоснулись в долгом, глубоком, полном нежности и неприкрытой страсти поцелуе. Все это происходило у всех на виду, без малейшего стеснения. Строгим и консервативным римлянам показалось бы, что блудница из лупанария заловила жертву в свои сети. Но здесь была любовь, которую не нужно было прятать от посторонних глаз. Выражения которой не стоило стесняться.       Главк, нехотя, все же разжал объятия и отошел к фонтану, позволяя Эвридике довести свою повесть до конца. - Да, такая вот получилась у меня жизнь. С вершины я пала, но пала, чтобы подняться выше небес. Здесь я смогла найти себя настоящей и стать той, кем я всегда хотела. Здесь меня никто не осудит за мои идеи и мои знания. Здесь мой ум служит лишь мне. И вы тоже, мои маленькие сестрицы свободны, ‒ обратилась уже ко всем своим ученицам Эвридика, что с интересом слушали ее рассказ. ‒ Лишь освобожденный ум может возвыситься и превзойти тех философов, что Эфира поставила у входа.       Сестий слушал с не меньшим интересом, сжимая рукой свою тогу. Но что-то в словах Эвридики резало римский слух, не позволяло до конца принять ее слова. - Не верю. Не думаю, что возможно превзойти Платона или Аристотеля. Или Лукреция Кара. Такие гении рождаются лишь раз или два в столетие, не иначе как они одарены богами. Иначе почему мог додуматься до того, что для других навсегда останется тайной? ‒ задал вопрос Сестий. Он хотел промолчать, но любопытство внутри взяло верх. Зато теперь Публий понял всю дерзость рассуждений Эвридики. - Повелительница Эфира так не считает. Она думает, что великие и мудрейшие кажутся нам великими и мудрейшими, потому что мы стоим на коленях. Ведь с каким придыханием в моем родном городе заезжие италики и коренные эллины превозносили мудрость Лукреция Кара и Аристотеля так, будто осмеивая саму мысль о том, что можно встать вровень с ними. А я считаю, как и моя повелительница, что каждый может и должен стать Аристотелем, Платоном или Лукрецием Каром. Каждый может и должен подняться до уровня мудрейших и великих, ‒ спокойно и совсем не смутившись дала ответ Эвридика. Да так уверенно и впечатляюще, что даже грубоватая Роксана не устояла и похлопала своей наставнице.       Больше вопросов у собравшихся не было. Эвридика тепло обняла и попрощалась с каждой ученицей, еще раз шокировав Сестия. Академия работала постоянно, но вот занятиям приходил конец. Да, Эвридика провела их не совсем как планировала. Но не было видно горечи или разочарования. Нет, было удовольствие. А с каким уважением и любовью теперь смотрели на нее ученицы.       Последней была грубоватая Роксана. Обняв ее, Эвридика поползла к Главку, чтобы вместе отправиться домой. - Прощай, Публий Сестий. Я надеюсь Ехидна в тебе не ошиблась и ты принесешь свободу и счастье людям. Как то, что обрела я здесь. Свободу быть собой, любить без оглядки и познавать без страха. – С этими словами она вновь повернулась к Главку и, с тихим, счастливым смешком, стала медленно, нежно, опутывать его своим сильным, гибким хвостом, готовясь увлечь его в их укромное гнездышко, полное любви и мудрости.       Сестий тепло попрощался с Эвридикой и Главком и вместе с Амафеей отправился к выходу, перегруженный впечатлениями. Да, он не увидел наверное и доли этого необычного города. Но и этого было достаточно, чтобы понять, что несет Ехидна и чего она хочет. В новый мир все-равно было тяжело поверить, слишком уж он отличался от родного Рима. Но теперь у него был ориентир, была идея. Которую надо было донести до людей.

******

      Противник все никак не решался давать сражения. Места, по которым проходило войско Куриона были лишь недавно оставлены нумидийцами. Но это лишь подстегивало решимость пропретора нагнать и разгромить врага. Судя по следам они отставали лишь на несколько часов от воинства Сабурры. Казалось вот-вот за рекой, рощицей или холмом войско Куриона настигнет и уничтожит врага.       Но прошло четыре дня похода, а догнать врага не выходило. Плодородные земли постепенно высыхали, перетекая в каменистую пустыню. Передовые отряды отчетливо чувствовали обжигающее дыхание великой пустыни, доносившееся до войска Куриона. Значит граница с Нумидией была в каких-то двух-трех днях пути. Одно это радовало многих легионеров, ведь через два-три дня можно будет покинуть это проклятое место, где было жарче, чем у кузнечной печи. Многие уж втайне просили богов, чтобы треклятый Сабурра сбежал обратно в Нумидию.       