the greedy boy talk

Темно. На часах около пяти утра, но зимой в этом городе практически круглые сутки кромешная темнота. На самом деле, к этому ещё можно привыкнуть, к ледяному морозу — куда сложнее. Он кусает за нос, заставляя кутаться глубже в шарф, царапает щеки, заставляя морщиться и жмурить глаза, в надежде спасти от обморожения зудящие веки. Хуже всего, конечно, всему остальному: лицо можно спрятать под как минимум тремя разными предметами одежды, а замерзшие в перчатках и карманах пальцы уже никуда не денешь. Ну, а когда никаких перчаток нет, а на ногах — спортаки, то на исходе минут сорока ожидания, скорее всего, ни погода, ни температура уже не волнуют. Честно? Изначально горящего и искрящегося, Чебома уже ничего не волнует. Глаза красные, нос — земное представление эволюции звезды, прошедший через все цвета видимого спектра, о пальцах давно можно забыть — возможно, именно поэтому Им и не трезвонит по всем известным ему номерам в попытках разобраться — пальчики едва двигаются (а телефон давно вырубился, вонзая один из самых болезненных ножей в спину). Ситуация — дерьмо. Зато погода лучше: холодно, как на последнем кругу Ада, зато краси-ииво! Небо темное, но горизонт — розоватый, а немного выше танцует Большая Медведица, тоже красивая. Некоторое время Чебом наблюдал за ней, а сейчас кажется, что за сорок минут она успела развернуться на добрый десяток градусов. Он не знал, правда ли это. Он же не знал, почему все еще здесь и почему (какого, блять, черта) тот, кто вызвал его сюда, все еще не здесь. Логически, — Им морщит нос, подскакивая с полдюжины раз на месте и яро растирая ладони друг о друга, — его никакие обязательства на месте не держат. Брат за брата? К чёрту, Чжинён сам нарушает святое правило: «Чебо-ооомм, заб-бери-ии меня, пожа-жавлуйста,» — к черту! Носком ботинка, где все пальцы уже давно склеились в одну большую ласту, скучающий Им выводит на промерзшей земле едва различимое: «к черту». Его дома постель теплая ждёт, между прочим, — если быть честными, то и Чжинёна ждала, часов так до двух ночи ждала, честно, преданно, с большими глазами на двери и ужином — на столе. А потом сообщение, еще кое-как различимое, а через полтора часа звонок. — Быстро же ты. — Ты не… сп-пишь? И как Чебом мог ему, пьяному, объяснить? Прекрасно зная, что нормальный-адекватный-не пьяный Чжинён сам обо всем в секунду бы догадался? Возможно, прежде чем реагировать и срываться из дома, следовало разъяснить, что Им и не судит, и не злится: со всеми бывает, ничего страшного. Буквально, каждый может сорваться, ну, хотя бы праздновал, а не спал с кем-то, правильно? Но он приехал так, молча, по простой просьбе. Телефон у Чжинёна, скорее всего, включен, да только Имов отключился: двадцать девять звонков выдержал, раз в десять больше гудков прослушал и это мерзкое, мерзкое, каждый раз сладким, спешащим, родным голосом «а? Это Чжинён, перезвоните обязательно, я, возможно… перестань! *смех* Сейчас занят, да. Спасибо, будьте аккуратны!» Им помнил, как они записывали это. Сейчас хотелось, чтобы записали что-нибудь погрубее, такое, что наверняка расстроило бы и заставило бы собраться да рвануть обратно, досыпать. Настроение на нуле и ниже, зато небо чистое, — отмечает про себя снова, запрокидывая голову — разминает зудящую затекшую шею. Думает, что снег с ветром сейчас были бы совершенно некстати, и хоть где-то ему повезло. Хорошая ночь, на самом деле, да только морозная больно: снег утром наверняка будет приятно хрустеть под подошвами. Если Чебом не замерзнет до этого времени, обращаясь в красно-синего снеговика в человеческий рост; ну, мало ли, и здесь повезет? Был бы красивый. Глазки-пуговки, дурацкая черная шапка, синяя ветровка — надо же было догадаться, — да рваные на коленях джинсы — модник. Кроссовки, возможно, утащут, если отобьют от морозной земли. Чего не хотелось, так это обращаться