the greedy boy talk

Выделяться в девятнадцать лет — нормально. Нормально краситься к кроваво-красный, нормально белить лицо, нормально наносить чуть больше макияжа, чем «натурально» и «заметно», нормально вычурно одеваться и слушать музыку на пластинках. Впервые влюбиться в девятнадцать, конечно, поздновато, но все еще нормально. Плеваться в девятнадцать кровью, чувствовать корни цветов, рвущих гортань, и острые крылья бабочек — нет. Конпимук белоснежным призраком в кровавой короне бродит по улицам, быстрым, размеренным шагом, и никогда не поднимает глаз; всегда будто бы куда-то спешит, от кого-то убегает: сколько осталось времени? Когда алые — он уверен наверняка в их цвете — бутоны полезут сквозь запястья и ребра, когда бабочки разорвут глотку и вырвутся наружу, на солнечный дневной свет? Иногда это были гвоздики, иной раз — розы. По вечерам, когда становилось совсем больно, грустно и плохо, Мук любил представлять их махаонами — царскими бабочками. А на деле же… никто толком не знал, что это было. Может, какой-нибудь совершенно не романтичный рак легких или обыкновенная простуда, отличающаяся от всех предыдущих только силой болей, но отчего-то Бэм знал — не простуда. Возможно, причина тому — красные лепестки, то ли в крови, то ли в приевшейся вонючей краске для волос, а может, это их натуральный пигмент. Какого еще цвета могут быть цветы, взращенные на безответной любви в кровавой почве? Они же там только таким и питаются, верно? Он туже затягивает чокер, выше подворачивает дизайнерские брюки, оголяя лодыжки, красит в яркий губы, потому что так они оттеняют теперь завсегдатый бордовый оттенок на языке. Отчаянней чистит зубы, пьет больше воды и пачками глотает мятные конфеты. Не перестает взвешиваться, смотреть в зеркало и крепко обнимать себя, ненавидя свое тело по вечерам, потому что и не любимо, и предает. О некрасивости кричать тяжело, Конпимук не дурак, у него со зрением все в порядке, — остается жалеть себя беспричинно или не жалеть вовсе. Изнуряющие тренировки с утра до вечера и забитый календарь — так легче, это помогает забыться. Но чем хуже становится, тем вычурней он выглядит; сплевывает бутон, сбривает молодой росток из-под бедровой кости, матерится и кусает до крови губы, а на утро надевает голубые линзы. Чистые, как небо. Наверное, это в какой-то момент становится слишком заметно или слишком нагло, потому что Чебом перехватывает его в коридоре за локоть, долго смотрит в глаза — выражение нечитаемое, губы поджаты, две родинки на левом веке, красивые, аккуратные. Бэм глухо сглатывает, едва заметно морщит губы и молчит. — Ты в порядке? — В полном. Югёма не видел? Им качает головой предупреждающе, и Бэм знает, что если не разберется с этим сам — Чебом сделает. Этого нельзя допустить правильно? Чебом все равно не сможет повлиять на ситуацию как-либо, он лидер, да, конечно… На чувствах не поиграешь — это в девятнадцать знать стоит, но не с опыта. Никогда с опыта такого лучше не знать, а Бхувакуль знает — пробовал? Очевидный провал. Прикусывает пухлые розовые губы, улыбается семи-широко, кивает и гордо разворачивается. Спина прямая, осанка строгая — он умеет держать себя в руках. Колени подгибаются, когда одну из них пронзает живым шипом, и Бэм может только надеяться, что Им уже далеко отсюда: за поворотом, двумя, а может, даже за дверью. Его где-то должен ждать Ёнджэ, пускай торопится к нему; видимо, так правильно. Вперед по коридору, и он думает, что цветы должны быть красивыми. Например, лидер всегда приносит очень красивые, нежные, главное — светлые, — незабудки Чхве. Отчего-то Бэму кажется, что Ёнджэ даже не знает названия этих цветов — да ему и зачем? Они не грызут его изнутри, его что кусает, так это губы Чебома, — Мук хмурит ровные, идеальные брови, — и то, наверное, очень нежно. Когда не кровит, все нежно. Он знает, что не должен плохо думать ни об одном из них, знает, что должен уважать, любить и заботиться об их отношениях так же, как заботился бы о каждом из них по отдельности, но это тяжело; ох, как же это тяжело. Не жалеть себя, не думать о том, сколько еще это продлиться, как долго судьба и флора будут пытать его этими красными, красными, грязными розами. Или гвоздиками. Или махаонами — все одно. У зала его ловит Ким. У парня черные волосы и почти такие же темные озабоченные глаза. Он смотрит на Бэма взволнованно и немного испуганно, заглядывает тому в глаза, понимает с полукивка и бросается на шею — на долю секунды, потому что не может не, потому что знает историю, потому что был рядом, когда все началось, потому что лучший друг, но через мгновение отстраняется и широко улыбается. Крошит шутку, другую, рассказывает историю, смеется привычно громко и показывает новое движение танцев. Муку нравится. Югём хватает его под руку и ведет в зал, или на улицу, или куда-нибудь еще, в место, о котором Бэм и не догадывается пока, потому что друзья лучше, и в девятнадцать это знать стоит — друзья лучше любовников, друзья лучше влюбленностей. — У меня для тебя пластинка есть. Всё окей будет. — Спасибо, Гёми. /// Со стороны псевдо-гостиной, где зависают Ёнджэ, Чебом и Джексон, слышны звонкие, от стен отражаемые «eaaasyyy!». Звучат так привычно и так естественно, что Ёнджэ расслабляется, Джексон смеется, а Чебом позволяет себе осторожно улыбнуться, надеясь, что они и правда такие настоящие.