Войско входило в очередную долину, вокруг которой вырастали покрытые редкой травой холмы. Чуть вдали у небольшого ручейка раскинулась редкая рощица, в которой кажется созревали оливки. Массива уверенно ехал впереди походной колонны, приближаясь к узкой тропе среди холмов. Солнце хоть и опускалось в закат, палило оно нещадно. Нигде в Италии или на Сицилии не было так жарко, как даже в здешней тени. Курион ощущал, как липла туника к телу, как шлем с каждой секундой тяжелел и давил голову вниз. И ведь не было видно жаре этой конца и края. - Нам далеко еще, нумидиец? Четвертый день уже пыль глотаем, а из находок только брошенный лагерь Сабурры, ‒ с плохо скрываемым недовольством поинтересовался Курион. Он ожидал встретить нумидийскую рать в одном, в худшем двух днях от Баграды. Но нумидийская армия, о которой ему рассказывали будто испарилась без следа, как пролитые на здешнюю землю капли воды. ‒ Ни одного даже чесоточного разведчика за все дни. - И вправду ни одного, ‒ покачиваясь на лошади, произнес старый легат Рулл. Прищуриваясь он смотрел по сторонам, по холмам по рощице, будто пытаясь разглядеть что-то, скрытое остальных глаз. И если Куриона отсутствие врага скорее раздражало, то вот старого легата скорее настораживало. - Нумидийцы те еще трусы, господин пропретор. Они наверняка уже удрали к самой границе, ‒ пожал плечами Массива, что возглавлял колонну. Он выехал чуть вперед и, описав дугу перед римскими воинами, вернулся к Куриону. ‒ Надо будет разведать за холмами, если все спокойно, я бы предложил там разбить лагерь и продолжить путь утром.       Курион, снимая шлем, чтобы вытереть всю выступившую влагу, устало кивнул. Пусть он был на лошади, в отличие от своих солдат, долгий переход и невыносимое солнце утомило его. Дальше сил идти у большинства практически не было. Привал и отдых напрашивались сами собой. Нужно было лишь дойти до холмов и занять их, а дальше можно было спокойно поесть и отдохнуть после тяжелого дня.       Массива вдруг резко поскакал вперед, будто его конь обезумел. Не успели Рулл и Курион сообразить, что происходит, как увидели стремительно спускающиеся с холмов облака пыли и песка. Двигались они стремительно и обрушились на римлян столь же внезапно, как и появились. Поднялся шквальный ветер, какой Курион видел лишь в бушующем море. Бесчисленный песчаный вихрь закружил вокруг воинов.       Ветер пытался сорвать и унести знамена, вырвать гребни у шлемов, казалось даже людей пытался он унести с собой. Легионы не успели толком построиться в боевые порядки, как потеряли друг-друга из виду. Легионеры прятались за своими щитами, надеясь спастись от песчаной бури, что колола глаза, забивала нос и рот многочисленным воинам. Курион и Рулл не могли толком отдать какой-либо приказ, ведь стоило открыть рот, как он тут же набивался хрустящим песком, а вихрь так и норовил свалить их с лошадей. Но песок оказался наименьшей проблемой римлян.       Буря, казалось, бушевала целую вечность, хотя вряд ли длилась больше двадцати минут. Резкий шквальный ветер стих столь же внезапно, как и поднялся. Пыль оседала, а обсыпанные и измученные песком легионеры приходили в себя, продирая глаза от заносов. Массивы и след простыл, нигде не было видно проводника. Но хуже всего было даже не это. Ранее пустовавшие холмы стремительно занимали сотни и тысячи всадников при поддержке легко одетых пехотинцев. Со всех сторон взметнулись синие полотнища нумидийцев. Кривые мечи, заостренные дротики угрожающе сверкали на солнце, требуя римской крови. С хвоста римской колонны стали доноситься, долетать отчаянные крики о всадниках, что перекрывали единственный путь к отступлению. - Ловушка... О боги, ‒ прошептал себе под нос Курион, смотря с приоткрытым ртом на взявшихся будто из-под земли нумидийцев. Что же, он хотел их догнать и сразиться с ними и вот его желание исполнилось. Скрибоний будто заглянул в глаза Медузе и теперь без движения сидел на лошади, понемногу осознавая масштаб катастрофы, которая грозила ему и нескольким тысячам римлян. - Подлый предатель! ‒ выкрикнул старый легат, который никогда особо не доверял Массиве. И если Курион превратился в статую, то Рулл лихорадочно скакал вдоль рядов опешивших и растерявшихся римлян, выкрикивая команды. ‒ Воины, живо перестроиться! Щитами к противнику, выстроиться квадратом! Первые когорты развернуться назад!       Рулл пытался организовать растерявшуюся армию, но один он сейчас отдавал команды. Курион молчал и лишь что-то шептал под нос. Тем временем нумидийцы на лошадях хлынули вниз с холмов, приближаясь стремительно и неумолимо, будто морская волна. Грохот копыт и ржание лошадей заглушили крики старого легата и немногочисленных центурионов, кинувшихся строить солдат. Со всех сторон спереди и с флангов и даже с тыла на римлян посыпался град стрел и дротиков. Нумидийцы как чувствовали, что надо бить сейчас и били нещадно, внося хаос и сумятицу в римские ряды.       Понимали пустынники, что если не сомнут, не запугают римлян сейчас, дальше придется ковыряться с огромной черепахой. Всадники двигались в своей смертоносной карусели, беспрерывно и нещадно осыпая римлян копьями. Некоторые отряды конников на всем ходу влетали в неорганизованные и дезориентированные походные колонны, прошибая в них коридоры, будто червь, прогрызающий яблоко. Над римскими порядками звенели хаотичные трубные сигналы и противоречивые приказы растерявшихся командиров. - Трубите сбор, не распадайтесь, держите строй! ‒ орал что было сил Рулл, поскакав в центр походной колонны, чтобы организовать перестроение. Римский командир был лакомой мишенью для нумидийских воинов и пришлось старику прижиматься к лошади, чувствуя над головой свист стрел и копий.       