здесь: какой-то грязный, Богом забытый двор, ни площадки, ни сада, — здесь дети-то вообще водятся или только тусовщики типа новопосвященного Чжинёна? Если честно, он думал позвонить в парадную, постучать по дверям лестниц и даже пульнуть камень-другой в окна нужного этажа, но он, к сожалению, оказался недостаточно хорош на телефоне, чтобы получить номер квартиры. Вроде, спрашивал, а четкого ответа от Пака так и не получил, — ни странно ли? В его состоянии, наверное, нет. Либо боится, либо прячется, либо совсем пьяный. Чебому особенно нравилось первое, потому что хоть оправданно было, да только стоять надоело. Лучше бы выполз, — шмыгает носом, — смело признал бы поражение, ошибку, и все такое. Было бы больше похоже на него, чем вот это вот всё. Из-за незнания о гостях тусовки, он не мог даже позвонить кому-нибудь из друзей с агентства: узнают, что там была хоть одна девчонка — выгонят. Пошел бы туда Чжинён, не будь там девушек? Ни за что, — повторяет Им мысли часовой давности, и не жалеет, что никому не звонил. — Чжинён-аа… — в воздух густым облаком тёплого пара. В нём можно было греть руки какое-то время назад, а сейчас они либо покрылись коркой льда, либо второй кожей — не зря же Дарвиновская эволюция, правда? — в общем, воздух этой температуры пальцы обратно больше не отмораживает. Резкий, бьющий по холодным вискам писк заставляет резко опустить голову затем только, чтобы цепким взглядом впиться в парадную дверь в абсолютно тугом, почти желейном ожидании. Выходит, едва переставляя ноги, какая-то сильно накрашенная дурочка. За ней, громко хихикая, мальчик, не старше Чебома, цепляется одной рукой за маленькую ладошку девочки, второй — за дверь, в стремлении не упасть, видимо, — черт их, тусовщиков, знает. Чебом кривится, но устремляется к ним моментально, крепко хватаясь за плечо пацана — девушку не трогает, грубо да и не стоит её пугать, наверное. — Ты, — насколько разумно выражаться короткими предложениями? Голос, сейчас громкий, звучит подозрительно хрипло, а голова от каждого звука пульсирует, стремясь разломиться спелым арбузом. — Чжинёна знаешь? Джуниора? Он поднимает голову, встречаясь с прохладным взглядом своим, мутным и плавающим, и хихикает пуще прежнего. — Мне кажется, я… — икает, улыбается смущенно и снова смеется, — Тебя знаю… — Очень сомневаюсь. Мальчик щурится ещё какое-то время, смотря в упор на хмурого Има. Он, на самом деле, не мог его знать. Во-первых, Чебом убедился, что в этом пригороде сейчас нет никого из знакомых. Во-вторых, они еще не дебютировали, а значит его наверняка не мог знать кто-либо с улицы. Сто процентов, нулевая вероятность провала, — и все равно сердце ёкнуло, когда парень выдал свою полупьяную, дрожащую фразу. — Ладно! — Чебом старается не морщиться слишком заметно, когда чужая рука хлопает по плечу, наоборот, улыбается выразительно и не сводит колючего взгляда с чужих глаз. — Да? — Наверху твой Дж-…Джунён. Одиннадцатая квартира, … да только н-не думаю, что есть смысл, — и все-таки икает снова. Им давит раздражение, — Подниматься к нему. — Почему? — С-спит давно. Удачи-и? — Спасибо за помощь, — отзывается. Не провожает взглядом, рывком приближаясь к панели набора циферок возле двери, но так и замирает там, в смятении: узнав, что Чжинён заснул, он почувствовал расслабление такой силы, как будто все эти сорок минут обмерзал не из-за мороза или тупого страха за парня: если не выходит, может, уже сам ушел? Может, выгнали, он свалился где-нибудь за углом в сугроб, а Им не заметил? Но он спит, наверху, в тепле, — сомнительная компания, правда, огромный минус, но не в его положении жаловаться. Теперь Чебом не мог только решить, действительно ли он был спокоен и даже — немного, крохотное чуть-чуть, — рад, или все-таки зол. Потому что хотелось быть злым. Два коротких однотонных «бип» — похожи на них с Чжинёном, еще с полдюжины у горла сидящих