Croatian swamp

      fjaka — понятие, употребляющееся в Хорватии, «недеяние» — полное нежелание и неспособность куда-то спешить, совершать действия, к чему-то стремиться, временное состояние, чаще всего посещающее в летнюю полдневную жару: вроде частичной потери сознания, когда перестаешь ощущать время и пространство, себя в них, и уж точно не способен ни на какую продуктивную деятельность.       — Uhvatila me fjaka, — говорит хорват.

***

      — Я сдаюсь, — Лука лениво растягивается на шезлонге в зарослях дикого винограда. — Сил нет даже пешки поднимать.       Иван насмешливо улыбается: Лука играет в шахматы из рук вон плохо, и все попытки сделать его своим партнером пропадают зря. После чемпионата мира игроки сборной наконец-то получили законный отпуск, и семейства Модричей и Ракитичей наслаждаются отдыхом на острове Хваре — «самом солнечном острове Адриатики, на котором 349 солнечных дней в году», как любезно напоминают туристам красочные рекламные проспекты.       Уютная белая вилла в колониальном стиле на самом берегу Адриатического моря утопает в зелени огромного сада, скрывавшего её от глаз посторонних. Жены с детьми с утра уехали на материк, чтобы отдохнуть в аквапарке: пляжи на острове галечные, и не очень подходят для детских ножек.       А Лука и Иван с утра играют, или, вернее, пытаются играть в шахматы, лениво валяясь в тени.       Тишина летнего дня нарушается оглушающим треском цикад. Жаркий влажный ветер приносит с собой аромат лаванды, сосновой смолы, пожухлой травы, пыльной горечи, приятно пахнет нагретым морем и солью. Голова словно хмелеет от сладковато-горьковатой какофонии ароматов. Над головами бездонное синее небо без единого облачка. Какая-то птица парит в свободном полете, да в просвете между деревьями видно, как по слепящей лазурной поверхности моря скользит белый парусник. Гнетущая жара и кипящее солнце навевают дремоту, опаляя тело нестерпимым зноем. Иван перебирается от жары в гамак глубже под деревья. Наступает fjaka — то возвышенное состояние, при котором человек не стремится ни к чему. Лука тоже закрывает глаза, полностью отрешаясь от реальности.       Голова кружится от прикосновения твердых, но таких нежных рук по обнаженной коже. Он слышит звук расстегивающейся ширинки, чувствует судорожное пожатие пальцев, стягивающих с него джинсовые шорты вместе с нижним бельем. Низ живота тянет от напряжения, тело прошибает лёгкая дрожь. Бережно сдвигается кожица до конца вниз, рот скользит по члену, дуя на головку, язык слизывает тягучую капельку смазки. И член дрожит от влажного тепла, набухая, заполняя податливый рот. Волна удовольствия поднимается к горлу, заставляя с шумом всосать в себя горячий воздух. Лука старается не толкаться в узкое горло, хотя чертовски хочется; лежит, не двигаясь, и у него лишь мелко подрагивают бедра. Губы то расслабляются, то снова сжимаются. Юркий язык ласкает головку, посасывая, вылизывая, словно леденец, потом находит пульсирующую венку и давит на неё, чертит тонкую линию от верхушки члена до основания и обратно. Лука приглушенно стонет, прихватывая жесткие короткие волосы, надавливает на затылок, направляя, задавая нужный темп, вынуждая двигаться быстрее.       Лука облизывает пересохшие губы, потом срывается, подаваясь бедрами вперед, начинает вдалбливаться в податливую глотку, мошонка хлопает по колючему подбородку, головка члена упирается в ребристое нёбо. Он неожиданно толкается до самого горла. Ещё пара быстрых движений, и Лука кончает прямо в рот, не сумев сдержать стона и вздрагивая от пережитого оргазма, выкрикивая невнятно:       — Иванко!       Мыслей в голове нет никаких, только сердце колотится где-то в глотке. Через какое-то время он с огромным трудом разлепляет веки, тут же щурясь от яркого света, пытается понять, где он и что с ним случилось. Потом резко подскакивает с шезлонга. Шорты застегнуты, на них спереди виднеется мокрое пятно. Иван спит в гамаке, разморённый полуденным зноем, на боку, лицом к Луке, в спокойной и расслабленной позе, и спит, видимо, уже давно.       Лука почему-то не испытывает стыда, почти жалеет, что это был всего лишь сон. Он с жадным любопытством вглядывается в спящего Ивана, любуется на потрескавшиеся от зноя губы, пытаясь представить, каково это — почувствовать их на своем члене, и горячие тягучие волны расходятся по всему телу. Лука непривычно молчит остаток дня, как-то смущенно посматривая в сторону Ракитича, и что-то серьезно обдумывает.       Постепенно, сменяя дневной зной, наваливается вечерняя прохлада. Сгущаются мягкие летние сумерки, на террасу виллы вливается свежий воздух, он несет из сада ароматное тепло, цветы прячутся в темноте, деревья теряют свои привычные очертания, словно растворяясь в тёплой дымке. Ракель и Ваня, совершенно измученные дневной поездкой, отправляются в спальни вместе с детьми.       Тёмное облако заволакивает небо, но на террасе достаточно светло, и донельзя изумленный Иван смотрит, как Лука встает перед ним на колени и произносит хриплым шепотом:       — Можно, я сделаю тебе минет?