В таком вихре и головы было не поднять. Как только всадники отступали, в глаза тут же бил песок. Поднимались новые пылевые вихри, будто колдовство какое нечистое. А как только песок оседал, возвращались смертоносные конники с новыми копьями и стрелами, продолжая щедро осыпать ими римлян. В ответ летели лишь редкие пилумы или стрелы, которые столь же редко находили цель. Увереннее всего себя чувствовала голова римской колонны. Первые когорты выстроились непробиваемым квадратом, а из центра, из-за спин легионеров сыпали стрелами небольшие отряды лучников. - Курион?! Где ты, Плутон тебя побери?! ‒ только сейчас, пытаясь организовать прорыв обратно к Баграде, заметил пропажу Рулл. Срывая немолодой и хриплый голос кричал старый легат, не понимая, куда провалился пропретор со своей лошадью. Лихорадочно бегали глаза по земле, выискивая его среди павших или раненых, но не было его среди них. Лишь в небольшой роще он мог пропасть.       Пошатываясь и отплевываясь от песка старый легат Рулл кое-как доковылял до заветной рощицы, где вихрь был уже слабее и копья не свистели рядом, пытаясь снести голову. Дрожь в руках, на миг пленившая легата, ушла. Сюда же отходили раненые или их относили соратники, оставляя на жарком песке алые полосы. Некоторые пытались пересечь рощицу и сбежать через нее, но Рулл видел тщетность этих попыток. Легионеры выстроились полукругом спиной к редким деревьям и так держали оборону, дожидаясь возвращения командиров.       Курион сидел без движения, подобно мраморной статуе на своем плаще. Взор потускневший стеклянных глаз был устремлен куда-то вдаль. Ни ветер, ни песок не могли вернуть его обратно из размышлений. Шум сражения, крики раненных и стоны умирающих, лязг металла. Свистели редкие дротики и стрелы. Но Скрибоний будто ничего этого не слышал. О чем он думал сейчас? О том как не послушался советов старого легата? Как был ослеплен славой и жаждал быстрой и легкой победы? Как повелся, словно ребенок на сладкие речи и посулы пустынного варвара, который теперь небось осыпал вчерашних благодетелей копьями? - Я погубил всех нас... ‒ безжизненным голосом прошептал Курион. Его пальцы хваткой мертвеца вцепились в ножны меча, да так что костяшки были белее альпийских вершин.       Из рощицы можно было наблюдать ужасающую для любого римлянина картину. Стройные ряды когорт трескались и рвались, будто туника, надетая не по мере. Отдельные легионеры вываливались из строя и пытались спастись бегством. Но нумидийские копья и стрелы настигали их, разя без пощады. Остальные держались, терпели и ждали приказов, которых все не было. И Рулл, видя это, попытался привести в чувство Скрибония и отступать вместе с ним обратно к своим. - Пропретор, очнитесь! Курион, да что с вами такое?! Не время казнить себя, время действовать! ‒ в отчаянии заорал на пропретора легат. Однако Курион не повел и ухом, не дернулись в движении брови. Не заискрила жизнь в стеклянных глазах. К чести Куриона, бежать он не пытался. Скорее наоборот, обратился в камень подобно Аглавре. В его пустом взгляде отражался бегущий ручеек рощи. Едва вздымались от дыхания грудь и спина. Словно умер или уснул африканский пропретор. И это пугало Рулла больше всего. - Рулл? Ты здесь? ‒ неожиданно подал голос Курион. Голос оратора угас и остыл, будто говорил он из-под могильной плиты. В его словах не было страха, гнева, ярости. Вообще ничего не было, будто Курион читал будничный и опостылевший отчет. И все же в голосе вновь пробуждалась жизнь. - Рулл, прости меня. Собирай людей и уходи. - Пропретор, о чем вы говорите, нам нужно срочно уходить! ‒ попытался перекричать шум битвы и вразумить сицилийского наместника старый легат, рискуя сорвать голос. - Клянусь Минервой, я собрал пару когорт, только приказ дайте и мы пробьемся обратно к реке!       В застывших без жизни глазах проносилась вся жизнь Скрибония. Его дружба с Антонием, гулянки, которым позавидовали бы Бахус и Лукулл. Узкие, переполненные улицы Рима, которые тянулись следом за своими вождями Клодием, Антонием и Курионом. Как на Форуме били они вместе единым кулаком врагов народа и как бешеных собак забивали продажных магистратов. Похороны отца и Клодия и луч света в виде подаренного Фульвией первенца. Но теперь первенцу быть сиротой, а его любимая овдовеет второй раз. Все это казалось таким далеким, словно вымысел, словно чужая жизнь, которую Скрибоний созерцал в театре.       