гудка, и чей-то хриплый раздраженный голос грубо выплевывает в трубку короткое «кто?». — Джуниора сбросьте. — О, а ты Чебом? — голос заметно оживился, несмотря на то, что все еще не спешил открывать дверь. Пьяные нотки слышались и у него, возможно, даже немного побольше, чем у испарившегося с девочкой паренька, зато этот явно был постарше. — Да, мы знакомы?.. — Чжинён пару слов обронил, а так нет, — он замолкает, то ли ожидая ответа от Чебома, который морщится и ничего более говорить не собирается, то ли переваривая информацию и решая, отпускать ли Джуниора с первым обратившимся. — Я Джиён. — Я счастлив, дверь открой. — Какой грубый, — он звучит года на четыре старше, а ведет себя, как ребенок, — думает Им, совершенно не задумываясь о чужом имени, хотя и боялся считанные минуты назад, что наткнется на знакомого. — А вот и не открою, мерзни там. — А Чжинёна!.. — гудок обрывается. Чебом отчаянно стонет и так же тоскливо толкает ботинком дверь. Холодно, грустно, одиноко, любой человек на пути — жуткий грубия, Чжинёна никто не спускает, и хочется домой, под одеяло, — он громко выдыхает и борется с желанием опуститься задницей прямо на промерзлую землю; а что, хуже все равно уже некуда. Тихо. Солнце медленно поднимается где-то у горизонта и грязных улиц — до крыш многоэтажек, стенами окружающих двор, еще не добралось. Чебом опирается спиной о стену рядом с дверью, запрокидывает назад голову и прикрывает глаза. Несмотря на то, что технически утро началось часа три назад, на улице все еще никого. Это, наверное, хорошо, — будь здесь кто-нибудь, может, выуживать Чжинёна было бы сложнее. Да элементарно ошиваться подле чужого подъезда в течение часа наверняка показалось бы странным окружающим, но — нет — все мирно. Никого нет. Чжинёна нет тоже, — хмуро отмечает Им, и в то же мгновение громко пищит дверь, распахиваясь на Чебома, а оттуда неловко вываливается Пак. — Осторожнее!.. О. — А? — пауза. Чебом отталкивает от себя дверь, потирая ушибленное предплечье, а Чжинён все это время вертится на месте, глупо глядя по сторонам и обнимая себя за плечи — он в пальто, но до этого, похоже, действительно спал, а выбираться из кровати на мороз — то еще наслаждение. Уж Им-то знал не со слухов. Спустя сравнительно недолгое время и добрые полтора поворота, его узнают, и Чжинён громко, радостно восклицает что-то мятое и смутно напоминающее «Чебом!». Он морщится. — Не ори, дурак… — Им режет полметра между ними, сначала бережно касаясь ледяными руками лица младшего, обводит подушечками чужие скулы, касается краешком большого пальца губ Пака и после все-таки наклоняется ближе. Джуниор жмурится, довольный как кот, приоткрывает рот, абсолютно счастливый неожиданному появлению Чебома, и даже остается в той же странной, расслабленной, доверительной позе. У Има глаза — узкие щелочки, нос чуть-чуть сморщен, а сам внимательно принюхивается, вздыхает и отстраняется. — Боже, как на тебя не похоже. Чжинён дует губы и плаксиво стонет, грустными глазами облизывая старшего. Расстроенный, с абсолютно сильно зудящей головой, он обвивается длинными сильными руками вокруг плечей Има, обвисая на нём сонной ношей. — Хочу домой-ййй, Чебом-аа, — хнычет. Им улыбается, обнимая его в ответ, но отвечает устало и хмуро, наигранно недовольный. — Последние сорок минут это совсем не так выглядело, не находишь? — Пожалуйста? — Ты идти-то можешь? — Конечно! — и он ступает вперед, практически не качаясь, потому что какое-то время спал. Наверное, поэтому, — думает Чебом, надеясь, что дело может быть просто в низком уровне алкоголя в крови Чжинёна; вдруг он просто с друзьями чай пил здесь, а не все остальное? Потому что чай с друзьями Им готов был с радостью простить — наверное, — ведь социализация — это клево, особенно учитывая их будущую карьеру. Наверное. Он хмыкает, срывается с места и, поравнявшись с Джуниором, подхватывает его на руки.