Курион спокойно и медленно покачал головой, будто стряхивая с себя сор. Его глаза ожили, но остались холодными. Огонь в душе пропретора погас, сменившись на ледяное спокойствие и какое-то... Безразличие. - Рулл, я не могу. По моей вине погибли сотни и погибнут еще тысячи. Я не могу вернуться в Рим с кровью тысяч его сынов на руках. Я не смогу смотреть в глаза тысячам вдов и матерей, что будут оплакивать родных по моей вине. Ведь это я виноват в случившемся. Я поверил этой змеюке! Клянусь Юпитером, погибну, но к Харону его прихвачу! ‒ постепенно пропретор восстанавливался после оцепенения. Если сначала говорил мертвенно и холодно, то постепенно в нем разгорелась ярость. Будто лицо его само приобрело прежние цвета. Но огонь быстро затух, вновь сменившись холодом. - Да бросьте, пропретор, откуда вам было знать! Если на то пошло, то и я виноват, что не отговорил вас! Не играйте в героя, во имя Юпитера и Марса! ‒ проревел старый легат, пытаясь перекричать лязг мечей и стоны павших воинов. Но упрямству или обреченности Куриона сейчас не было равных на тысячи стадий вокруг.       Однако Курион не повел и бровью, еще больше пугая Рулла ледяным спокойствием. Или то было принятие своей судьбы ‒ безразличие к ней. Курион словно решил для себя, что все уже закончилось, что ему не выбраться отсюда живым. А если он и выберется, то он все равно будет мертв. И это придавало ему сил. - Я должен был довериться тебе, но я был слеп. Я видел перед собой огромную славу и позволил амбициям загнать себя в ловушку. Рулл, я приказываю тебе отступай отсюда, спаси как можно больше людей. И если тебе удастся добраться до Цезаря то передай ему... Что ты был прав, ‒ потихоньку лед в душе и сердце Куриона таял. В его словах теперь перемешались горечь и обреченность, разбавленные чувством вины. Он посмотрел на Рулла своими ожившими глазами и от этого взгляда старому легату стало страшно. А Курион продолжал, подбирая слова, будто вспомнил сейчас о своем таланте оратора. ‒ Поведай жене и сыну, когда он вырастет, что пал я как истинный римлянин. Что я отдал жизнь за них. Что я любил их. И что я буду их ждать в царстве Плутона, где снова смогу их обнять. - Пропретор! Да что вы... ‒ вновь попытался вразумить Куриона старый легат, у которого перехватило дух от ослиного упрямства Скрибония. ‒ О, Минерва, Юпитер, вразумите неразумного! Я не для того до седых волос дожил, чтобы увидеть как молодой дурак решил поиграть в героя! - Это приказ, Рулл! ‒ сухо отчеканил Курион, не желая выслушивать очередную тираду легата. Для себя он уже все решил и даже оскорбления и срыв старого легата воспринимал со стоическим безразличием. ‒ Мой долг погибнуть с теми, кого я погубил и этой ценой купить жизни тех, кого еще можно спасти. - Это глупость, а не приказ, пропретор! Твой долг не погибнуть, на радость врагам, а выжить и отомстить! Мы оба выживем, мы оба вернемся и отправим всех пустынников к Плутону вместе с их лошадьми, женщинами и детьми! ‒ никак не унимался легат, тратя драгоценное время, которое неизбежно утекало как песок из разбившихся часов. Рулл не хотел бросать пропретора и теперь не слушал даже приказов. ‒ Так что хватит валять дурака и играть в героя, Курион, садись на коня и вперед! - Нет, Рулл, это не глупость, а расчет. Нам не уйти всем вместе, эти чесоточные нас догонят и перебьют. Их тут больше нашего, они быстрее. Они обойдут нас и будут преследовать как диких зверей. Ждут они этого, ‒ трезво прикинул ситуацию Курион. Из этой рощицы плохо было видно бушевавшее сражение, больше было слышно кровавое пиршество Марса. Но даже так пропретор смог набросать простенький и рабочий вариант. ‒ Рулл, пойми, если мы сделаем по-твоему, то погибнем оба. А если я соберу людей и отвлеку нумидийцев ты выживешь и отомстишь за меня и всех, кто здесь пал смертью храбрых.       Старый легат сначала пытался спорить, не желая, чтобы Курион пал храброй, но глупой и ненужной смертью. Но пропретор был неумолим. Да и времени было мало, чтобы предаться роскоши спора. Нумидийцы не прекращали натиска. Пусть он поутих, но пустынники как стервятники терзали римские порядки. Вихрь атак сменился ловкими выпадами и укусами. В рощицу постоянно затаскивали раненых воинов, где наспех накладывали повязки. С противными, сочными звуками, смешанными со стонами, вытаскивали стрелы из ран. Когорты, остававшиеся снаружи, медленно вжимались в нее теснимые неприятелем. И теперь даже старый легат видел, что пора действовать, иначе спор продолжится уже у паромщика. - Хорошо, будь по-твоему, Курион, пусть Марс благословит тебя. Для меня было честью служить под вашим началом, пропретор. Я буду молить Юпитера о том, чтобы мы снова встретились в этом мире или в Элизиуме, ‒ после долгих споров Рулл подчинился, видя что переубеждать пропретора бесполезно. Да и в плане его был какой-то смысл и старый легат был готов рискнуть.       Рулл нехотя вскочил на коня наместника Африки. Курион в это время с мечом и щитом пытался личным примером воодушевить воинов, поднять их на последнюю битву. Гордо выпрямившись шел Скрибоний к теснимым нумидийцами воинам. Он вспоминал славные дни, как шествовал так по улицам Рима с Клодием и Антонием, ведя бедноту. Бесстрашно встречая банды продажных люмпенов и одураченных плебеев. Его не пугали дубины, кинжалы и камни, как и сейчас его почти не пугали свистящие стрелы и дротики. Не было рядом только ни Антония, ни Клодия, ни Фульвии. Но Курион был здесь и он хотел встретить свою судьбу достойно. - Доблестные сыны Рима, я здесь и я остаюсь с вами! Эти коварные предатели, эти варвары заманили нас в западню! Они думают, что римляне, некогда втоптавшие самих пунийцев в эти пески, сдадутся?! Они думают, что дрогнем, что побежим, что будем молить о пощаде! Но они просчитались, доблестные сыны Рима, мы погибаем, но не сдаемся! ‒ лязг мечей и копий, свист стрел и песка не могли сдержать Куриона. Сейчас его голос подобен был грому, что разрывал облака, что катился по рядам вокруг. Легионеры, что думали бежать или пали духом вновь загорелись. Страх в сердцах менялся яростью, а злость в людях Курион разжигать умел. ‒ Так покажем, братья, чего стоит римский солдат! Не думайте о матерях и женах, что будут оплакивать вас, заставьте рыдать их жен, их детей и матерей! Пусть на своей пирушке они вместо вина нахлебаются своих слез и подавятся ими! Выше, поднимите выше наше алое знамя и обагрите его кровью врагов! Во имя Рима, дадим им такую битву, что сам Марс снизойдет ее посмотреть!       Скрибоний был оратор, который всегда прорабатывал свои речи. Но сейчас слова сами рвались наружу, посылаемые самим сердцем. И слова эти были подобны искрам, рассыпавшимся по сухой траве, по вязанке хвороста. Воины Куриона, прикрывшись щитами от шквала песка и стрел, пошли в атаку под звуки труб. Да, не все солдаты отринули страх, не все в строй вернулись. Но Куриону было достаточно и нескольких сотен подле себя. Центурионы и опционы, услышав речь Скрибония, заталкивали отвалившихся и бегущих солдат обратно в строй. Вновь сплотились отряды в единый кулак. Побитый и поцарапанный он был готов взметнуться, ударить в последний раз.       Холмы, что занимали пустынники были крутыми и выглядели непреодолимыми. Сами нумидийцы уверовали в их неприступность. Явно ждали они, что римляне или дрогнут, или ломанутся назад к Баграде. Довольные кровавым уловом всадники подъезжали к холму за пополнением и снова мчались нести смерть в римские ряды. Но никак не ждали они, что римляне ринутся на холм стройными и организованными рядами. Скрибоний, прикрываясь щитом, шел одним из первых, прокладывая дорогу знаменосцу, что гордо держал знамя с волчицей. Воодушевленные и жаждущие крови легионеры неумолимо и быстро шли вперед. Их было немного, чуть больше тысячи и каждую минуту смерть вырывала кого-то из их рядов.       Копья свистели над головами, подрезая гребни и стуча о римские щиты. Падали, сраженные, шедшие впереди легионеры. Одно из копий ударилось в щит Куриона, заставив его пошатнуться, но пропретор устоял. Рухнул рядом подкошенный молодой солдат, которому стрела пронзила шею. Но все ближе и ближе были нумидийские конники и вот теперь их прижали к холму. Теперь легионеры были в своей стихии. Полетели в поганых всадников редкие пилумы, а затем заблистали гладиусы, сея смерть уже сред пустынников. Растерявшиеся нумидийцы пытались ускакать, другие бросились с лошадями на крутой склон, но покатились точно под ноги жаждущих мести и крови легионеров.       В это время Рулл, собрав около тысячи воинов рванул, что было мочи к дороге, по которой они пришли в злосчастную долину. Римские всадники отгоняли нумидийских конников, расчищая дорогу пехоте, что отступала, построившись "черепахой". Под плотно сомкнутыми щитами нумидийские стрелы и копья были им не страшны. Да, варвары пользуясь пылевой бурей обошли их и перекрыли путь к отступлению. Но пустынников тут было от силы четыре сотни и вот на них со всей силой обрушился легат, пытавшийся вывести часть войск из ловушки. Таким образом всадникам все же удалось ускользнуть из западни, а легкие пешие воины были растоптаны редкими римскими конниками и добиты, смяты подошедшими легионерами. Коварный царь нумидийский рассчитывал, что все римляне побегут обратно к реке, но просчитался, не ожидая такой отчаянной и самоубийственной дерзости от Куриона.       Нумидийцы не могли держать сразу два римских удара. Им казалось, что все кончилось, что битва выиграна. Римляне либо сдадутся, либо падут под их железным и песчаным вихрем. Но легионеры дрались отважно, невзирая на потери шли в атаку. Самоубийственный порыв Куриона приковал к себе значительные силы нумидийцев. Воины, надменно стоявшие до того на холме, теперь либо бросались наутек, либо пытались сдержать поднимающийся красный прилив, который грозил утопить их в крови.       Пришел черед пустынному воинству затрещать по швам. Одновременного удара они сдержать не могли. Воины Куриона, топча павших нумидийцев все же взошли на холм. Развернулось потрепанное, пробитое стрелой и обагренное кровью красное знамя. Ликующие и ободренные победой легионеры быстро перестроились, заняв оборону. Уже праздновавшие победу и собиравшиеся делить добычу пустынники получили обидный удар. Ярость вскипела в жилах нумидийцев, а глаза запылали огнем и они с утроенной яростью ринулись на позиции Скрибония.       Разрозненные отряды обрушились на уцелевших римлян, подобно хаотичным волнам, бьющимся о скалы. Не было ритма, плана, хитрости. Осталась лишь безумная ярость и жажда крови. Воздух разрывал свист стрел и дротиков, их лязг о тяжелые красные щиты и редкие стоны раненых. Сам Марс с сыновьями будто спустился на поле брани, насыщаясь кровью и упиваясь страданиями, закусывая выпущенными внутренностями. Отряды Скрибония редели с каждой минутой, каждый миг кто-то падал, подкошенный копьем или сраженный мечом пустынника. Но римляне стояли и их красное знамя заставляло нумидийцев бросаться в бой, не считаясь с потерями. - Смотрите, храбрые воины, смотрите как трещат их ряды! Вот что значит сила Рима, римского легионера, его смелость, доблесть и воля! Пусть теперь попробуют нас выбить отсюда, пусть утонул в собственной крови, пытаясь сюда залезть! ‒ пытался организовать грамотно оборону и подбодрить солдат Курион. Голос оратора уже потихоньку срывался и садился, но все же подогревал, раздувал угасающий огонь в сердцах солдат.       Можно было уйти с холма, попытаться отступить, обойдя нумидийские построения. Но Курион понимал тщетность этой попытки. Бежать от Летуса, не зная дороги было бесполезно. А сейчас все шло впервые за последние дни так, как хотел Курион. Воины Рулла пробились через заслон и спешно, но организованно покидали долину. В других частях долины нумидийцы добивали либо пленили тех, кто обратился в бегство, струсил, или же был ранен. И сейчас их разрозненные отряды растерялись, не зная гнаться ли им за Руллом или бить Куриона.       Пришел черед нумидянам биться на склонах холма. Теперь на пустынников сыпались редкие пилумы и трофейные копья. Знаменосец все сжимал обагренный кровью и пробитый парой копий стяг, к которому отчаянно рвались нумидийцы, желая втоптать в песок ненавистное знамя. Теперь римляне сражались на своих условиях, выставили стену щитов и позволили разрозненным пустынникам биться об железные ряды легиона. Атаки нумидийцев напоминали отчаянные, но тщетные удары растопыренными пальцами по несокрушимой стене. Их разрозненные отряды не могли организовать единый, сокрушительный навал. Раз за разом один десяток врезался в римские щиты и насаживался на клинки и копья, а второй отходил назад.       Но силы их таяли, словно воск под пламенем свечи. Медленно, но неотвратимо смерть собирала урожай. Один за другим падали легионеры, захлебываясь своей кровью, либо пораженные странным, не наносящим ран оружием, от которого воины впадали в ледяное оцепенение. Потихоньку сужались когорты Куриона, вжимаясь друг в друга, сам пропретор вынужден был отбиваться мечом и щитом. Силы понемногу покидали легионеров, поганое солнце делало свое черное дело и даже речи Скрибония лишь немного придавали легионерам сил. Нумидийцы же не унимались и продолжали атаковать с утроенной яростью, бросая отряды с других холмов. Всадникам приходилось зачастую спешиваться, не все могли на конях влетать на склон.       Пронзив горло варвара и отпихнув его ногой, Курион быстро вытер брызнувшую на лицо кровь и окинул взглядом поле брани. Внизу под холмами на земле, пропитавшейся кровью лежали сотни павших легионеров. Пустынных варваров тут погибло все же меньше, их замотанных в тряпки тел было не столь много и те в основном у подножия холма Куриона. Внизу уже ходили малые отряды, собирая трофеи и поднимая раненых, видел он и пару верениц пленных, видимо отставших от него и Рулла и вынужденных сдаться. Но главное, что его идея сработала, легат увел несколько отрядов и лишь несколько конных групп преследовали его к реке. - Командир, нам не выстоять, давайте отступать! ‒ предложил зажимавший рану на руке центурион, что уже не в силах был держать тяжелый щит. - Нет, мы останемся здесь и здесь примем свой последний бой! ‒ громогласно, хотя голос уже садился, провозгласил Скрибоний. Он понимал, что им не уйти. Их слишком мало, нумидийцев слишком много и они практически в окружении. Оставалось лишь сражаться до последнего, надеясь забрать с собой побольше врагов.       Вновь засверкали мечи и засвистели копья. Порой среди оружия пустынных воинов мелькали и клинки иного толка: зловеще переливающиеся фиолетовым, они казались обманчиво легкими, почти невесомыми, но разили римских солдат с пугающей неотвратимостью. Получив копье в грудь, свалился раненый центурион. Пал и аквилифер, пораженный зловещим клинком. Курион еле сдерживал напор пустынника с кривым мечом, укрывшись красным щитом так, что его пятки вонзились в землю. Жизненные силы медленно оставляли пропретора, и лишь отчаянный выпад верного легионера, пронзившего нумидийца сбоку, спас его в тот миг от неминуемой гибели.       Сбросив со щита истекающего кровью врага, зажимавшего рану, Курион посмотрел вперед. На мгновение не поверил пропретор своим глазам и подумал, что жар и коварное солнце насылают на него мираж. Но, вытерев заливавший глаза пот, Скрибоний разглядел шагах в пятнадцати от себя знакомую фигуру в синем плаще. Это лицо Курион узнал бы из мириад других, даже в предсмертном бреду. Тот, кто еще недавно клялся ему в верности и помогал. Не верил он, что предатель Массива лично явился на поле боя. Коварные, змеиные глаза пустынника уловили изумленный взгляд Куриона, а руки покрепче сжали кривой меч. - Все сражаетесь, господин Курион? Полно, сложите оружие и вам сохранят жизнь, ‒ с насмешкой произнес Массива, напрягая голос. Раньше в нем была лишь лесть, но теперь знал Курион, что это был не мед, а змеиный яд. - Ты! Я сложу оружие! Сложу его прямо в твоей поганой туше! Я вырву и сожру твое гнилое сердце! ‒ гнев и ярость охватили уставшего Куриона. Легкие раны забылись, а глаза налились кровью. Скрибоний и слышать не хотел больше этого голоса, лишь крика умирающего предателя желали его уши.       Схватив покрепче гладиус и прикрывшись щитом, Скрибоний забыл о дисциплине, забыл о соратниках оставшихся в строю и резко рванул на Массиву. Ему хотелось лично расправиться с мерзавцем, который уже погубил тысячи римлян и возможно погубит еще столько же. Одним сокрушительным ударом щита Курион сбил с ног нумидийца, оказавшегося между ним и Массивой. С глухим треском костей и сдавленным стоном тот рухнул на землю. Нумидийский предатель не торопился, поднимая изогнутый меч, чтобы встретить врага. Один взмах и рухнул клинок на щит Скрибония, остановив рвущегося в бой пропретора. - Мой царь хорошо заплатит за вашу голову, господин Курион. Я рад, что вы сами преподносите ее в мои руки! ‒ сквозь скрежет клинка о щит прошипел Массива, прижимая Куриона к земле. Пропретор был измотан долгой битвой и лишь жажда мести придавала ему сил. - Клянусь Марсом, я убью тебя! Слышишь подлый мерзавец, я убью тебя! ‒ прокричал, проревел Курион как израненный лев, не желая уступать ни шага. Пропретор, уже почти примирившийся с неизбежным, вдруг ощутил яростный, обжигающий прилив жизни. Не ради самой жизни, но ради возможности увлечь за собой в царство Плутона этого мерзавца..       Сдерживая напор нумидийца, Скрибоний попытался проткнуть Массиву гладиусом из-за щита. Однако пустынник хорошо знал этот прием и без труда отошел и ударил пропретора по открывшейся руке. Курион еле успел заметить свою ошибку, что была порождением ярости. Едва успел он развернуть свой клинок навстречу нумидийскому. С лязгом гладиус рухнул на песок, оставив Скрибония лишь со щитом и поцарапанной рукой, из которой забила свежая кровь. Пользуясь замешательством и ранением пропретора, Массива нанес еще один удар, на сей раз заставив римлянина уронить тяжелый щит, заодно поранив и его ногу. Раненый и безоружный Курион рухнул на колени, пытаясь зажать кровоточащие раны. Видя беду командира еще несколько легионеров вывалились из строя, метнувшись на помощь Скрибонию, но путь преградили новые нумидийцы. - Пропретор, лучше бы вы сдались. Вы уже мертвы и все, кого вы сюда привели тоже! ‒ хвастливо произнес Массива, подходя к свалившемуся на колени Куриону. Скрибоний со стонами боли через сжатые зубы зажимал раны на груди и руке. Нумидиец же торжествующе навис над истекающим кровью римлянином неторопливо прицеливаясь для последнего удара. ‒ Было приятно послужить вам, господин.       Курион уже свыкся с мыслью о неизбежной гибели, мысленно он уже попрощался со всеми, кого знал и любил и готов был посмотреть в лицо смерти. Но умереть так, от руки подлого предателя, что погубил его, оставил его сына сиротой, как и детей его храбрых, несчастных воинов? Умереть под ножом изменника, который будет жить, пока тысячи римлян будут здесь лежать пищей для стервятников да червей? Будь над ним любой другой нумидиец, да хоть и царь Юба, Курион принял смерть, устав от ее ожидания. Но сейчас огонь запылал в глазах Скрибония. Холодеющее тело вновь загорелось, а сердце забилось сильнее, требуя крови.       Массива же неторопливо целил мечом в шею свалившегося пропретора, подбирая идеальный удар. Он желал одним махом снести голову Куриона, дабы все было аккуратно и ровно. А дальше чуть обработать и в таком виде преподнести дар Юбе за богатую награду. Уже слегка витая в своих мечтах, предатель замешкался и Куриону этого хватило. - Если я и умру... То только после тебя! ‒ собрав остатки сил прошипел сквозь сжатые зубы пропретор. Схватив окровавленной рукой горсть раскаленного солнцем песка, он резко метнул ее в глаза Массивы. Даже повязка не защитила пустынника, который взревел от своей боли и принялся махать мечом перед собой наобум, словно ослепленный Полифем.       Курион, превозмогая боль, откатился от слепо машущего мечом нумидийца к тому месту, где под телом павшего легионера тускло блестел его верный гладиус. Скользкие от крови и дрожащие от ярости руки уже не так держали тяжелеющий меч. Он чувствовал, как силы покидают его, как мир начинает понемногу плыть перед глазами. Но ненависть, жгучая ненависть и ярость держали его умирающее тело, требуя крови. Не сейчас, пусть Летус подождет и получит в дар не одну, а две души. Опираясь на гладиус, пропретор волевым усилием поднялся на ноги, готовясь к последнему бою. Поднять щит сил уже не было и Курион ринулся вперед.       Массива уже более менее протер глаза и держа кривой меч в руках изготовился к бою. Да, по ноге стекала кровь, пропитывая пустынные одежды, но это было терпимо и предатель был полон решимости довести дело до конца. - Слишком живучий ты попался! Может все же сдашься сам? Наш царь пообещал сохранить всем жизни! ‒ с некоторой усмешкой предложил Массива, смотря на истекающего кровью Куриона, которому и жить оставалось не больше получаса, а то и меньше. - Верить тебе? Я утащу тебя за собой в Тартар, подлый предатель! Вместе к паромщику пойдем, ‒ бросил в ответ пропретор, поднимая меч и готовясь к атаке. Даже его голос слабел и не был таким звучным как в начале боя.       Массива, взбешенный неуступчивостью Куриона, ринулся на него, яростно вращая кривым мечом. Первый удар прошелся в паре пальцев от лица Скрибония, второй чиркнул по гребню, заставив пропретора зашататься и отступить. Нумидиец, сам несколько измотанный боем, махал своим клинком двумя руками, надеясь задавить умирающего противника, утопить его бесконечным шквалом атак. Третий удар со звоном снес пластину с лорики хаматы и звучно скользил по железным кольцам.       Натиск нумидийца практически не ослабевал, а Курион мог лишь отступать и уклоняться, ловя кривые удары своим доспехом, но так было не выиграть. Изловчившись, Скрибоний подловил Массиву после очередного взмаха и резко влетел в него плечом. Неповоротливость тяжелого римского воина впервые сыграла на его стороне и от удара нумидией пошатнулся, едва не выронив меч. Секунда и сверкающий гладиус сочно врубился в плоть, будто в разделываемую тушу животного. Вопль нумидийца разлетелся по всему холму, но для Куриона то была музыка. Из едва не перерубленной руки выпал меч и Массива, до того самоуверенный схватился за рану, зовя на помощь своих воинов. Но Скрибоний был неумолим и ударом локтя свалил предателя на землю.       Почувствовав вкус крови, Курион отложил свой меч, прыгнув коленями на свалившегося нумидийца, впечатав его в песок. Бушующая ярость затмевала взор и лишала разума. Скрибоний был подобен дикому зверю, желая собственноручно порвать предателя на куски, как рвали на части вакханки Пенфея. Не успел Массива опомнится, как на его голову со звоном обрушился шлем Куриона. Каждый глухой удар отзывался в ушах Куриона музыкой. Он слышал, как с хрустом ломаются кости под шлемом, чувствовал, как горячая кровь брызжет ему на руки, видел, как ненавистное лицо превращается в кровавую маску. Но то было лишь начало мести. Курион с яростью схватил нумидийца за горло, да так что ткань затрещала, а второй рукой стал бить Массиву в лицо, впечатывая, вдавливая его в череп. - Подохни! Подохни! Подохни уже наконец, отправляйся к Оркусу! ‒ хоть кровь хлестала из ран, Курион забыл о боли, о ранах. Звериная ярость, такая будто в него вселился Марс придавала невероятных сил. На Массиву обрушился шквал ударов. Скрибоний слышал хруст, не зная, ломается это лицо нумидийца или его собственный кулак. Предатель если сначала и пытался закрыться, то после третьего удара и нескольких выбитых зубов обмяк и Курион без сопротивления превращал ненавистное лицо в кровавое месиво. Неясно уже было, где выбитые глаза, где вдавленный ударами нос, а где беззубый после избиения рот. Заляпанный кровью врага и, заливая его собственной кровью пропретор унялся лишь после трех десятков ударов и с победным ревом вонзил лежащий на земле меч точно в его подлое сердце. ‒ О, Марс, прими эту скромную... Жертву.       Двоедушный пустынник был мертв, но и сам пропретор ненадолго бы его пережил. И вот когда ярость схлынула, насытившийся кровью и местью Скрибоний оглянулся. От его отряда почти ничего не осталось, вокруг кружили фигуры в темных одеждах, что постепенно расплывались в бесформенные пятна. Лишь несколько уцелевших римлян стояли вокруг красного знамени, изодранного копьями и стрелами.       Курион с десятком ран свалился на колени, не в силах больше сражаться. Вся долина и склон холма были щедро усеяны павшими римлянами. Вместе с ними в смерти встретились немногочисленные нумидийцы, единой вереницей отправляясь в царство Плутона. Скрибоний чувствовал, как жизнь вытекает из него, будто вино из прохудившейся в нескольких местах бочки. Очи уже смыкались, размывая мир в тумане. Кисти рук и стопы онемели и это ощущение поднималось по телу, стремясь поглотить Куриона. Он чувствовал холод, столь неестественный в столь жарком месте. С последними силами он взглянул на расплывающееся, тающее солнце. Пусть оно улыбнется ему в последний раз. Сердце билось все тише и хрипящий от боли пропретор вложил его последний удар в два слова. - Прощай, Фульвия...